Читать книгу "Шофёр"

Глава 21

Субинспектор Панов пристально смотрел на столешницу. Справа лежала пачка папирос «Герцеговина Флор», слева – трубка и жестяная банка с табаком. Новая трубка субинспектору не нравилась, но и возвращаться к папиросам он не хотел. Почти на равном расстоянии от трубки и пачки папирос сидела муха. Панов ждал, куда она поползёт. Он даже насыпал немного сахара рядом с папиросами, делая выбор простым и предсказуемым, но подлое насекомое не трогалось с места, потирая лапки. Субинспектор старался не дышать.

Муха издевалась над сотрудником уголовного розыска. Растерев липкую грязь по лапам, она поползла в сторону трубки.

– Ах ты тварь, – Панов изо всей силы хлопнул по столу пачкой бумаг, муха попыталась избежать смерти, но старый сыщик был быстрее.

По листку расползлось кровавое пятно с трупом насекомого посредине, субинспектор решил, что окончательный выбор не сделан, и распрямил бумаги. Два верхних листа, сильно помятых, были копией протокола опроса Серафимы Олейник. Материалы дела прислали из двадцать четвёртого отделения для практикантки Кольцовой.

Собственно, протокол хоронил дело напрочь. Серафима Олейник утверждала, что всё произошло по взаимному согласию, никто над ней насилия не совершал и водкой не спаивал, а лоб она разбила, упав на мостовую, когда шла от трамвая к дому. Агент уголовного розыска, который её опрашивал, сделал пометку карандашом: «Потерпевшая находится в расстроенных чувствах, сознание ясное, скорее всего боится». И тут Панов был с ним полностью согласен, даже не видя жертвы, он понимал, что та себя оговаривает, и направление удара было совершенно не такое, как случается при падении, и загаженная мостовая обязательно оставила бы в ране следы. Но раз потерпевшая решила, что защита милиции ей не нужна, и насильника выдавать отказалась, следователь производство по делу прекратил. Как говорится, хозяин – барин, точнее барыня. Субинспектор вылез из-за стола, словно случайно отодвинув трубку подальше, дошёл до дежурного, распорядился найти Кольцову и отдать ей бумаги. А от себя написал, чтобы «практикантка», их изучив, обязательно к нему заглянула. Дежурный свободного милиционера отрядил с посланием сразу же, по адресу – Варсонофьевский переулок, дом 4.

* * *

Кольцова всё утро пятницы мучилась головной болью, две таблетки аспирина поначалу помогли, но к обеду по вискам и макушке вновь долбили молоточки. Вчерашний вечер в ресторане уже не казался ей таким волшебным и интригующим, равно как и его участники, на вопросы Коврова девушка отвечала вяло, и тот вскоре отстал. В середине дня машина оказалась в районе Кузнецкого моста, Лена попросилась заехать домой, забрать кое-какие вещи. На удивление, Николай возражать не стал, даже наоборот, поднялся в квартиру Лацисов вместе с ней, вмиг очаровал домработницу Глашу, напросился на вчерашние щи и свежеиспечённый пирог с рыбой, нахваливал их как мог, утверждая, что так в лучших ресторанах не готовят. Кольцова к еде почти не прикоснулась, только чаю горячего попила, отчего ей стало ещё хуже, к горлу подкатил неприятный комок, сердце ухало невпопад и руки стали ледяными.

– Знаете что, Елена Станиславовна, – заявил Ковров, с аппетитом уплетая тёплую ватрушку, – я это так не оставлю. Точнее, оставлю вас здесь, потому что здоровьем пренебрегать нельзя. Идите-ка, ложитесь, и не вставайте до утра, почитайте книжку какую-нибудь.

– Ой, – Глаша, которая с умилением за ними наблюдала, всплеснула руками, – совсем из головы вылетело. Леночка, тебе из милиции конверт пришёл.

Кольцова распечатала бумаги, буквы перед глазами плыли, но общий смысл она поняла.

– Николай Павлович, не хотелось бы утруждать, не поймаете извозчика? – спросила она.

