Читать книгу "После тяжелой продолжительной болезни. Время Николая II (адаптирована под iPad)"

Всемирный конфликт произошел, во-первых, из-за того, что политическую историю планеты определяла конкуренция нескольких империй. Соперничая между собой за территории, сферы влияния, стратегические пункты, рынки сбыта и источники сырья, империи привыкли полагаться прежде всего на «жесткую силу». С ее помощью они захватывали колонии и побуждали «слабые» страны к подчинению. Когда интересы двух игроков сталкивались, возникало напряжение.

К началу XX века возникло несколько серьезных конфликтов различного масштаба.

Самым воспаленным являлась франко-германская вражда, наследие войны 1870 года. Во Франции наиболее влиятельной политической силой была партия реванша, готовившаяся вернуть Эльзас и Лотарингию с помощью оружия. Новой войне мешало лишь явное индустриальное и военное преимущество быстро развивающейся Германии.

Но оно тревожило две другие империи – Британскую и Российскую. Первую – потому что опоздавшая к колониальному разделу молодая Германская империя приглядывалась к британским владениям. Вторую – потому что Берлин покровительствовал Австро-Венгрии, а Габсбургская империя соперничала с Российской за первенство на Балканах. Новый участник большой имперской игры, Япония, урегулировав противоречия с Россией по «дальневосточному вопросу», с беспокойством наблюдала за германской активностью в Китае, где немецкие войска оккупировали важный порт Циндао, и в Океании, где флот кайзера захватил несколько архипелагов.

Другим фактором, «работавшим на войну», стало естественное последствие имперского соперничества – гонка вооружений. В каждой из стран-конкурентов возникли военно-промышленные комплексы – могущественные индустриальные и финансовые группы, благополучие и выживание которых обеспечивалось военными инвестициями. Всякое политическое обострение оборачивалось для военно-промышленного капитала новыми выгодными заказами. Заинтересовано в развитии вооруженных сил, разумеется, было и военное командование. Высший генералитет и владельцы оружейных концернов соединялись «по интересам» в могущественные группы влияния.

В Германии негласным лидером «милитаристского лобби» был Густав Крупп, предприятия которого выпускали боевые корабли, пушки, подводные лодки, стрелковое вооружение – одним словом, всё необходимое для войны. В 1910 году Крупп стал инициатором создания «Пангерманской Лиги» (Alldeutscher Verband) – общественного движения, ратовавшего за увеличение военного бюджета и размера регулярной армии.

Завод Круппа в Эссене

В Англии ту же роль играли два оружейных гиганта: «Армстронг-Уитворт» и «Викерс». Во Франции три: «Шнейдер-Крезо», «Рено» и «Ситроен».

Но нас, конечно, больше всего интересует Россия.

Здесь тоже сработал общий закон формирования военно-промышленного комплекса, согласно которому наилучших результатов добиваются монополии. В первом десятилетии двадцатого века бесспорным вождем всего «военного блока» индустрии являлся Алексей Путилов. Руководимый им синдикат, производивший артиллерийские орудия, военные корабли, боеприпасы, получал огромные заказы от государства.

Новая индустриальная эпоха вывела на первый план «нефтяной вопрос». Империя, имевшая ограниченный доступ к основному источнику топливного сырья, неминуемо проигрывала в геополитической борьбе. Так завязался еще один узел противоречий и возникло еще одно могущественное лобби, нефтяное, тесно связанное как с правительственными верхами, так и с военно-промышленным комплексом. В случае России это, собственно, была всё та же путиловская группа, поскольку разносторонний Алексей Иванович распространял свою деятельность и на эту сферу предпринимательства. В 1912 году он основал «Русскую генеральную нефтяную корпорацию», которая владела контрольным пакетом акций большинства отечественных нефтепромышленных компаний.

