Читать книгу "Шофёр"

Глава 16

Федька примчался на Генеральную, но нашёл там только Зулю. Перемотанный бандит, которого оставили на хозяйстве, сидел за столом и учился рисовать. Каждый раз Травин выходил у него всё хуже и хуже, теперь он был похож на чудище из сказок.

– Нашёл я его, Зуля, – похвастался Косой, – вот как тебя видел.

Илья замычал, попытался встать, но голова сильно кружилась. И от художественного труда, и от сотрясения. Потом взял листок, написал 19 и 30.

– В половине восьмого приедут? – догадался Фёдор. – Придётся ждать. Тебе, может, поесть чего принести, сушек там или рыбки солёной? Или орешков полузгать?

Зуля зарычал, швырнул в Косого карандашом, тот, довольный собой, отскочил и спрятался за дверью.

– Ты им скажи, если раньше будут, что это тот, который шофёром у магазинщика работает, у него с собой шпалер. А сказать не сможешь, нарисуй.

Послышался грохот, это Илья всё-таки решил встать и вздуть Косого, но не рассчитал силы и свалился вместе со стулом. Фёдор выбежал на улицу, огляделся, нет ли где милицейской или дворницкой фуражки поблизости, прошёлся по площади, стащив у торговки пирожок, и спустился к Яузе. После Потешной набережной шли яблоневые сады вперемешку с вишнёвыми, вишня уже сошла, а яблоки только наливались, зато и сторожей там не было. Пацан растянулся на траве, закинул ногу на ногу и уставился в небо.

Здоровяк, который как-то его на дереве углядел и заставил слезть, всё больше Пилявским интересовался. Причём он точно знал, что Петя и Паша этого старика прикончили, а дядя Герман им приказал это сделать, словно сам там находился. От этого Федька растерялся и, как ни пытался уворачиваться и на вопросы врать, но кое-что важное ему выложил, например, что фамилия братьев – Лукашины, и живут они там же, на Генеральной, во флигеле, а ездят на автомобиле. И что Зуля, то есть Илья, которому здоровяк сломал челюсть, их родной брат, только рыжий, и что Зули в доме Пилявского не было. Что именно искал Герман Осипович, Федька и сам не знал, он как с Люськой на кухне заперся, так там и сидел до тех пор, пока мёртвого скрипача не приволокли, только вздрагивали они при страшных звуках – уж очень старик мучился, пока не подох. Про Люську тоже пришлось рассказать, и в каком театре служит, и где живёт. Здоровяк, которого звали Сергеем, внимательно выслушал и наказал Федьке про солонку молчать, а если что подслушает, ему говорить. Косой кивал и на всё соглашался – глаза у Сергея были холодные и жёсткие, один в один как у дяди Германа, такой прирежет и не поморщится. Поэтому Федька ему и про бабу его ничего не сказал, растерялся и забыл.

А ещё Сергей этот равнодушно так бросил, что живым Герман Осипович его не оставит, даже если про солонку не прознает. А если уж прознает, то точно прирежет, и поэтому Федька решил, что сбежит при первой же возможности. Где у братьев деньги лежат, он знал, и куда ехать – тоже. В Одессу, город у моря. Или в Кисловодск. Или в Ленинград, там затеряться легче. В общем, ещё он точно не решил. Вот пообедает и тогда, на сытый желудок, сообразит.

* * *

Обед они перехватили на бегу, Ковров куда-то торопился, но посвящать в свои дела Травина не спешил, так что уже в четыре часа дня Сергей оставил автомобиль возле «Пассажа» и отправился пешком в сторону Сухаревской площади. В том, что произошло с машинисткой, своей вины он не чувствовал, взрослые люди сами отвечают за свои поступки, но и просто так бросать это дело не собирался.

От улицы Белинского он дошёл за двадцать пять минут, обогнав двадцать восьмой трамвай, в справочной института Склифосовского узнал, что Серафима Олейник пока что в сознание не пришла и изменений в её состоянии нет.

– Медицина не любит суеты, товарищ Травин, – сказал ему знакомый по утренним процедурам доктор Юдин, – ничего с вашей сослуживицей не случится, идите и занимайтесь своими делами, а мы займёмся своими. Сегодня я здесь дежурю, завтра выйдет постоянный врач, доктор Охрименко, и тогда уже у него всё узнаете.

– Конечно, – Травин пока что никуда уходить не собирался, – только есть у меня вопросы, Сергей Сергеевич. Ничего странного в её состоянии вы не заметили? Могла она сама напиться и удариться?

