Читать книгу "Шофёр"

Глава 13

О том, что он теперь жених, Сергей узнал от Пахомовой, когда проведывал Дмитрия Степановича. Старик Травина не узнал, приняв молодого человека за своего бывшего командира, всё порывался встать и отгладить несуществующий штабс-капитанский мундир. Пришлось дать двойную дозу успокоительного, чтобы угомонился.

На ночь Кольцова осталась в комнате Травина, а утром вытащила из шкафа парадную рубаху, заставила надеть новые, едва разношенные штиблеты и потащила на Варсонофьевский. Молодой человек на короткое время почувствовал себя комнатной собачкой, на которую нацепили ошейник, но возражать пока не стал. Лена в постели вела себя раскрепощённо, насчёт женитьбы сразу успокоила, заявив, что ей и одного мужа вполне хватает, и обещала накормить превосходным обедом – пока что минусов в их отношениях Сергей не находил.

– Глаша такого поросёнка делает, ты свои пальцы не оближешь, а откусишь, – сказала девушка. – Но только в час дня, а до этого будь паинькой, изобрази из себя моего воздыхателя. Ну там ласковое слово скажи, взгляд страстный брось, тётя Яна тогда от меня на время отстанет. А ещё сегодня у нас Протазанов будет из Межрабпрома, обещал с собой привести актёров из нового фильма «Закройщик из Торжка». Я ещё не смотрела, говорят, очень смешной. Ты ведь любишь кино?

Сергей пожал плечами, немые чёрно-белые фильмы были наивными и наигранными, но за неимением других – вполне сносными. От актёров требовали определённой внешности, контрастной, чтобы она выделялась на плёнке из серых интерьеров, поэтому мужчины подводили тушью глаза, красили волосы в чёрный цвет и подчёркивали губы тёмной помадой – использовали чисто женские уловки, но в жизни в большинстве своём оставались нормальными людьми.

До дома Лацисов молодые люди добрались пешком – ночью прошли грозы, размыв грязь на булыжных мостовых, город очистился, заблестел, да и погода установилась солнечная и тёплая, по-настоящему летняя, как и должно быть в начале августа. Старательно обходя лужи, Сергей и Лена разговаривали обо всяких пустяках. Она рассказывала, как учится в университете и как им жилось после революции, когда её отец поначалу пропал, а потом появился, он – как придумал прицепить немецкое магнето к советскому мотоциклу и лежал в психушке. Тему гражданской войны и особенно то, что было до неё, Травин старательно обходил, к тому же история про лечение в психиатрической больнице вышла смешной и неожиданно интересной. Кольцова настолько заслушалась, что чуть было не попала под извозчика на Сретенке.

– Значит, в автопробеге ты участвовать не будешь? – уточнила девушка, отряхивая сарафан.

– Чем больше вес, тем медленнее мотоцикл разгоняется и хуже тормозит, – пояснил Сергей, – это как жокей на бегах, тощим должен быть и мелким. Меня разве что тяжеловоз потянет или грузовик.

Лена смерила молодого человека оценивающим взглядом и перевела разговор на предстоящий обед. Ядвига Иосифовна Лацис была ответственным работником центрального аппарата Главлита и близкой подругой бывшей жены наркома Луначарского, а ещё членом партии большевиков с дореволюционных времён и обладателем партийного нагана. В свои сорок пять, несмотря на внушительную комплекцию и плохое зрение, располагавшие к лени, она оставалась бодрой и активной, участвовала в каких-то обществах и движениях и опекала, а точнее допекала столичные театры и кинофабрики. А ещё тётя Кольцовой любила светскую жизнь и не пропускала приёмы в советских организациях и иностранных посольствах. У себя дома она устраивала нечто вроде смотрин, где её соседи, такие же ответственные работники ОГПУ, ЦК и Совнаркома, встречались с артистами и режиссёрами, вкусно ели, от души пили и старались разговаривать о чём угодно, кроме работы.

– Ну и я там зачем? – Сергей подхватил Лену на руки и перенёс через большую, во всю улицу, лужу. – Я не актёр и не чекист.