Ковров готов был утрудиться. Он не только помог собрать вещи и снести вниз, но и лично довёз Лену до дома Пахомовых, а там довёл до комнаты Сергея. А когда узнал, как зовут брата хозяйки дома, чему-то заулыбался.

– Вот ведь как случается, ещё говорят, что мир большой, – невпопад заметил он, поцеловал Кольцовой руку и умчался на прокатном автомобиле, сказав напоследок, что до полудня понедельника в услугах и Лены, и Травина не нуждается.

Сергей приехал домой, когда уже стемнело, уставший, голодный и злой. Весь день и вечер они с Радкевичем мотались по городу, и казалось, объехали его вдоль и поперёк. Такое суматошное передвижение объяснилось по приезде на Генеральную. Радкевич потребовал остановить автомобиль на углу площади, возле ресторана, протянул пятнадцать рублей.

– Это не тебе, – надменно усмехнувшись, сказал он, – мастерская напротив, отвези экипаж, пусть отремонтируют и крышу перетянут, отдашь деньги каретнику. А как будет готово, Петька заберёт, на этом я с тобой прощаюсь.

Мастерская находилась тут же, на Преображенской площади, возле трактира, где извозчики проводили свободное время – длинный сарай, одной стеной примыкавший к двухэтажному каменному зданию. Радкевич стоял на углу, наблюдая за Травиным и автомобилем, так что спонтанно возникшая идея отвезти машину на Божедомку и там продемонстрировать дворнику так и осталась пока что только идеей. Сергей решил сделать это позже, под каким-нибудь предлогом. Каретный мастер, неопределённого возраста мужчина с землистым лицом, деньги спрятал за пазуху, и обещал, что экипаж будет готов почти немедля, может быть в воскресенье, а может и в среду, как получится. Сергей кивнул, вышел из мастерской и, только дойдя до моста, взглянул на часы.

Часов на запястье не оказалось, Травин точно помнил, что ещё в обед, когда он, ожидая Радкевича, перекусывал на Малой Бронной в кооперативной столовой, хронометр был при нём – он взглянул на время, садясь в машину, и после этого оттуда не вылезал. Пришлось вернуться обратно в мастерскую. «Студебеккер» стоял нетронутый.

– Хоть всю ночь ищи, – махнул рукой мастер, по его лицу было заметно, что он расстроился, пропажа могла и ему достаться, – только больше не трогай ничего.

Сергей открыл двери, осмотрел диваны сверху, на заднем чуть было не поцарапался об оставшиеся осколки и начал шарить сначала под передним сиденьем – там ничего не нашлось, а потом под задним. Ремешок часов он нащупал в самой глубине, потянул на себя, но они словно за что-то цеплялись. Сиденья диванов у «студебеккеров» крепились на четыре болта, два можно было отвернуть из салона, а ещё два – со стороны днища, Травин, игнорируя предупреждение хозяина мастерской, нашёл подходящий инструмент и домкрат, приподнял автомобиль сначала с одного бока, потом со второго, выкручивая нижние болты, а потом то же самое проделал с верхними. Спинка осталась на месте, а низ Сергей вытащил.

На фанерном полу лежали часы, а рядом с ними – золотая цепочка с синим камушком-кулоном.

– Вот, почитай, – Лена протянула ему листы бумаги, стоило Сергею переступить порог комнаты, – твоя Сима утверждает, что никто её не насиловал и не спаивал. Ты где был, на станции вагоны разгружал?

– Почти, – молодой человек сел на пол, чтобы не пачкать мебель, пробежал глазами печатный текст и карандашные пометки, – насиловали и спаивали, и я даже знаю, кто.

– Откуда? Кто они?

Травин молча положил рядом с Леной цепочку с синим кулоном. Мужчина может забыть, а то и вовсе не заметить, что надевала женщина месяц или год назад, какие на ней были серьги или кольца, но другая женщина об этом будет помнить всегда, особенно если у неё есть для этого личные причины. Кольцова украшение, которое было на Симе в тот день, когда они встретились в Сокольниках, узнала сразу же.

– Надо сейчас же идти в милицию, – девушка вскочила, начала собираться, возбуждённо шагая по комнате, – эти сволочи не должны просто так жить, их нужно задержать. Немедленно. Давай, что же ты медлишь.