Юдин задумался.

– Тут я вам не помощник, – сказал он наконец, – на первый взгляд, ничего особенного, таких больных часто привозят, кто с лестницы упал по пьяному делу, кто топором себя рубанул. Рана чистая, следов грязи в ней нет, кусочков посторонних тоже, словно гладким предметом ударили, могла в дверной косяк влететь. Вы сказали, что поздно ночью она домой пришла?

– Так соседка сказала.

– Точное время установить сложно, это могло быть и в десять вечера, и в полночь. К тому же она перед этим водку пила и пирожные ела, желудок мы ей промыли. А большое количество жира и алкоголя на кровь влияют.

– Много пила?

– Судя по состоянию, как минимум бутылку беленькой. Да, не знаю, стоит ли вам говорить, но, не поймите превратно, Серафима состояла в любовной связи до того, как вы её сюда принесли. Скорее всего, тем же вечером.

Сергей на эту новость отреагировал совершенно спокойно.

– Хотите сказать, её изнасиловали?

– Синяки разве что на запястьях есть, небольшие, если и удерживали её, то недолго и не сильно. Других следов насилия я не нашёл, или она уже была в бессознательном состоянии, или всё произошло по общему согласию, но это уж милиции разбираться. Не удивлены?

– Я, доктор, в чужую личную жизнь не лезу, пока не попросят. А что ещё?

– Пока всё. Вы простите, товарищ, у меня ещё пациенты.

Выйдя на улицу, Травин раскурил папиросу. Как ни пытался он убедить себя, что Сима хорошо провела вечер, напилась, ударилась где-то, а потом заперлась в комнате от стыда, мысли перескакивали на совсем другой вариант развития событий. В котором у Симы действительно было свидание, только не очень удачное. И ударилась не она сама, рана на лбу вполне могла быть от удара каким-нибудь гладким, как сказал доктор, предметом, который нанёс этот неизвестный ухажёр. Например, водочной бутылкой – стекло на них пускали толстое, достаточно прочное для человеческого черепа. Возможно, Сима сопротивлялась, её ударили по голове и разорвали одежду, потом в бессознательном состоянии изнасиловали, бросили возле дома, где она перепачкалась землёй. Через какое-то время она очнулась и сама добралась до подъезда, а потом и до комнаты. Сумочка с деньгами лежала в комнате рядом с машинисткой, когда он её нашёл, за несколько рублей в ночной Москве могли прирезать не задумываясь, выходит, шла она до дома недолго, и место, где до этого лежала, должно быть совсем рядом.

Когда Травин поднялся в квартиру, где жила Сима, сыщицкий запал почти угас, и он с каждым шагом всё отчётливее понимал, что влез не в своё дело. Криминальная версия казалась всё более надуманной, и даже если что и было, разыскивать преступников должна милиция, и наверняка стражи порядка сейчас этим занимаются.

– Нет, не приходил никто, – сказала ему Купанина, прикрывая мощной фигурой примус и отгоняя мальчишку лет семи от тарелки с печеньем, – я тут всё время, никого не пропущу. Да и Клавдия Петровна не даст соврать.

Ещё одна соседка охотно подтвердила, что тоже следит за другими день и ночь и что Сима и раньше частенько возвращалась поздно, но вот чтобы пьяной – никогда. А в этот раз аккурат в полночь пришла, не поздоровалась, молча открыла комнату ключом и заперлась.

– Вином несло от неё знатно, и платье порвано было, – Клавдия Петровна поджала губы, показывая, что осуждает. – И как только в советских учреждениях таких держат. Вам товарищ милиционер насчёт комнаты ничего не говорил? А то она одна шесть квадратных саженей занимает.

– В аккурат, – заявил Травин и ушёл, оставив обитателей квартиры в лёгком недоумении.

Августовское солнце жарило изо всех сил, рядом, возле церкви, торговали квасом, баранками и сладкими сухарями. Сергей взял кружку, сдул пену и огляделся. Прямо от квасной бочки отходила Самарская улица, на ней был небольшой сквер с раскидистыми деревьями. Кустарник, растущий по краям дороги, не давал рассмотреть, что же там под этими деревьями происходит – идеальное место для того, чтобы сбросить тело. Вот только идеальное место было слишком людным, с одной стороны церковь, а с другой – Самарские бани, закрывавшиеся во втором часу. И фонари стояли, а преступники должны любить тёмные места, без освещения.