– Я же тебе объяснила, тётя Яна хочет, чтобы я вышла замуж за нормального мужчину, а не за хлюпика навроде Пашки. Вот я тебя и покажу, пусть порадуется, она ведь, в сущности, тётка неплохая и относится ко мне хорошо, особенно после того, как папы не стало.

Травин при упоминании одного из братьев Пилявских уже рот раскрыл, чтобы сказать, что милиция поймала одного из убийц, точнее – соучастника, но тут они подошли к подъезду.

– Веди себя свободно, – дала Кольцова последнее наставление, ничуть не смущаясь постового, сидящего в холле, – не стесняйся. Захочешь на пол высморкаться или ухо пальцем почистить, так даже лучше, а то разведут буржуазные порядки, словно мы не в Советской России, а где-нибудь в Париже или Берлине. Ну вот, проходи. Тётя Яна, я не одна, со мной Серёжа!

Ядвига Иосифовна в нарядном укороченном балахоне и туфлях на низком каблуке стояла в коридоре, сложив руки на животе и поблёскивая очками.

– Без цветов явились, юноша? И правильно, пусть на Западе профурсеткам веники дарят, а то взяли моду подражать. Что это?

– Эклеры, – Травин протянул Глаше, выскочившей из кухни, бумажную упаковку. – Лена сказала, ваши любимые.

В кондитерскую он заглянул, несмотря на возражения Кольцовой, тортик или сладости отлично подходили для первого знакомства. Лена обозвала это своим любимым словом «мещанство», а потом долго выбирала трубочки с заварным кремом и по дороге слопала две.

– Как мило и современно, – Пилявская картинно всплеснула руками, – герой революционной войны и в то же время галантный мужчина. Гости будут через час, а пока, Леночка, иди-ка на кухню к Глаше, ну а вы, молодой человек, помогите Генриху Яновичу передвинуть мебель.

И Сергей помог Генриху Яновичу. Лацис сидел в кресле-качалке, курил, читал «Красный спорт», протирал лысину платком и давал ценные указания. Травин переставил тяжёлый, красного дерева буфет, собрал и раздвинул большой овальный стол, принёс от соседей дополнительные стулья, а из кладовой – табуреты. Хозяин дома решил было ещё и люстру перевесить, но тут Глаша принесла накрахмаленную белую скатерть и начала расставлять приборы. Пилявская выставила мужа в кабинет, распахнула смежные двери в гостиную, где стоял большой рояль. Его тоже надо было подвинуть ближе к окну, чтобы свет падал на ноты, а рядом поставить столик с бутылками – гостям предлагались кавказское вино, армянский коньяк и ситро. Дальше столовой и гостиной Травина не пустили, но по его прикидкам, комнат в квартире Лацисов было не меньше пяти, и уплотнять их никто не собирался.

Первый гость появился без десяти минут час, молодая супружеская пара из мрачного брюнета во френче с Красным Знаменем и блондинки с мелкими кудряшками. Блондинка тут же побежала шептаться с Леной, брюнет молча пожал руку Лацису и Сергею и налил себе коньяка. Дальше новые лица появлялись одно за другим, и за полчаса собралось человек двадцать, они пили, курили и тихо разговаривали. Судя по обрывкам долетавших фраз – о работе.

– И этот здесь, – Лена, проходя мимо Травина с тарелкой, кивнула на юркого брюнета лет тридцати с крысиным носом и зализанной причёской. – Дядин помощник, Кальманис, опять будет лезть ко мне с предложениями руки и сердца, ты его, пожалуйста, припугни, а то надоел хуже горькой редьки. И что ты стоишь букой, иди, поговори с кем-нибудь, вон хоть с Александровыми, они очень тобой интересуются.

И показала на пожилую пару, чинно сидевшую в креслах возле рояля.

Сергей двинулся было к ним, но тут появился новый гость.

– Товарищ Артузов, – Лацис подскочил к молодому ещё на вид человеку лет тридцати пяти, зашедшему в гостиную, – прошу, заходите. Опаздываете, голубчик, почти все уже собрались, только режиссёр задерживается. А где Лидия Дмитриевна?

– Приболела, – Артузов чуть отодвинулся в сторону, пропуская мужчину с усами щёточкой и добродушными чертами лица, – вот, вместо неё товарища Емельянова привёл из московской милиции. Ну да вы знакомы.