К этому времени ключом к «нефтяному вопросу» уже стал Ближний Восток, где начали обнаруживать невиданные запасы ценного сырья. Там российские интересы столкнулись с британскими и германскими. «Англо-Персидская нефтяная компания» (будущая «Бритиш петролеум») активно осваивала залежи в Иране и Ираке, но в Персидском заливе стремилась закрепиться и Германия, пользуясь своим политическим влиянием в Османской империи.

«1913 год прошёл в трудах и борьбе за нефтяные запасы, – вспоминает Черчилль, в то время первый лорд Адмиралтейства. – Мы полностью уверились в нефти как едином источнике энергии для большинства кораблей флота».

В конце концов Россия и Англия договорились о разделе сфер влияния в Персии и о совместной разработке нефтяных богатств, но англо-германские переговоры шли туго, в обстановке взаимного недоверия. Дело в том, что «Дойче банк» финансировал строительство Багдадской железной дороги. Если этот проект осуществился бы, немцы не только получили бы доступ к нефтяным залежам Месопотамии, но и проложили бы удобный и дешевый путь в Индийский океан, минуя Суэцкий канал, контролировавшийся британцами и французами.

Еще одной причиной, по которой правительства некоторых стран-участниц конфликта стали склоняться к идее войны, была внутренняя нестабильность.

Искушение «восстановить гражданский мир, затеяв войну» в значительной степени определило и непримиримость Австро-Венгрии, которой нужно было удерживать единство своей распадающейся «лоскутной империи», и неуступчивость России, где начались рабочие волнения масштаба, сопоставимого с 1905 годом. В не менее сложной внутриполитической ситуации находилась Британия, от которой в критические июльские дни 1914 года в первую очередь зависело, начнется ли война. Если бы Лондон заявил о нейтралитете, в Париже и Петербурге не решились бы доводить дело до окончательного разрыва с Веной и Берлином – силы были бы неравны. Однако в Ирландии назревала гражданская война между националистами и лоялистами (сторонниками короны). Обе стороны активно вооружались. Министрам пришло в голову, что неплохо бы направить всю эту массу возбужденных мужчин в ряды королевской армии – пусть лучше сражаются с немцами.

Сложившаяся система военно-политических союзов не оставляла шансов на то, что конфликт будет двухсторонним, как предыдущие европейские войны семидесятых годов – между Францией и Германией или между Россией и Турцией. С 1882 года существовал альянс Берлина и Вены: в случае войны «центральные державы» обязались выступить единым фронтом. В 1893 году сформировалось аналогичное франко-русское единство, к которому позднее присоединилась Британия.

При таком разнообразии горючего материала не мог не грянуть колоссальный взрыв. Причин для войны накопилось множество. Не хватало только повода.

Мировая война могла начаться и раньше. За предыдущее десятилетие несколько раз проскакивали искры, и глобального взрыва не происходило только из-за того, что какая-нибудь из конфликтующих сторон считала себя пока неготовой к решительному противостоянию. Эти «фальстарты» вошли в историю под названием «кризисов».

В 1905–1906 году произошел Танжерский кризис, в ходе которого Германия помешала Франции установить протекторат над Марокко. Момент был выбран с расчетом на то, что главный союзник французов, Россия, крепко увязла на Дальнем Востоке и помочь Парижу не сможет.

В 1908 году разразился упоминавшийся ранее Боснийский кризис, где столкнулись интересы Австро-Венгрии и России. Последняя опять-таки не могла позволить себе держаться твердой позиции, поскольку еще не оправилась от последствий проигранной войны и внутренних мятежей.

В 1911 году Германия с Францией вернулись к подвешенному «марокканскому вопросу», причем на сей раз дошло до военно-морских демонстраций. Вмешательство Англии заставило немцев отступить, но сильно ухудшило отношения между этими двумя державами, что сыграет роль в событиях 1914 года.

Вполне мог разрастись во всеевропейскую войну и большой балканский перераздел территорий 1912–1913 годов, если бы российской дипломатии удалось сохранить Балканский союз и направить его против Австро-Венгрии, но внутренние противоречия между молодыми странами оказались сильнее балканской солидарности.