На углу Старой Божедомки и Божедомского переулка тоже был сквер, со скамеечками и даже фонтаном, но если бы Сергею пришлось в темноте спрятать тело, он бы выбрал его продолжение, уходящее вдоль Самотёчной улицы, за театром зверей. Там фонарей не было, ближайшая скамейка стояла сломанной, за поросшими травой дорожками никто не ухаживал. Травин пересёк улицу, зашёл под сень деревьев, остановился.

– Предположим, я хочу кого-нибудь изнасиловать, – сказал он сам себе, – тогда я тут всю траву перемну и кусты переломаю.

Прогулка по небольшому скверу заняла минут десять, но следов борьбы Травин не нашёл, а веселья – насчитал десяток, с целыми и разбитыми бутылками и примятой травой. Он представил Симу, лихо пьющую из бутылки в компании с местными хулиганами, и поморщился. Нет, такой образ в характер машинистки не вписывался. Сергей уже решил, что зря всё это затеял, сделал последний круг, и тут ему повезло. Внимание привлекло высокое раскидистое дерево, у которого ветки спускались почти до самой земли. С одной стороны они были надломаны, Травин подошёл, пригляделся – внизу, на голой земле, отчётливо виднелся след, словно под деревом кто-то сидел и ворочался, а вот следов пикника не было. Сергей представил, как два человека катаются по земле, мужчина рвёт платье женщины, удерживает её за руки, бьёт кулаком по лицу.

Нет, такая парочка должна была оставить куда больше следов, здесь же кто-то упал задницей на землю и некоторое время сидел, уминая почву. Травин не мог сказать точно, была ли на плаще Симы такая же грязь, но для себя решил, что – она. И уже зная примерно, что ищет, он обнаружил в двадцати метрах от дерева едва заметные борозды, какие могли оставить каблуки туфель, если их владелицу тащили. Следы шли от Божедомского переулка, обрывались на полпути и дальше уже не продолжались. Вероятно, сначала Симу волокли, а потом понесли и прислонили к дереву. Через некоторое время Сима вполне могла очнуться, встать и дойти до дома. Точнее говоря, встала и пошла, выдавленные каблуками ямки почти затянулись, но вели в направлении дома. Оставалось только выяснить, кто её здесь оставил.

Дворник, который мёл дорожки в Екатерининском сквере, в обмен на папиросу поделился информацией.

– Пурищев там метёт, когда вздумается, – сказал он. – Вы, значит, из какой организации, товарищ?

– Из Москоммунхоза, – Травин полез в карман, словно за удостоверением, но достал только спички.

– Да, вот возьмите на заметку, пьёт, собака, так, что аж завидно, то есть я хотел сказать, крепко поддаёт. И по этой причине не выходит вовремя на работу уже вторую неделю, а что тут сделать, инвалид войны, право имеет, ну а я на чужую территорию не лезу, мне своей, так сказать, хватает.

Дворник покрепче перехватил метлу, склонив голову, посмотрел на Травина. Тот взгляд понял правильно, протянул ещё одну папиросу.

– Так вот, дурное это место, хулиганьё местное собирается, водку пьют и безобразничают, песни орут срамные, фонари-то тоже Пурищев зажигать должен, а он пьёт. Я это уже говорил? Поелику, товарищ, так сказать, порядка нет, вот и творятся здесь непотребства. Так и доложите начальству.

– А что за хулиганьё?

Дворник внезапно выпрямился, зашуршал метлой и на вопросы Травина отвечать отказался.

– Знать не знаю, – заявил он, – вам эти вопросы в милиции лучше задать, и вообще, не мешайте, товарищ, трудовой деятельностью заниматься, у вас своя работа, а у меня своя.

Молодой человек посмотрел на часы, стрелки показывали половину шестого, и решил последовать совету дворника, зайти в шестнадцатое отделение милиции, которое от сквера было в пяти минутах ходьбы, на бывшей Долгоруковской улице. Но там Травину никто в его поисках помогать не собирался. Дежурный агент уголовного розыска, когда узнал, что пострадавшая жива, хоть и не очень здорова, Сергею посочувствовал, да и только.

– Хулиганья здесь целый район, – мрачно сказал он, – вы, товарищ, вечерком пройдитесь и сразу их увидите. Если что, я шучу, не надо здесь поздно вечером ходить. За беспокойство благодарствуем, с двадцать четвёртым отделением, к которому больница приходится, я сейчас свяжусь, но вы же сами сказали, что гражданочка выпимши была, а с такими всякое случается.