– Как же, как же, Василий Васильевич, – Лацис чуть согнулся и затряс руку Емельянова, – очень рад. Яночка, смотри, какой подарок нам Артур Христофорович сделал.

Товарищ Емельянов обошёл гостей, пожимая руки мужчинам и даже некоторым женщинам, и наконец добрался до Травина, который попытался было улизнуть, но был перехвачен Пилявской.

– А вот это Леночкин друг, Сергей Травин, – представила его Ядвига Иосифовна. – Герой гражданской войны, между прочим. Василий Васильевич Емельянов, наш начальник уголовного розыска.

– Значит, герой? – Емельянов стиснул ладонь Сергея, кивнул на значок. – На каком фронте воевали, на Карельском?

– Там, – кивнул Травин, поморщился, стараясь справиться с резким приступом головной боли.

– С вами всё в порядке? – начальник МУУРа обеспокоенно посмотрел на собеседника.

– Последствия контузии.

Емельянов понимающе кивнул и отошёл к другим гостям, а Травин перевёл дух. С начальником уголовного розыска Москвы Сергей был знаком с четырнадцати лет. Здешних четырнадцати лет – штабс-капитан Олег Травин и унтер-офицер Василий Емельянов служили в одном авиаотряде и даже в одной роте. Молодой человек бывшего сослуживца отца узнал сразу, как имя назвали, хоть тот и постарел. Но сам Емельянов, похоже, его не узнал, лет сколько прошло, да и мало ли Травиных жило в СССР.

Творческие личности появились, когда все уже расселись за длинным овальным столом. Протазанов привёз с собой актёрский дуэт, Ильинского и Кторова, снявшихся в его новой комедии «Закройщик из Торжка». Актёры сразу влились в компанию, начали наперебой произносить тосты, бегали к роялю, развлекая гостей шуточными куплетами, сам Протазанов сидел рядом с хозяйкой дома и тихо с ней беседовал. Судя по надменному выражению лица Пилявской и недовольному – режиссёра, разговор был нелёгким.

– Хорошие артисты, хорошие, – сидящий рядом с Травиным военный с двумя ромбами в петлицах отсмеялся очередному куплету, вытер слёзы платком, одним махом выдул фужер водки, – особенно вот этот, постарше.

– Кторов? – Сергей наелся, Лена куда-то снова убежала, большая часть гостей переместилась в гостиную, и он решил, что пора бы отсюда слинять. – Да, отличный парень, я с ним немного знаком, в волейбол в команде артистов играет.

Собеседник икнул.

– Волейбол – это хорошо, это наш спорт, рабочих и крестьян, – изрёк он, положил голову на ладони и засопел.

Сергей вылез из-за стола, вышел в коридор. Там возле газетного столика стоял Кальманис, помощник Лациса, и курил.

– Так ты новый Ленкин ухажёр? – спросил он, затянувшись и насмешливо глядя на молодого человека снизу вверх.

Травин достал папиросу, тоже закурил. Он стоял близко, нависая над Кальманисом, и не отвечал.

– Я ведь почему спрашиваю, – тот занервничал, – появляются тут разные личности, она ведь не пойми кого в дом тащит, а Ядвиге Иосифовне беспокойство.

– Разная личность – это я? – уточнил Сергей.

– Нет, ну я не то чтобы сказать, просто всякие люди ходят, – брюнет пытался вернуть спокойный вид, но получалось у него это плохо. – Ложечки вон пропадают серебряные.

– Руку сломаю, – молодой человек воткнул папиросу в пепельницу, положил Кальманису ладонь на плечо, слегка сжал. – К Лене ещё раз подойдёшь, пеняй на себя.

Брюнет изогнулся, кое-как высвободился, бросился в столовую, наткнулся у дверей на Пилявскую и начал ей что-то втолковывать. Та закивала, успокаивая гостя, и незаметно для него одобрительно подмигнула Травину сквозь увеличительное стекло очков. Сергей отыскал-таки Кольцову и сказал, что уходит. Лена доставала Ильинского расспросами, на молодого ухажёра отвлеклась буквально на секунду.

– Конечно, иди, – рассеянно сказала она, – ещё увидимся как-нибудь.

В этом Сергей был совершенно не уверен. Похоже, свою миссию он выполнил и больше для Кольцовой интереса не представлял.