Тем не менее Балканы остались самым проблемным регионом Европы. Здесь и случилось происшествие, запустившее цепную реакцию событий, которые быстро стали необратимыми.

В маленькой, по тогдашним понятиям третьестепенной стране Сербии существовала уже поминавшаяся националистическая организация «Черная рука», мечтавшая о создании единого государства южных славян. Этот проект оказался под угрозой, когда стало известно, что будущий австрийский наследник Франц-Фердинанд, который вот-вот взойдет на престол (Франц-Иосиф был стар и дряхл), намерен сделать «двуединую» империю «триединой», предоставив новые права славянским народам. В ходе подготовки к этому преобразованию эрцгерцог должен был посетить недавно присоединенную Боснию, что неминуемо вызвало бы там подъем проавстрийских настроений.

Боснийские боевики, связанные с «Черной рукой», нанесли упреждающий удар: 28 июня 1914 года убили Франца-Фердинанда в Сараево.

Сначала мир отнесся к этому инциденту безо всякой тревоги. С семейством Габсбургов вечно происходили какие-то трагедии, и мало кто представлял себе в точности, где вообще находится Sarajevo. Больше всего жалели супругу эрцгерцога, попавшую под одну из пуль террориста.

Но австрийское правительство решило, что ужасное злодеяние, осужденное всей Европой, дает шанс перекроить сферы влияния на Балканах, оккупировав Сербию, – расследование быстро пришло к заключению, что ниточка тянется в Белград. (Предводитель «Черной руки» Димитриевич, тот самый, что в 1903 году участвовал в убийстве короля Александра, теперь возглавлял сербскую разведку.)

Прежде всего австрийцы обратились за поддержкой к Берлину – и получили «карт-бланш» на любые действия. Имея подобную гарантию, они выбрали предельно жесткую линию давления: предъявили Сербии ультиматум с заведомо неприемлемыми условиями, спешно стягивая войска к границе.

В это время в Петербурге с визитом находился французский президент Пуанкаре, уроженец аннексированной Лотарингии и лидер реваншистского движения. Он призвал царя к твердости. Николай воевать не хотел, но на него давили со всех сторон. Военные убеждали, что при российских расстояниях и слабых коммуникациях нужно на всякий случай провести хотя бы частичную мобилизацию – иначе страна будет не готова к нападению австро-германских войск. Руководители дипломатического ведомства говорили, что бросить Сербию в беде – значит поставить крест на всей балканской политике. Император колебался.

Сербское правительство тоже не хотело войны – убийцы эрцгерцога действовали без санкции сверху. Белград принял все условия ультиматума, кроме одного, совсем уж нетерпимого, которое попросили обсудить в Гаагском международном суде.

Австро-Венгрия, пока единственная страна, правительство которой было настроено милитаристски, придралась к этой проволочке и начала мобилизацию. Все еще оставалась надежда, что дело ограничится локальной армейской демонстрацией, но 28 июля империя объявила Сербии войну.

Агрессивность австрийцев побудила Николая все-таки начать частичную мобилизацию. Царь и кайзер обменялись телеграммами, уверяя друг друга в миролюбивости, но генералы торопили обоих: терять времени нельзя.

Эрцгерцогская чета

В этот момент всё висело на волоске – Париж и Петербург ждали, что решит Лондон. После колебаний Британия заявила, что не допустит немецкого ввода войск в Бельгию (стало известно, что план германского генштаба предполагает вторжение в эту нейтральную страну).

Немецкое командование потребовало от кайзера решительности. Раз уж война неизбежна, нужно быстрее нанести удар, чтобы выиграть кампанию, пока противник не развернул свои силы.

Тридцать первого июля Берлин ультимативно потребовал от России остановить мобилизацию, что было уже невозможно. Назавтра, первого августа, последовало формальное объявление войны. В течение нескольких дней к ней присоединились Франция, Англия и Австро-Венгрия.