– Погоди, – Сергей заставил её сесть на стул. – Во-первых, один из них уже мёртв. Да, я своими глазами видел, ему череп раскроили топором. А во-вторых, есть ещё кое-что, о чём тебе надо бы узнать.

До этой минуты Травин не хотел вмешивать Кольцову, но тут многое наложилось одно на другое – и Пилявские, и то, что Ковров её с Радкевичем познакомил неизвестно по какой причине, и что с Симой случилось. Он рассказал Лене почти всё, что знал, и о Коврове, который утверждал, что на ОГПУ работает, и о бандите Радкевиче и его подручных-апостолах, и о хулиганах из Сокольников, и даже о драгоценностях. Кольцова поначалу не верила, потом была готова снова бежать в подотдел уголовного розыска к Панову или даже к самому инспектору, но наконец, взяла себя в руки, достала свою тетрадку и начала записывать. Ей легче думалось, когда слова обретали видимость.

– Погоди, а Кальманис тут при чём? – поначалу не поняла Кольцова.

Но потом поняла.

– Ах он сволочь, а про женщину эту я знаю, она в Гохране уборщицей работает, вдова, вечно нуждается, хорошо хоть с комнатой ей дядя Генрих помог. Муж от тифа умер, когда ребёнку ещё года не было, так они в Москву подались от нужды. Ну Карлис, ну хорош, ко мне подкатывал, а сам в это время с другой. Я у Генриха спрашивать про него не буду, а у тёти Яны обязательно спрошу, она, может, и слышала что. Так значит, им комната пустая нужна?

– Могли в любое укромное место прятать, но мне кажется, Радкевич по коридорам и уборным не искал, слишком много любопытных глаз, тут уединение нужно. Ты говоришь, Шестопалова в Гохране работает, может быть замешана?

– Женщина с ребёнком? – Лена почти не задумалась, – Нет, не могла, наверное, голову ей задурили и всё.

– Меня она уже видела, – Травин думал совсем по-другому, но переубеждать не стал, – если ещё раз при ней появлюсь, может сболтнуть. Может и не сболтнуть, но риск есть. Она на работу уходит, ребёнка оставляет с соседями, попробую ещё всё осмотреть.

Молодые люди проговорили до четырёх утра, уже светло на улице стало, когда Лена наконец не выдержала и уснула как была, в одежде и с исписанной и исчёрканной тетрадкой в руках. Сергей задёрнул шторы поплотнее и тоже улёгся на кровать. Раньше никогда такого не было, а сейчас выговорился, и легче стало, словно разделил ответственность с кем-то ещё, а не наоборот, взял чужую на себя.

В дом с драгоценностями Травин поехал к десяти утра, к этому времени те, кто работает в первую смену, уже давно трудились, а те, кто во вторую, ещё спали. В Гохране, как сказала Кольцова, убирались с раннего утра и до обеда.

У воров и грабителей смен не было, скамейку, на которой днём раньше сидел Рябой, занял Зуля. Илья Лукашин чувствовал себя отвратительно. Сначала челюсть сломали, ел он теперь через трубочку и головой не мог вращать, а потом ещё в грудь заехали, отчего Зуля всё время хотел кашлять. Но не мог, потому что каждое движение горлом и челюстью вызывало жуткую боль. К обеду его обещали сменить, а до тех пор приходилось терпеть. Высматривать он должен был двух людей: во-первых, человека, который с некоторых пор приезжал во флигель на Генеральной, Коврова, а во-вторых, зазнобу самого Шпули, модистку Мальцеву. Шпуля, он же Борис Михайлович, полчаса втолковывал Илье, что кто-то из них может появиться в любую минуту, и отрывать глаз от подъезда нельзя. У Ильи от этого затекала шея, так что к своим обязанностям наблюдателя Зуля относился халатно, он вставал, прохаживался туда-сюда и уже два раза сходил в сквер справить нужду.