* * *

– Странный этот молодой человек, – Ядвига Иосифовна улеглась в кровать, взяла в руки книгу. – Ты что там делаешь, Геня? Посмотри на меня, совсем бледный и глаза красные, тебе надо лучше питаться и съездить в Крым, там открыли новый санаторий.

Лацис читал журнал и отвлекаться на всякую чушь не хотел.

– И что же странного в нём? – всё же спросил он.

– Ты видел, как он сидел за столом? Прямо, словно швабру проглотил. А ел как? Аккуратно, рабочие так не едят! Он не чавкал, не вытирал лоб салфеткой, держал вилку в левой руке, а нож в правой, и делал это так, словно его с детства учили. И в беседы чужие не лез, мнение своё не высказывал. Ты меня вообще слушаешь?

– Конечно, дорогая, – Генрих Янович перелистнул страницу.

– Геня, может, он шпиён? Не может простой деревенский мужик так себя вести культурно.

Лацис вздохнул, отложил журнал. Некоторые разговоры обходились без его участия и ограничивались монологом жены и короткими дежурными репликами с его стороны, но тут, похоже, ждали именно его мнения.

– Не городи чепухи, – твёрдо сказал он. – Шпиёны, наоборот, стараются вести себя так, словно он и есть рабочий мужик на самом деле, да и вообще, этот молодой человек в таксомоторном гараже работает, что он там может разведать? Спи спокойно.

Пилявская раздражённо повернулась на левый бок, сжала губы. Она твёрдо верила в собственную проницательность, и с этим Травиным явно было что-то не то. Слишком опрятный и уверенный для представителя крестьянского сословия или пролетария, такие молодые люди были в её жизни, но совсем из другого круга и совсем в другое время. Появился в их доме непонятно откуда, закрутил роман с Леночкой, правда, на званом обеде знакомства с руководящими работниками ОГПУ наладить не пытался, но лиха беда начало, освоится, станет здесь своим, а потом и секретные данные раздобудет. Вот тогда она его и прижучит, а до тех пор – глаз да глаз. То, что она сама настояла на присутствии Травина на сегодняшнем мероприятии, Ядвига Иосифовна вспоминать не собиралась и ни в чём себя не винила.

* * *

Несмотря на воскресный день, Панов сидел в своём кабинете. Жил он одиноко, без семьи, по кабакам ходить не любил, бесцельно гулять по паркам и скверам – тоже. Единственная страсть субинспектора – театры – до обеда были закрыты, а работы и в выходной день хватало, потому что преступники не отдыхали, а грабили, убивали и воровали не покладая рук двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И статьи Трудового кодекса о нерабочих днях и ночных часах не соблюдали.

Шмалько, в отличие от субинспектора, был человеком семейным и выходной проводил с женой и ребёнком, но, зная о привычках начальства, заглянул не несколько минут в отделение.

– Выяснил? – Панов придирчиво рассматривал новую трубку. – Вижу, что что-то узнал, выкладывай.

С папиросами у него любовь то начиналась, то проходила, и тогда он снова возвращался к прежней привязанности – английскому трубочному табаку, которым торговали в кооперативной лавке на Каланчёвской площади. Прежняя трубка из бриара табачной фабрики «Габай» сломалась, а новая, американская, из кукурузного початка, была, на взгляд субинспектора, слишком лёгкой и несерьёзной. Но продавец утверждал, что такие теперь в ходу и по качеству это североамериканское изделие превосходит пенковую.

– Нашёл я их вчера, – Трофим примостился на табуретке, раскурил «Пожарские», – лежат двое субчиков в больнице Остроумова, прямо рядом с нами. Точнее, двое лежали, один остался.

– А куда первый делся?

– Вот в этом всё дело, Наум Миронович, прошляпил я его. Я ведь когда распоряжение ваше получил, начал со святого Владимира и там никого не нашёл, точнее, нашёл Фиму-лотошника, который от конвойных ещё в июне сбежал и, оказывается, в больнице отлёживался, болезнь симулировал. Ну я, как его увидел, вызвал милиционеров, они его и повязали. А я дальше пошёл.

– Слышал я про твои подвиги, молодец, Семагин доложил. Значит, в Бахрушинской?