В дальнейшем мир поделится на два лагеря. На стороне «центральных держав» будут сражаться Турция и Болгария; на стороне Антанты – Бельгия, Сербия, Черногория, Япония, позднее – Италия, Румыния и США. Под ружье встанут 70 миллионов человек. Кровавая лихорадка унесет двадцать миллионов жизней, а затем даст осложнения, которые будут еще тяжелее первоначального заболевания и растянутся до 1945 года.

Первой жертвой всемирной пандемии станет российское государство.

Часть вторая
24 «часа»

В самом начале первого тома, говоря о том, что «записанная», то есть более или менее известная, история цивилизации составляет лишь крошечную часть существования человечества, для наглядности я использовал хронометрическую метафору: если представить всю биографию вида Homo sapiens, все двести тысяч лет как одни сутки, то получится, что Древний Египет появился полчаса назад, а все события русской истории укладываются в девять минут.

Сходный принцип подачи материала кажется мне уместным и для описания агонии государства, созданного Иваном Третьим во второй половине пятнадцатого века и распавшегося в 1917 году при Николае Втором. Только мы увеличим временной масштаб, чтобы отчетливей видеть важные детали: представим всё последнее царствование как одни сутки. Каждый следующий год будет как один час. До гибели остается всё меньше и меньше времени; в полночь стрелки замрут, пульс государства остановится.

Мы увидим, что время двигалось неравномерно, скачками. Развитие болезни, вернее болезней, погубивших государство, то ускорялось, то замедлялось. Были относительно спокойные, то есть скудные на события годы, были и годы совершенно бесконечные, когда страну лихорадило.

В авторскую задачу не входит изложение всех знаменательных происшествий эпохи. Рассказывая о каждом из 24 «часов», я буду в начале очередной главы коротко упоминать о ключевых событиях мирового и национального уровня, а затем, уже подробнее, останавливаться на фактах, имевших непосредственное отношение к заглавной теме.

На ум приходит и другая, не медицинская аллегория. Тикает механизм бомбы, идет каунтдаун: остается 24, 23, 22 мгновения. Взрыв чудовищной силы всё ближе, всё неотвратимей…

Тысяча восемьсот девяносто четвертый год

Этот «час» у нас очень короток, поскольку молодой царь вступил на престол по кончине усопшего в Бозе родителя лишь в октябре.

В это время внимание мира приковано к двум событиям. На Дальнем Востоке творится нечто удивительное: страна Япония, доселе считавшаяся малозначительной и полудикой, с поразительной легкостью одерживает победы над огромным Китаем. В ноябре войска микадо захватывают важный порт Люйшунь. Это будущий Порт-Артур, который Россия на свою беду отберет у японцев.

В декабре во Франции арестован капитан Дрейфус, этнический еврей. Он обвинен в том, что шпионит на Германию. «Дело Дрейфуса» обострит и без того воспаленные отношения между Берлином и Парижем, расколет не только французское, но и – шире – европейское общество, спровоцировав подъем антисемитизма и активизировав «правых», но одновременно сплотив и «левых».

В России, помимо смены верховного правителя и его спешного, полутраурного бракосочетания с принцессой Алисой Гессенской, в конце года происходит только одно эпохальное событие: открывается первый сегмент Транссиба – железнодорожное сообщение между Челябинском и Томском.

И.В. Гурко

Сравнительно мелким, но в то же время знаменательным эпизодом была декабрьская отставка Иосифа Гурко, героя турецкой войны, считавшегося одним из столпов империи и занимавшего важнейшую должность варшавского генерал-губернатора.

Генерал, человек грозного и крутого нрава, высокочтимый еще дедом новоиспеченного монарха, слишком напористо повел себя с молодым царем, которого считал мальчишкой. Ко всеобщему изумлению, робкий, застенчивый Николай впервые проявил твердость: отрешил этого безусловно ценного администратора от должности.

«Увольнение Гурко – это был первый случай проявления этой стороны характера его величества», – записывает Витте, которому предстояло со временем испытать на себе неприязнь царя к чересчур волевым соратникам.

А в общем и целом, как писалось в древних летописях, «бысть тишина велика». Стабильность еще держалась, и казалось, она пребудет вечно.