Молодая девушка присела на другой конец скамьи, развернула вощёную бумагу и достала бутерброд с ветчиной. У незнакомки были короткие тёмные волосы и голубые глаза, а ещё расстёгнутая до неприличия блуза. Зуля, позабыв о двери подъезда, уставился на брюнетку.

– Хотите? – девушка разломила бутерброд пополам, протянула ему.

Илья помотал головой и чуть не заорал от боли, перед глазами запрыгали тёмные пятна с ярким ободком.

– Вам, наверное, больно? – участливо спросила незнакомка.

Зуля чуть было не кивнул, но вовремя спохватился.

– Вам нужно к врачу.

– Уйди отсюда, пока худо не стало, – прошипел Илья, брюнетка начала его раздражать.

Девушка вздохнула, пробормотала что-то про невоспитанных грубиянов и ушла, качая бёдрами.

Травин сперва зашёл в третий подъезд, поднялся к чердаку, отмычкой открыл навесной замок, закрывающий лаз, и засунул его в карман. Задвижку поставил так, чтобы она от толчка сверху открылась. Потом вышел на улицу, дождался, пока Кольцова отвлечёт Зулю, и забежал в четвёртый подъезд.

Седьмая квартира встретила его тишиной, только одна дверь в длинном коридоре была распахнута, оттуда доносились звуки патефона. Сергей бы оставил его в покое, но комната любителя музыки примыкала к комнате Разумовского. Он постучал по косяку, шагнул внутрь.

– Товарищ Разумовский?

– Нет, вы ошиблись, гражданин, – невысокий худой человек в военной гимнастёрке стоял у окна, при появлении Травина он обернулся. – Моя фамилия Пушкарь, а Разумовского сейчас нет. В соседнюю дверь постучите.

– Так я стучал, не открывает никто.

Пушкарь внезапно задумался.

– Знаете, товарищ, – сказал он, – интересная вещь. Я Разумовского за последние полгода всего раз или два встречал, товарищ всё время в разъездах, а комнату на произвол судьбы оставляет. Прямо чертовщина какая-то, люди там иногда появляются посторонние, и ладно бы воры или вели себя шумно, нет, зайдут, чертяки такие, посидят час или два и уходят. А то и сразу. Раньше не задумывался, но выглядит подозрительно.

– Так и запишем, – Сергей достал из кармана маленькую книжечку в кожаном переплёте, карандаш, для вида поводил грифелем, – значит, будем ставить на правлении жилконторы вопрос о свободных саженях. Может, другие жильцы его знают?

– Порасспросите Шестопалову Анфису из одиннадцатой комнаты, она у Разумовского убирается. И вообще, товарищ, зря я вам всё это говорю, вот вы освободите комнату, подселите туда какого-нибудь пьяницу и дебошира, так житья от него не будет.

– А Разумовский не дебошир? – Травину пришла в голову идея. – Молодой такой, тощий, лет тридцати, с зализанными волосами, и нос острый?

– Ну что вы, товарищ Разумовский уже в годах и совсем не тощий, наоборот, в теле, – Пушкарь накинул потрёпанный пиджак, посмотрел на карманные часы, показывая, что уже уходит, – да и волос у него чуть-чуть. А тот, кого вы описали, это его приятель, иногда Анфисе вещи заносит, я его только недавно видел.

Сергея такой поворот озадачил. Тот, кого описал музыкант, походил на Лациса.

– Надо бы жилплощадь всё равно измерить, – сказал он. – Ключ, значит, в одиннадцатой комнате можно взять?

Пушкарь помялся.

– У меня от прежнего жильца запасной остался, только вы мне его верните потом. Под дверь подсунете.

Он достал из комода ключ, лично открыл дверь в соседнюю комнату и ушёл, оставив Травина одного.

Поиски в комнате ни к чему не привели, единственное, что Сергей обнаружил, так это что кровать регулярно двигали. Под правой передней ножкой обнаружилось глубокое отверстие диаметром в два сантиметра. Травин нашёл нитку, привязал гвоздик от комода, опустил, получилось почти тридцать сантиметров, если бы не след от ножки, которую упорно ставили на одно и то же место, в отличие от других, он на это отверстие и внимания бы не обратил. Возможно, оно было специально проделано, только открыть скрытый в глубине замок было нечем. И вообще, даже если он не ошибся с комнатой, и тайник был здесь, устроить его могли где угодно, хоть в потолке.