– Да. Только пока я с этим Фимой возился, гражданин Травин их тоже искал и обнаружил. В палате лежит милиционер Денисенко, из тридцать шестого, у него с печенью нелады, а кровать аккурат рядом с гражданином Ильёй Лукашиным, к которому наш Травин и добрался. Денисенко их разговор подслушал и мне пересказал. Спрашивал Травин приятеля Лукашина, Григория Чуркина по кличке Блоха, о скрипаче, то есть гражданине Пилявском, и о тех, кто его убил, да ещё про Федьку рассказал, мол, пацан на него всё валил. И Травин этот на музыке блатной изъяснялся. А когда Травин ушёл, этот Лукашин тоже убежал, точнее, уковылял.

– Денисенко – это толстенький такой, пьёт сильно?

– Он самый, сказал мне, что с Чуркиным попытается скорешиться и что-нибудь разузнать. Вот, написал я всё, – Трофим протянул пачку бумажных листов, – полночи сидел. А теперь, товарищ Панов, отпустите с женой по прудам Лебяжьим погулять, а то видит меня, почитай, раз в неделю. Пожалуйста.

– Иди, – Панов лениво махнул рукой, – чего не пойму в твоих каракулях, завтра расскажешь, никуда от нас этот Травин не денется.

Он открыл свежий номер журнала «Прожектор» на загнутой уголком странице, положил перед собой и начал набивать трубку, тщательно утрамбовывая табак. Пряно-сладковатый запах разнёсся по комнате, так что милиционер, робко заглянувший внутрь чуть погодя, громко и с чувством чихнул.

– Тут это, – сказал он. – Ситуация.

– Какая? – субинспектор строго посмотрел на милиционера.

Тому было уже за сорок, густые пшеничного цвета усы и глубокие морщины подчёркивали простоту лица, заскорузлые пальцы с чёрными ногтями милиционер прятал за спиной. Он работал в отделении с середины лета, придя по пролетарской разнарядке со сталелитейного завода, и ещё не освоился.

– Мальчонка того, сбёг. Вы уж, товарищ начальник инспектор, прощения просим, извиняйте, только повёл я его в исправдом, как вы распорядились, значит, а он жалостливый такой, тоненьким голоском говорит: «Дядя, я кушать хочу, купи мне, пожалуйста, пирожок». Ну я и не смог против отказать, купил, значит, ему пирожок за гривенник, только протянул, а он блямс мне по коленке ногой и убёг, паразит, а пирожок тоже утащил.

– Значит, жалостливый? – уточнил Панов, на вид он совсем не был расстроен, но брови нахмурил грозно.

– Да пожалел я его, у самого четверо таких же выросли. Худой больно, не пойми где душа держится, разве мальцу можно без завтрака. Вы же сами распорядились, значит, чтобы с утра не кормили и без кандалов, а такого шустрого не удержать, юркий больно.

– Ну что же, – субинспектор поднёс спичку к трубке, разжёг табак, с наслаждением втянул сладковатый дым, – придется тебя, Евграф Лукич, наказать, преступника ты опасного упустил.

– Та какой там преступник, малец же несмышлёный.

– Это уж не тебе судить. Ты иди, а я с начальником отделения товарищем Конкиным сам переговорю, вина твоя есть, но и обстоятельства тоже в наличии. Смягчающие.

– Вот спасибо вам, товарищ Панов, а то пужаюсь доложить. Так я пойду?

– Иди, – субинспектор кивнул, дождался, когда дверь за милиционером закрылась, и отбил пальцами по столешнице фокстрот.

Глава 14

Федьке мильтон попался тупой и доверчивый, стоило рожу состроить пожалостливее да попросить тоненьким голоском, сразу купил пирог с потрохами, тут-то Косой и вырвался, кинулся под извозчика, проскочил под брюхом лошади, скинул моссельпромовский прилавок с папиросами на продавщицу и бросился бежать по Малой Остроумовской через чужие сады и огороды, дух перевёл только на Оленьем валу. А там уж беглеца ищи-свищи, Сокольники рядом, лето, считай, каждое дерево укрытие даёт. Мильтон в свисток посвистел, догнать попытался, но куда ему за Федькой угнаться.