Он записал фамилию милиционера, которому Травин отдал ключ и сумочку Серафимы, и выпроводил гражданина на улицу, чтобы тот не мешал работе.

* * *

Ковров закончил осматривать драгоценности, разложил их на бархатной материи. В этот раз неизвестный вор из Гохрана притащил несколько браслетов, серебряные серьги изумительной по тонкости работы с кошачьим глазом, колье с сапфирами и два крупных бриллианта без оправы, всего на сорок тысяч рублей, если по обычной цене считать.

– За это он запросил десять тысяч и четыре тысячи за прошлый товар взял, – Шпуля внимательно смотрел на оценщика. – Имеете что сказать?

– Имею спросить, – Ковров оторвался от блеска камней, выпрямился, – он так и будет носить понемногу каждые три дня?

– Или реже, – кивнул Шпуля. – Всего вещичек почти на миллион будет, а он хочет за них двести пятьдесят косых. Но этот поц боится отдавать всё и сразу.

– Даже если последний товар не оплатите, он не прогадает. Умно. Только, господа, это на три-четыре месяца растянется, за такое время кто-нибудь пронюхать может. Дайте угадаю, есть какой-то тайник, куда он кладёт стекляшки, а потом вы кладёте туда деньги и достаёте новые украшения. Тайников не может быть много, оборудовать надёжный то ещё занятие, всего их, наверное, два, или три, или вообще один. Ценности не маленькие, кому-то поручить опасно, должно быть, вы, господин Радкевич, их забираете, другому такое не поручишь, значит, со временем примелькаетесь, люди вопросы начнут задавать ненужные. Нет, господа, мы так не договаривались, вы сказали, дело быстрое и чистое, а получается долгое и с душком.

Радкевич и Шпуля переглянулись, Гершин едва заметно качнул головой.

– Хорошо, – сказал он, – предположим, так и есть, в общих чертах. Что вы предлагаете?

– Ценности эти он наверняка не носит каждый раз из учреждения, а где-то все спрятал и потихоньку оттуда достаёт. Надо выследить субчика и отобрать. Рыльце у него в пушку, в милицию не побежит, а поскольку с вами связался, серьёзных людей за ним нет и обратиться не к кому. Два-три раза, и мы его раскусим, подлеца, а там уже всё наше будет.

– Ну вот, я же говорил, – Радкевич рубанул ладонью воздух, не обращая внимания на предостерегающий жест Шпули, – вскрыть надо этого барыгу и обнести. Николай Павлович правильно говорит, посмотрим, где живёт, проследим, где золотишко прячет, и бах, накроем. И платить ничего не надо, и чужие взгляды прекратим, а то соседи в квартире этой уже спрашивать начали, чего я туда шастаю, словно к себе домой.

Судя по недовольной гримасе Гершина, он откровенничать не собирался, а Радкевич ему карты спутал. Но поправлять при Коврове товарища Шпуля не стал. Внезапно в коридоре раздались крик, шум, переходящий в глухие стуки, и звуки ломаемой мебели. Ковров попытался вылезти из-за стола, Радкевич навёл на него револьвер. Шпуля достал свой пистолет, подскочил к двери, распахнул её и влетел внутрь вместе с телом одного из братьев.

Сергей, как и в прошлый раз, довёз Коврова до подъезда флигеля на Генеральной улице. Рядом с соседним подъездом вышибала Степан пытался образумить какого-то немолодого мужчину, которому обязательно надо было пройти отыграться. Мужчина был пьян, на увещевания не реагировал, согласился только с аккуратным ударом по голове, покачнулся и был аккуратно усажен спиной к стене. Ковров неодобрительно покачал головой, открывая дверь, по его мнению, не стоило заниматься важными делами рядом с игорным заведением, да ещё и полулегальным.

Внутри их снова обыскали, Николая быстро и небрежно, а Травина – тщательно, отобрали у молодого человека нож, пистолет и кастет. Всё это сложили в коробку, которую Павел отнёс в боковую комнату. Ковров прошёл к Шпуле в кабинет, Сергея оставили в коридоре в компании двух братьев.

Если в прошлый раз те глазели недоверчиво, то в этот – откровенно враждебно и с каким-то злорадством. Значит, Федька Косой здесь уже был и рассказал, кто именно их рыжего братца подбил, вот они и ждали. Травин взял стул, стоявший с тремя такими же в ряд, поставил напротив двери в кабинет и уселся, положив ногу на ногу. Один из братьев, Павел, с изломанным ухом, вёл себя поспокойнее, а второй прохаживался мимо Сергея и так и норовил задеть.