Сергей залез на стул, осмотрел потолок, потом обстучал стены, попробовал сдвинуть шкаф, но тот только чуть наклонился, его прикрепили и к полу, и к стене. Шкаф загораживал дверь в соседнюю комнату, у соседа Травин видел замок, висящий на обратной стороне. Здесь роль замка выполнял сам шкаф, молодой человек открыл зеркальную дверцу, осмотрел внутренности. Шкафом пользовались редко, заднюю стенку, судя по паутине, не трогали, значит, из соседней комнаты таким путём не проникали.

Отверстие под ножкой никак не давало покоя. Сергей раздвинул шторы, так, чтобы солнечный свет бил по половицам, улёгся на пол, постарался, чтобы глаз был как можно ниже. Доски укладывали качественно, внатяг, без щелей, половицы чуть отличались по высоте. Травина больше интересовали те, что были вдавлены – если у тайника был механизм, то он должен был притягивать плашку. И одна такая нашлась рядом с кроватью, короткая, Сергей наступил на неё ногой, перекатился с пятки на носок, и половица тоже качнулась. Молодой человек достал из кармана раскладной нож, попытался вставить в щель между плашками, но ничего не добился. Из кармана вслед за ножом появилась коробочка с пластилином, в него Травин вдавил ключ сначала с одной стороны, потом с другой. Больше в комнате делать было нечего.

Перед дверью стоял старичок из восьмой комнаты, в этот раз к прежним запахам прибавилось амбре старых носков. Под бдительным взглядом Травин запер дверь, просунул ключ в комнату Пушкарю.

– Ну что, отец, – сказал он, – давай заодно и твою площадь проверю. Норма сейчас шестнадцать аршин на человека, ты один проживаешь?

Старичок оказался прыткий, не успел Сергей договорить, как он исчез, а дверь в его хоромы захлопнулась. Травин усмехнулся, последние несколько лет приучили людей цепляться за жилплощадь, для жителей города отдельные квартиры с ванной оказались верхом роскоши. Недостаток площади и удобств компенсировался низкой квартирной платой, тот же старичок наверняка отдавал жилконторе за свою комнату не больше трёх рублей в месяц.

Дверь в жилище Шестопаловой была заперта, Сергей постучал, ответа не дождался, но и дверь открыть не решился при подглядывающих в щёлку свидетелях, повертел набором отмычек, убрал их обратно в карман. Потом вышел из квартиры, забрался на чердак, там замок легко поддался, и через третий подъезд выбрался на улицу.

Глава 22

Пушкарь был не рад, что в субботу разговорился с незнакомцем из жилконторы. С раннего утра понедельника в его комнате сидели трое сотрудников уголовного розыска, возглавлял их некий Леонид Бахматов. Сотрудники угро пили чай и тихо переговаривались. Они появились в комнате Пушкаря часов в восемь утра, открыли дверь в соседнюю комнату своим ключом, просверлили в шкафу дырку и провели туда слуховую трубку. Заднюю стенку шкафа сняли с гвоздей, чтобы выбить при необходимости. Четвёртый агент занял место на крыше соседнего дома, оттуда и подъезд, и все, кто в него входил и выходил, были как на ладони. Ещё двое дежурили неподалёку на автомобиле. Травина на захват расхитителей и спекулянтов не пригласили.

Еще в субботу, выбравшись из дома с драгоценностями, Сергей отправился к Коврову, прихватив с собой Лену. Та была полна энтузиазма тут же прижать к ногтю преступников, если ещё полгода назад Кольцова сомневалась, стоит ли ей становиться следователем, или лучше в артистки податься, то за последнюю неделю поняла – это её призвание.

– Столько человек не могли это дело распутать, – говорила она Травину, – а мы с тобой за один день, считай, всё провернули. И подозреваемых нашли, и свидетелей, и место преступления, я вон парня, который у них на стрёме сидел, отвлекла. Да ещё попутно дело об изнасиловании почти раскрыли и о краже керосина дворником. Тебе, Серёжа, надо в милицию идти, у тебя талант.