Влившись в толпу отдыхающих, пацан почувствовал себя гораздо свободнее. Цыкнул знакомой шайке беспризорников, шныряющих в толпе, подозвал одну из девчонок лет шести в грязном платье и стоптанных босоножках, та подошла к немолодой паре и жалостливо попросила милостыню. И пока растаявшая от солнца и материнских чувств женщина копалась в кошельке, выуживая монету помельче, Косой пустил шмеля, то есть вытащил портмоне из кармана пиджака её спутника, и уже через несколько минут делился со старшим шайки добычей. Добыча была скромная, четыре рубля с мелочью, раздали её по-честному, два рубля старший беспризорник забрал себе, два отдал Косому, а мелочь ссыпали девочке на сладости.

– Может, ещё кого обнесём? – старший, пацан лет четырнадцати, важно сплюнул через отсутствующий клык.

– В другой раз, – отказался Федька.

Как ни был велик соблазн пошарить ещё по карманам у фраеров, но то там, то здесь в толпе мелькала милицейская фуражка, снова попадаться милиционерам Косой не хотел. На рубль в лавке он накупил сладостей, а вторую бумажку оставил.

Жила семья Ермолкиных на одной из Черкизовских улиц рядом с Хапиловским прудом, в одноэтажном бревенчатом доме. Прямо перед участком росло раскидистое дерево, там Федька спрятал сладости и только потом зашёл в избу. Отец по случаю выходного сидел за столом, хлебая щи, мать, замотанная бытом и трудом женщина с вечно красными руками, меняла пелёнки младшей сестре.

– Где шлялся? – отец даже в его сторону не посмотрел.

– Фараоны повязали, – похвастался Косой. – Но я от них убежал.

– Приходили они, – вмешалась мать, – про тебя спрашивали.

– Цыц, – мужчина стукнул кулаком по столу, – надо будет, ещё придут, работа у них такая. С наваром пришёл?

– Вот, – Федька положил на стол рубль, – ты не думай, я завтра ещё добуду.

– Смотри у меня, – мужчина подвинул бумажку в сторону, чтобы не запачкать, аккуратно налил в стакан водки из наполовину пустой четверти, выпил, крякнул, – дармоед, мы на тебя стараемся, вкалываем, взрослый уже, должен копейку в дом приносить, а не эти гроши. В школу когда пойдёшь?

– Так ведь лето.

– У бездельников один ответ. Сейчас доем, сымай штаны и ложись на лавку.

– Может, покормить его? – робко спросила женщина.

– Найдёт, где пожрать. Ложись, Фёдор, пока я добрый, – отец рыгнул, вытер тарелку куском хлеба, поднялся, стягивая ремень, – а то осерчаю, до полусмерти изобью.

Время Косой подобрал правильно, мужчина после еды бил несильно, и надолго воскресное воспитание не затянул, так, десять ударов кожей, это не тридцать пряжкой. Подтянув штаны, пацан вышел на улицу, отошёл за угол, свистнул. С чердака появилась голова Сеньки, младшего брата, а потом и весь брат слез по шесту.

– Принёс? – с надеждой спросил он.

– Ага, в дупле лежат. Только смотри, не показывай.

– Знаю, – важно ответил семилетний человек, – спасибо, Федя.

– С брательником поделись, не забудь.

– Как водится, – Сеня кивнул и полез на дерево за гостинцами.

А Фёдор, наоборот, полез на чердак. Там, среди ненужных летом вещей, стоял сундук, в нём лежали несколько книг, с ятями, и чистая одежда. Одежду он взял с собой, на берегу Хапиловки разделся, залез в воду, кое-как отмылся, а потом переоделся. И уже, считай, при параде направился к ресторану «Звёздочка».

На входе Косого ухватил за ухо Пётр, молча поволок в комнату. Сопротивляться было бесполезно, Федька заранее продумал, когда и что скажет про ментовку, но вот того, что он увидел внутри, Косой не ожидал. На стуле, перебинтованный, сидел Зуля и что-то рисовал на листе бумаги. Поначалу Федька ему обрадовался, Илья, в отличие от своих братьев, его никогда не бил и даже советы разные давал, но потом смекнул, что что-то здесь не то. Особенно после того, как третий брат, Павел, подошел к нему и врезал под дых. Косого отшвырнуло к стене, но упасть ему не дали, Паша ухватил пацана за ухо, достал нож.