Тысяча восемьсот девяносто пятый год

Главными событиями этого года – с нашей, сегодняшней точки зрения – были два великих свершения: братья Люмьеры показали первое кино, «Прибытие поезда на станцию Сиота», а Вильгельм Рентген открыл излучение, позднее названное его именем. Однако современников, разумеется, в первую очередь занимала политика. В ней доминировали события империалистического толка, шел азартный и кровавый раздел мира.

Франция завершила покорение Мадагаскара. Италия вторглась в Абиссинию. Япония, победив китайцев, получила «свободу действий» в Корее и немедленно устроила там переворот, свергнув и убив королеву Мин.

В России на поверхности ничего особенно заметного не случилось, но наметился сдвиг в общественном настроении.

В январе новый царь произнес свою первую «программную» речь – ту самую, в которой призвал общество отказаться от «бессмысленных мечтаний» о народном представительстве. Подобные декларации обычно дают обратный эффект. Пассивные оппозиционеры так и остаются пассивными, но активные понимают, что сверху перемен ждать нечего, и переходят от мечтаний к действиям.

В конце осени молодые интеллигенты марксистских взглядов создали подпольную пропагандистскую организацию «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».

В мемуарах одного из участников движения, Бориса Горева-Гольдмана (во времена сталинского террора, разумеется, расстрелянного), очень живо, с юмором описана атмосфера того времени.

В Петербурге существовали две отдельные группы марксистов: «литераторы», они же «старики», во главе с помощником присяжного поверенного В. Ульяновым почтенного 25-летнего возраста, и «молодые» – совсем желторотые студенты-технологи, прозванные за боевитый нрав «петухами». У первых были идеи, у вторых – энергия и технические средства (например, ротатор для печатания листовок). Когда обе группы соединили усилия, дело задвигалось, но всех сдал полиции агент Охранки зубной врач Михайлов.

«Группа “молодых” соперничала со “стариками” в количестве связей на фабриках и заводах, а главные связи доставлял именно Михайлов, смеявшийся над излишней осторожностью и поражавший всех той “храбростью”, с какою он, не боясь полиции, завязывал знакомства среди рабочих. Поэтому им очень дорожили, и лишь впоследствии, когда Михайлов “провалил” своих покровителей, они, уже сидя в тюрьме, поняли, где был источник его “бесстрашной” готовности рисковать», – пишет мемуарист.

Основатели «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (сразу видно, кто станет вождем)

Пусть попытка возродить борьбу потерпела неудачу, но это было предзнаменование того, что «великая тишина» скоро закончится.

Тысяча восемьсот девяносто шестой год

Из событий мирового значения можно выделить три. Все они приходятся на весну.

В марте, к изумлению западного мира, итальянская армия со всеми своими пушками и скорострельными винтовками терпит сокрушительное поражение в битве при Адуа, разбитая абиссинцами, которые были вооружены кремневыми ружьями и даже луками. Эфиопская колониальная агрессия заканчивается для Италии крахом. Одновременно это успех для российской имперской политики: русские, тоже искавшие способ утвердиться в Африке, помогли негусу Менелику II поставками и отправили к нему военных советников.

Но на другом участке империалистического соперничества, в Персии, по российским интересам нанесен чувствительный удар. Первого мая религиозный фанатик застрелил в тегеранской мечети шаха Насер ад-дина, который ориентировался на Петербург и враждовал с Лондоном. Новый шах будет дружить с теми, от кого можно получить больше денег (и британцы в этом отношении окажутся привлекательнее русских).

Самым важным в исторической перспективе, однако, было событие мирное. В Афинах после перерыва в полторы тысячи лет возродились Олимпийские игры. Значение этой инициативы отнюдь не ограничивается спортом. Олимпийское движение даст старт новой, отрадной тенденции в развитии человеческой цивилизации – международному сотрудничеству в чем-то нехищном, неагрессивном (в кои-то веки). Мирный олимпийский огонь окажется долговечнее и жизнеспособнее огня, изрыгаемого пушками.