Сергей скромно молчал. Уж если по-честному рассуждать, многое из произошедшего было стечением обстоятельств. Не подвернись вовремя Кальманис, он бы тогда ни за что не заподозрил Шестопалову. Правда, комнату Разумовского Травин так и так бы отыскал, потом через Пушкаря и на уборщицу вышел, но вот связь её с Лацисом и его помощником сам никак не установил бы без Кольцовой. То же с цепочкой в машине, которая принадлежала Симе – неизвестно, смог бы он забрать «студебеккер» из мастерской, чтобы показать дворнику Пурищеву, а тут такой подарок в виде улики. Нет, не чувствовал себя Травин советским Коломбо или Холмсом, скорее, так получилось, что события завертелись вокруг него и окутывали плотным коконом.

Ковров, когда они появились, был не один – в кресле с папиросой и стаканом с бурой жидкостью сидела женщина в пёстром китайском халате, та самая, у которой Травин не так давно отнял пистолет. Сотрудница ОГПУ, судя по подслушанному тогда разговору. Мальцева к тому, что посторонние граждане раскрыли преступление, отнеслась с неожиданным энтузиазмом. Уже через два часа компания в полном составе переместилась в неприметную квартиру возле торговых рядов, где их ждал мужчина средних лет, с усиками и в пенсне, по фамилии Райнис. Мужчина, не в пример Мальцевой, был недоволен.

– Это чёрт знает что, – заявил он, – вы, товарищ Ковров, неслыханную самодеятельность затеяли. Я давал согласие на гражданина Травина, и то только в качестве водителя, а об этой женщине ни слова не слышал. Вы, простите, кто, гражданочка?

Лена представилась и сказала, что она – племянница Ядвиги Лацис-Пилявской. Ядвигу Иосифовну Райнис встречал и при её упоминании ещё больше расстроился. А когда Мальцева рассказала, кто в этом деле подозреваемый, ударил кулаком по столу.

– Я понимаю, уборщица, – сказал он, – могла сговориться с этим, как вы сказали, Кальманисом, но чтобы товарищ Лацис в этом участвовал, никогда не поверю.

На самом деле Райнис мог и в это поверить легко, но участие в преступлении старого партийца и ответственного работника, которого ОГПУ, а точнее ЧК на эту должность и назначила, сильно осложняло всё дело.

– Так я и говорю, надо непричастность дяди Генриха доказать, – Кольцова в присутствии ответственного работника ОГПУ не тушевалась, – я уверена, что Генрих Янович ни в чём не виноват, а всё Карлис затеял.

– А вы что думаете, товарищ Травин? – Райнис повернулся к молодому человеку, предложил ему папиросу.

– Это всё – догадки, – Сергей закурил. – Но судите сами, Радкевич в эту квартиру уже несколько раз ездил, комната там одна такая, где люди не живут. И ключ от неё у Шестопаловой есть, а работает она в Гохране. Уж слишком много совпадений, чтобы ничего это не значило. Скорее всего, они с Кальманисом эти драгоценности вынесли и где-то спрятали, сотрудников наверняка проверяют и карманы с портфелями обыскивают, а вот в мусор там или в ведро с грязной водой никто не полезет, ко всему уборщица – она во все помещения доступ имеет. Часто выносить – риск попасться большой, думаю, они за один раз всё вынесли, спрятали где-то и теперь берут понемногу, скорее всего Кальманис приносит, а она, когда убирается в комнате, их в тайник кладёт, потом деньги забирает. Навряд ли они кого-то ещё в свои дела посвятили, слишком риск большой. Так же, как держать весь товар в том же доме, но я чердак на всякий случай проверил. Кое-что люди прячут, но не золото и бриллианты, а так, по мелочи, два маузера, винтовку сломанную, царские червонцы рублей на триста, печатную машинку, три бутыли с самогоном и рухлядь меховую.

Райнис задумался.