– Угомонись, – посоветовал Травин, когда счёт на круги перевалил за третий десяток, – а то голова закружится.

Пётр остановился, в упор посмотрел на молодого человека. Роста братья были невысокого, и когда Сергей сидел, то был с ними почти вровень.

– Ты это, – сказал бандит, – мне не указ.

Травин пожал плечами, Пётр отошёл в сторону, достал из кармана нож и начал подкидывать.

– Порежешься, – молодой человек неодобрительно покрутил головой.

– Да я тебя… – мужчина дёрнулся в его сторону, но Павел его остановил, зашептал что-то на ухо.

Казалось, конфликт утихнет, так и не разгоревшись, но тут в коридор вышел Зуля, в руке он держал листок, на котором наконец нарисовал нечто похожее на человека. Илья сам понимал, что занимается дурацким делом, но раз Радкевич потребовал, спорить было бесполезно. Рыжий уткнулся взглядом в Травина, замычал, поднапрягся, издал вопль, ткнул в сторону молодого человека пальцем, посмотрел на рисунок, выхватил у брата нож и бросился на Сергея. Ярость затопила рыжего настолько, что он видел только противника и на собственное состояние внимания не обращал. Добежать до Травина Илья не смог, наткнулся грудью на кулак и повалился навзничь.

Увидев, что из рыжего вышибли дух, Пётр выхватил откуда-то молоток, закрутил в руке, ринулся вперёд. Молоток он держал уверенно и бил им тоже точно, первый удар пришёлся в то место, где только что была голова Травина. Сергей не стал ждать, пока его изобьют, подхватил стул и изо всей силы обрушил его на черепушку противника. Стул разлетелся на куски, Пётр стиснул зубы, держась за сознание из последних сил, ещё раз размахнулся молотком, но Сергей врезал ему коленом в живот, заставляя согнуться, чуть отступил назад, опираясь на левую ногу, и правой с разворота пробил в грудь. Бандита снесло словно пушечным ядром, он влетел в кабинет вместе с дверью, та вовремя приоткрылась, и появившийся в створке человек смягчил падение.

– Только дёрнись, – предупредил Сергей второго брата, который полез в карман за пистолетом.

В руке молодого человека оказался нож, который они, братья, при досмотре пропустили. Павел приподнял ладони, показывая, что ничего делать не собирается, и тут, переступив через барахтающегося Шпулю, в коридор вылез Радкевич. В одной руке у него был браунинг, им он целился в Коврова, в другой – наган, направленный на Сергея.

Рыжий лежал на спине и глухо стонал, в кабинете Гершин наконец вылез из-под Петра и отряхивал брюки, бандит потерял сознание и не двигался. Радкевич подошёл к Травину слишком близко, Шпуля его окликнул, Герман обернулся и тут же почувствовал, как у него из рук выдирают револьвер. Он отскочил, навёл на Сергея браунинг. Травин усмехнулся, опустил пистолет, протянул Радкевичу.

– Недоразумение вышло, – сказал он, – уж больно твои ребята активные, себе во вред. Кроме того, он вроде поумнее.

И кивнул на Павла.

Радкевич бросил быстрый взгляд на Коврова, тот сел обратно за стол и наблюдал за происходящим, положив подбородок на сомкнутые ладони. Лицо у оценщика было спокойное, взгляд – слегка удивлённый. Драгоценности он не трогал, только накрыл их тканью, водитель тоже завладеть ценностями не пытался, офицер подавил в себе обиду из-за отнятого оружия, растянул губы в улыбке.

– Зачем ты их так?

– Они первые начали, – Травин поднял Зулю за шкирку, отряхнул невидимую пыль. – Этот вот вообще меня не любит почему-то, второй раз пытается прибить, ну а другой непонятно на что разозлился.

Герман взглянул на Павла, тот кивнул, подтверждая, что всё так и было. Сергею этот кивок не понравился, третий был действительно куда умнее своих братьев, значит, гораздо опаснее.

– Вытащи его из кабинета и приберитесь здесь, – Шпуля наконец решил показать, кто здесь главный. – Как тебя зовут? Сергей?

– Угу, – Травин кивнул.

– Ты мне сначала одного работника на больничную койку отправил, теперь второго чуть не убил, коммерции от тебя одни помехи. Ну да ладно, решим, что с этим делать, а сейчас прикройте дверь. Герман, оставь их, займёмся делами.