В России 1896 год памятен прежде всего ужасной майской трагедией, случившейся в Москве в ходе коронационных торжеств.

На огромном Ходынском пустыре, расположенном на окраине древней столицы, приготовили «праздничное угощение для народа» – как это делали и раньше, в 1856 году при коронации Александра II и в 1883 году при коронации Александра III. На поле поставили шатры и балаганы, столы с сувенирными кружками, бесплатными булками, пряниками, пивом.

Организаторы не учли, что из-за развития промышленности и притока рабочих рук московское население значительно увеличилось. На поле собралось чуть ли не полмиллиона человек. Опыта управлением подобными скопищами у полиции не было. К тому же на месте народного гуляния после недавней промышленной выставки остались незарытые ямы.

В какой-то момент толпа рванулась за подарками, и началась чудовищная давка. Она длилась всего четверть часа, но за это время затоптали насмерть почти 1300 человек.

Ходынка. В. Маковский

Если речь о «бессмысленных мечтаниях» вбила клин между новым императором и Обществом, то Ходынская трагедия нанесла серьезный удар по репутации монарха и в глазах народной массы. Несчастье в момент коронации было сочтено дурным предзнаменованием. Кроме того, в отсутствие неподцензурной прессы, власти не могли удержаться от соблазна «не выносить сор из избы» – попытались сделать вид, что ничего такого уж страшного не произошло. Не было отменено пышное празднество во французском посольстве, а назавтра на месте побоища как ни в чем не бывало состоялся военный парад. Всё это не могло не вызвать возмущения в городе, потрясенном случившимся.

Во внешней политике произошло два вроде бы невинных события, каждое из которых в конечном итоге будет иметь серьезные последствия.

Во-первых, был подписан секретный договор с Пекином о строительстве железной дороги в Маньчжурии, то есть было положено начало русской экспансии в Китае, что через несколько лет приведет к войне с Японией.

Во-вторых, император совершил европейский вояж, приведший к неожиданному результату.

Большое турне нового государя не замышлялось как политический демарш. Сначала Николай посетил Вену и Берлин, но там все проходило в рамках обычных протокольных мероприятий. Зато во Франции царя повсеместно встречали с таким энтузиазмом и ликованием, что в глазах всей Европы это выглядело демонстрацией полного единства, хоть император и уклонялся от комментариев по поводу франко-германской вражды.

Конвенция об оборонительном союзе в случае германской агрессии была заключена еще Александром III, однако сохранялась в строжайшей тайне (Николай узнал об этом договоре, только взойдя на престол). Однако Франции этого было мало – она нуждалась в публичной поддержке России, чтобы укрепить свои международные позиции. Именно так и был воспринят визит Николая в мире. «Главным последствием поездки государя было всенародное оповещение о франко-русском союзе», – пишет Ольденбург. Французы переиграли неопытного русского монарха, чему способствовала и внезапная кончина министра иностранных дел князя Лобанова-Ростовского, который должен был сопровождать царя, но умер накануне исторической поездки.

Обозначилось главное европейское противостояние: Берлин-Вена с одной стороны, Париж-Петербург с другой.

Во внутриполитической жизни было по-прежнему тихо, но уже не так безветренно, как в предшествующие годы.

Хоть пропагандистов из «Союза освобождения» к лету всех выловили (они успели выпустить только 13 листовок), но питерские рабочие, изнуренные нищетой и тяжелыми условиями труда, понемногу становились активнее.

В конце мая в Петербурге забастовали текстильщики. Их требования были совершенно немарксистскими: чтоб им оплатили «царские выходные» (во время коронационных торжеств предприятия не работали) и сократили трудовой день, продолжительность которого достигала четырнадцати часов. Волнения продолжались целую неделю и приняли такой размах, что правительство пообещало законодательно сократить рабочее время до одиннадцати с половиной часов. Беспорядки утихли, но это было только начало. Питерский пролетариат впервые ощутил свою силу.

Въезд Николая в Париж