– Разумно, – сказал он, – и то, что Ковров сказал насчёт Шпули, то есть Гершина, тоже важно, раз не хочет тот ждать, нельзя ему раньше нас позволить найти. Вы, товарищи, повели себя как настоящие борцы за народное добро, я это обязательно скажу кому следует. Но дальше мы сами этим займёмся, вы уж, пожалуйста, нам не мешайте. Идите сейчас в торговые ряды, купите себе что-нибудь, не зря же в центр города приехали, а мы с товарищами обсудим, что и как делать. Хорошо?

Травин не возражал, положил коробочку со слепком ключа чекисту на стол и двинулся на выход, Кольцова было возмутилась, что её от дела отстраняют, но взяла себя в руки, к тому же за одну руку её тянул Сергей, и сопротивляться этому было трудно. Коврова и Мальцеву Райнис выпроводил через полчаса, оставшись в одиночестве, задумался.

Если Травин ошибался и никто в комнату Разумовского деньги и бриллианты не складывал, виновным в провале будет не этот молодой человек, а он, Райнис. Значит, к задержанию придётся привлекать не только сотрудников ОГПУ, но и работников уголовного розыска, и обставить это как обычное похищение, к примеру, из какой-нибудь государственной ювелирной мастерской. Такой вариант рассматривали с самого начала, приказ должен был отдать начальник московской милиции Цыруль. В уголовном розыске для этого существовала специальная группа с номером один, она занималась убийствами, грабежами и кражами с государственных предприятий. Группу возглавлял уполномоченный Бахматов, который в ноябре 1922 года задержал банду Котова-Смирнова, совершившую больше сотни убийств в Москве и соседних губерниях. Ну а остальными займётся ОГПУ. Кальманиса возьмут на рабочем месте, как только Радкевича схватят, Шестопалову арестуют чуть погодя, проследят за ней. Насчёт Лациса надо было решать с Артузовым, допрос такого высокопоставленного сотрудника, как помощник начальника Гохрана, – дело политическое. Заодно неплохо было бы выяснить, кто такой Разумовский. Его описали уж больно похожим на Лациса, тогда комната вполне могла быть конспиративной, а ниточки – вести в иностранные посольства. Тут уж открывалось широкое поле деятельности для контрразведывательного отдела, в котором работал Райнис и который возглавлял Артузов.

* * *

Райнис беспокоился не зря, как правило, настоящие события идут не так, как их планируют. В дело вмешивается случай, небольшая погрешность, от которой весь результат идёт наперекосяк.

Анфиса Шестопалова опасность почуяла ранним утром понедельника, когда несла побрякушки в схрон. В комнате кто-то побывал, за годы работы уборщицей она такие вещи хорошо научилась подмечать. Может быть, кто-то из знакомых хозяина комнаты заходил, он о таких случаях иногда не предупреждал, но женщина рисковать не стала. Вместо приготовленной «Правды» она прихватила первое, что попалось под руку – журнал «Мурзилка», который ей отдал представительный незнакомец из жилконторы. Про то, что на журнале написана её фамилия, она забыла. В схроне лежали деньги, оставленные за прошлую передачу, их она забрала, тихо, на цыпочках, вернулась в свою комнату, убрала драгоценности в укромное место, где никто точно искать не будет. На работу она уходила в шесть, сонного Витьку отнесла и посадила под дверь к соседке, сунув в руку краюшку хлеба.

Агенты уголовного розыска ждали Радкевича, его фотографии и словесное описание были у всех сотрудников, они их наизусть, можно сказать, запомнили. Но вместо Радкевича менять драгоценности на деньги приехал Шпуля, его здесь никто не ждал, и поэтому на его появление не отреагировали. Гершин спрыгнул с пролётки в одиннадцать, как и говорилось в оставленной в тайнике записке, зашёл в подъезд и сначала ошибся дверью, перепутав квартиры, долго искал нужную комнату, не найдя, спросил у жильца, точившего нож на кухне, и только после его подсказки прошёл в седьмую. Потом подслеповато разглядывал таблички и надписи в длинном коридоре. Наконец, вставил ключ в замочную скважину и зашёл внутрь.