– Будешь дёргаться, к стене пришпилю.

– За что? – просипел парень.

– За всё хорошее, гнида. Сам пришёл, даже искать не понадобилось. Сейчас Герман Осипович придёт, решит, что с тобой делать.

Радкевич появился через минуту, он напевал какую-то незамысловатую мелодию и вытирал руки полотенцем. При виде пацана офицер хищно улыбнулся.

– Сам явился?

– Как есть, – кивнул Пётр.

– Давай его поближе, – Герман уселся в кресло, закурил. – Ну что, Косой, рассказывай, как легавым в уши дул про дела наши скорбные.

– Приятель твой к Илюхе заходил, тот, который вам в лесу навалял, – осклабился Петя.

– Заткнись, – коротко сказал Радкевич. – Так что ты легавым наплёл?

– Ничего, – Федька перекрестился, попытался на колени встать, но Павел не дал, прижал к стулу ладонью.

– Грузи его, Пашка, в машину, утопишь в Яузе, – распорядился офицер.

Косой знал, что Герман Осипович шутить не будет, это не отец, который ремнём в воскресенье отходит, а потом целую неделю делай чего хочешь. Братья задушат, камнями живот набьют и в реку вышвырнут, такое Федька уже видел.

– Старуха это, – торопливо сказал он, – старуха меня сдала.

– Какая? – Радкевич сделал знак Паше, чтобы тот не торопился.

– Которая прибиралась у музыканта, она меня узнала в лавке и фараонам сдала. А те как клещи вцепились, говори, мол, кто жирного порешил, а то мы тебя в тюрьму. Ну я и сказал на того, кто Зулю побил, чтобы нашли.

– Старуха, значит. Она ведь нас не видела?

– Нет, – твёрдо сказал Павел. – Только Косого и Люську.

– А Люська где? – нахмурился Радкевич.

– Так в театре, где ж ещё. Но она в парике была и размалёванная, не узнать.

– Хорошо. Про женщину следователь спрашивал?

– Нет, сказал, не интересна ему она, – Федька понял, что пока что его не убьют, – нет у них ничего, дядя Герман, легавый меня пугал коммуной трудовой в Китае, а что под монастырь или на киче запереть не смогут, сам сказал, мол, несовершеннолетний.

– Вот выглядишь ты, Косой, дурак дураком, а слова умные говоришь. Нет чтобы молчать, теперь нам твоего приятеля искать надо, а где мы его разыщем? Зацепка бы какая была.

– Есть такая, – Косой торжествующе улыбнулся, – он ведь появился у них, отыскали.

– Брешешь?

– Вот вам крест, дядя Герман, видел его как вас. Роста он огромный, ну да Зуля знает, в плечах широкий, лицо русское, волосы светлые, а ещё назвал его легавый по имени и отчеству, Травин, значит, Сергей Олегович, на фронте воевал и контузию получил. Вот только где живёт, не упомянул.

Радкевич благодушно улыбнулся, а Паша забеспокоился.

– Как бы не мусорская шутка, – сказал он, – зачем легавый при мальце его назвал? Может, заманить хотят?

– Может быть, и хотят. Зуля, портрет готов?

Илья кивнул, охнул от боли и протянул бумажный лист, на котором изобразил нечто похожее на человека. Сходство с живым существом состояло только в количестве глаз и конечностей.

– Ты кого мне тут нарисовал, гамадрилу какую-то? – разозлился Радкевич. – Заставь дурака.

– Может, это который с хлыщом питерским приезжал? – внезапно сказал Пётр. Из всех братьев он был самый недалёкий и старался молчать, поэтому все сразу повернулись в его сторону.

– А что, по описанию подходит, рожа русская, волосы светлые, – офицер постучал карандашом по столу. – Вот Коврова и спросим завтра, а лучше Федьке покажем, да, Косой? Пашка, ты чего про старуху знаешь?

– Мы же особо не приглядывались, вон, Косой говорит, раз здесь закупается – местная она. Да и кто ж знал, что она Федьку признает, таких как он, почитай, пол-Москвы. Говорил я, Герман Осипыч, что без всех этих выкрутасов надо было музыканта трясти, а вы вон целый спектакль разыграли.