Вместо газеты «Правда» на тумбочке лежал журнал «Мурзилка». Но опять же, подслеповатый Гершин этого сразу не заметил, задел журнал, тот упал на пол и задвинулся наполовину под тумбочку. Наклоняться и поднимать его Шпуля не стал, увидел, что там что-то печатное лежит, и успокоился. Он, сверяясь с запиской, отвернул у кровати шишечку, достал прут, отодвинул кровать и засунул ключ в отверстие. Половица щёлкнула, открывая тайник, Шпуля опустился на одно колено, положил рядом с собой пачку денег, пошарил рукой, озадаченно посмотрел на пустое углубление. Никаких ценностей в схроне не было.

В этот момент дверь шкафа распахнулась, и в комнату со стороны соседа ворвались люди в штатском, но с револьверами. Шпуля было подумал, что это конкуренты, но тут же понял, что с этим ему не повезло. С конкурентами можно было договориться, с агентами уголовного розыска – нет. Гершина уложили на пол, надели наручники. Один из легавых поднял журнал, хотел было положить его на тумбочку, но внезапно решил рассмотреть повнимательнее. А потом забрал одного из своих и бросился в коридор.

Радкевич был возле дома в десять, но внутрь не пошёл – он должен был проследить, кто зайдёт вслед за Шпулей, чтобы забрать деньги. Шпуля возражал, он считал, что замена содержимого происходит перед тем днём, когда они сюда приезжают, но Герман думал иначе.

– Сам посуди, – говорил он, – ты деньги положил, они так и будут лежать? Нет, сразу их заберут, а потом перед следующим обменом стекляшки положат. И этот человек будет следить за тобой, а я его сразу вычислю, и тогда голубчик от нас никуда не денется, приведёт к остальному товару.

– Пусть вон Косой проследит или Рябой, – предлагал Шпуля.

– Они уже следили, и без толку. Нет, лучше сам этим займусь.

Они с Петькой оставили машину на углу дома и поднялись на чердак соседнего здания, там через слуховое окно было видно всё как на ладони. Над ними, на крыше, кто-то расхаживал, каблуки били по железной кровле. На первый взгляд во дворе и на улице всё было спокойно, никто за Шпулей внутрь не пошёл и не высматривал. Герман начал беспокоиться, когда прошло четверть часа, а Гершин обратно не появился. Он только собирался послать Петьку на разведку, как его подельника вывели в наручниках и усадили в подъехавший автомобиль, следом за ним вышли двое легавых, уж их Радкевич навидался, залезли в машину вслед за Шпулей. Тот, что гремел сверху, на крыше, спустился по лестнице на чердак, осмотрелся, Германа и Петьку не увидел, ушёл вниз.

– Чую, и по нашу душу пришли, – Герман не отрываясь смотрел на разворачивающиеся события, Петька собирался что-то сказать, но он ему не дал, сжал ладонью плечо. – Заткнись.

К дому подъезжали автомобили, пролётки и самокатчики, люди поднимались и спускались, теперь агенты и уполномоченные не таились и действовали открыто. Радкевич даже дышать боялся, он выждал как минимум часа два, пока всё не стихло, и только тогда поднялся.

– Уходим, – приказал Петьке. – Шпуле мы уже не поможем, самим бы на свободе остаться.

– На машине?

– На извозчике, идиот, машина больно приметная. Да поторапливайся, своё бы спасти.

Но на Генеральной, куда они приехали, уже вовсю орудовали чекисты, рядом с рестораном чадили бензиновой гарью несколько милицейских грузовиков. А из дома на Бужениновской улице выносили вещи, во дворе стоял Зуля в наручниках, покачиваясь на ветру.

– Твари, – прошипел Герман, прикидывая, что сотни червонцев, которые лежали в кармане, надолго не хватит, – про этот дом только Шпуля знал. Хотя нет, не только он. Точно, шофёр Коврова меня подвозил. Сволочи, они с чекистами заодно. Ну ничего, Петька, мы своё вернём.

Бахматов проверил список жильцов, отыскал в коммунальной квартире одиннадцатую комнату, из всех дверей без отметок выбрал наиболее подходящую. Дверь эта была заперта, но второй агент угро обладал необходимой физической силой и снёс створку с петель.