Радкевич поднялся из-за стола, не торопясь подошёл к Павлу. Тот побледнел.

– Ты борзый какой-то стал, – тихо и равнодушно сказал офицер, – перечить мне вздумал. А ведь я твоего мнения не спрашивал.

– Простите, Герман Осипыч, – Павел сжался, – чёрт за язык дёрнул.

– Ну-ну. Значит, так, дармоеды, старуху отыщем или нет, неизвестно. Если она здесь живёт, ты, Федька, побегай по округе, может наткнёшься. А нет, ну и ладно. С этим, как его…

– Травин.

– Вот-вот, с ним надо разобраться. В общем, Федька, ты беги пока, отдохни, а завтра чтобы как штык здесь был с самого утра. На глаза милиции не попадайся, ещё раз упекут, я тебя там же и удавлю, понял? А если вдруг увидишь этого Травина или старуху, проследи, где они живут, и сразу сюда. Но уже не сегодня. Держи.

Он кинул Федьке бумажку в три рубля.

– Премного благодарен, дядя Герман, – парень сунул деньги за пазуху и убежал.

Радкевич проводил его взглядом.

– Как не нужен будет, кончите. Только тихо, тюкнули по голове и в речку, без жестокостей.

– Так малец же, – попытался возразить Петя, но получил от брата подзатыльник.

Зуля что-то замычал.

– А ты, болезный, возвращайся домой и учись рисовать, – Герман вернулся за стол, хлопнул ладонью, – у нас тут не богадельня, пользу приносить надо. Вы двое, через полчаса выезжаем, приготовьтесь.

Федька вместо того, чтобы наматывать круги по узким сокольническим улочкам, купил в лавке еды, забрался на дерево, росшее на углу Ермаковской, и заработал челюстями. Дома кормили не то чтобы впроголодь, но столько, сколько после отца оставалось, так что троим братьям приходилось часто голодными спать ложиться. Хорошо хоть сейчас он при деле, может и своим кое-что подкинуть, и себе брюхо набить, а раньше совсем беда была. На дереве Косой просидел почти час, а потом слез, достал из кармана пионерский галстук и пошёл на дневной сеанс в кинотеатр «Русь», который на Русаковской улице. Попасться второй раз он не боялся, и в первый-то обошлось бы, да дворник, гнида, отомстил. И уж точно никто не будет искать пионера, они, как известно, не воруют и всем остальным детям – пример.

В кинотеатре крутили иностранный фильм «Три пройдохи», пианист за роялем играл, не попадая в ноты, но Федьку это не волновало, всего за тридцать копеек он мог увидеть другую жизнь, весёлую и беззаботную, пусть даже одевались люди в этой жизни по-чудному, как в тех книжках, которые он читал. После сеанса Косой спрятался под креслами и уже без билета посмотрел другой фильм, а потом ещё один, и только тогда решил, что вот теперь можно поужинать и переночевать, а уже с утра заняться старухой. На улице вечерело, зажигались фонари, нарядная публика спешила на новый сеанс. Федька смешался было с толпой, но вдруг остановился.

Мимо него шла та самая лахудра, которую Травин тискал, и не одна, а с каким-то фраером. Федька проследил за парочкой влюблённых только до контролёра, дальше его не пустили, а попытки проскользнуть мимо барьера провалились, Косого поймали и за ухо вывели из кинотеатра. Билетов на сеанс не осталось, и вообще, тратить полтину пацану было жалко. Хотелось пожрать и выспаться, но Федька пересилил себя и что есть мочи дунул обратно на Генеральную, доложить братьям-апостолам. Ну а если их там не будет, значит он, Федька, сделал что мог.

* * *

Сима к свиданию с Пыжиковым приготовилась кое-как, настроения куда-то идти не было совершенно. С утра поцапалась с соседкой по квартире из-за чайника, та вдруг решила, что женщина пользуется её посудой, оставленной в кладовке, приспособленной под общую кухню, и высказала всё, что думала и не думала. Машинистка в долгу не осталась, дело почти дошло до мордобития, но тут вмешался муж соседки и разнял двух беснующихся дам.