Читать книгу "Край биографии"

Дальше моряки отбывали на родину, где японский временный брак, разумеется, не признавался, и забывали об ошибках молодости. Так же, как и мусумэ – о временных мужьях, которых легко меняли на следующих. Правда, встречались и такие, как Така Хидесима. Сирота, впервые узнавшая от «Володьи», что такое настоящая любовь, уже не сможет забыть его никогда!

6

В начале 1893 года, когда лейтенант русского флота уже давно покинул японские воды, его мусумэ родила дочку, которую назвала Офудзи, в честь знаменитой горы Фудзияма. Миловидная девочка с узким разрезом глаз тем не менее унаследовала многое и от внешности Владимира Дмитриевича, а благодаря всклокоченной шевелюре походила и на деда, Дмитрия Ивановича.

Но если для Таки рождение дочери стало главным событием в жизни, морской офицер никоим образом на него не отреагировал. Мусумэ безуспешно писала ему письма через переводчика в Инасе: «Дорогой мой Володя! Все господа с русских кораблей, кто видел Офудзи, говорят, что она похожа на тебя, как две половинки одной тыквы! Но представь, как же я несчастна. Накануне моего разрешения мать моя покинула этот мир. Не могу объяснить, как я мучилась, не получая от тебя ни одного письма. У нас, когда рождается ребенок, принято устраивать праздник: одевать новорожденного в новое, отправляться в храм, приглашать гостей. Но у меня ни на что нет денег. С тех пор как ты уехал, мне неоткуда было получить помощь, я заложила часы, кольцо и прочие вещи. Я была вынуждена обратиться к одному русскому господину, но он давал мне только взаймы трижды по 10 иен и также подарил нашей дочке 10 иен. Не могу и не желаю выходить замуж за другого, я и дочка будем ждать тебя!»

Увы, на письма бывшей, и к тому же временной жены адресат не отвечал.

И тогда отчаявшаяся женщина решилась на смелый шаг – написать своему «временному свекру»: «Глубокоуважаемый Дмитрий Иванович! Осмелюсь осведомиться о вашем здоровье. Потому что мы с милой Офудзи в добром здравии, и она уже сделала свои первые шаги. От Владимира Дмитриевича я не получала вестей уже долгое время, и его друзья, навещавшие нас, тоже не могут сообщить ни слова. Это молчание терзает мою душу. Буду крайне признательна, если вы сможете дать мне хоть какое-то известие о моем дорогом Володе…»

И, о чудо! Ответ пришел. Большой ученый стал каждый месяц отправлять на край света средства на содержание неизвестной ему женщины и лишь предполагаемой внучки. А в семейном архиве Менделеевых сохранился снимок японки с маленькой девочкой на руках.

Почему великий химик так поступил? Возможно, потому, что и сам пережил немало. Когда его бросала невеста, барышня хотела произнести «нет» прямо во время обряда венчания! Но, слава богу, ее отец проявил милосердие и заранее уведомил бедного жениха о приближающейся катастрофе. Узнав об этом, молодой человек попереживал, но хотя бы не наложил на себя руки. А чтобы залечить душевную рану, отправился… конечно же, в заграничное путешествие. Пусть и не такое далекое – всего лишь в Германию. Там Дмитрий Иванович встретил молодую актрису. Веселая и красивая, вокруг которой всегда крутились мужчины, с самого начала составляла с ним странную пару. А когда родила девочку и сообщила, что это его дочь, Менделеев не знал, так ли это. Хотя всю жизнь не переставал думать о ней.

Так вот почему он так суетился вокруг женитьбы сына на Машеньке Юрковской? А после собственных любовных промахов и внебрачной дочери в Германии не смог оставить японскую внучку, регулярно высылая ей деньги? По некоторым сведениям, это будет продолжаться еще десять лет, вплоть до Русско-японской войны. Связи между двумя странами тогда естественным образом оборвутся. Практика временных жен сойдет на нет. А следы бывшей мусумэ с дочерью затеряются. Останется лишь предположение кого-то из родственников, что Така и Офудзи погибли во время Великого землетрясения Канто[15]15
  Большая часть Токио будет разрушена землетрясением в сентябре 1923 года.


[Закрыть]. Но это лишь слухи…

Глава 3
Домики на Клязьме и на Сейме

1

В наследство от прежних душевных потрясений в портмоне Володи Менделеева остались две фотографические карточки: японки Таки Хидесимы с новорожденной дочерью и петербурженки Машеньки Юрковской, чье имя еще всплывет в этой истории. Однако в данный момент бывалый морской офицер наслаждался минутами отдыха. Неожиданно для родственников он решил провести краткосрочный отпуск не в Боблово – имении отца в Клинском уезде Московской губернии, и даже не в Русской Финляндии под боком у имперской столицы, а в самой что ни на есть глубинке, где-то на рубеже Нижегородской и Владимирской губерний.

Глядя на ровное зеркало реки, моряк испытал стойкое чувство deja vu, а точнее, deja eprouve[16]16
  Deja vu (фр.) – уже испытанное.


[Закрыть], словно однажды уже переживал подобное. Давний знакомец когда-то поведал ему, как летом почти случайно попал в Гороховец. И умилился увиденному: тихая Клязьма, почти безлюдные улочки, редкие прохожие здороваются друг с другом, а вокруг колокольный перезвон.

– И что ты нашел во всем этом? – недоумевал наш герой. – Я еще понимаю: хрустальная мечта детства, город вечной радости Рио-де-Жанейро, где полтора миллиона человек, и все в белых штанах[17]17
  Цитата из «Золотого теленка» (1931), где Остап Бендер мечтал перебраться в Рио-де-Жанейро.


[Закрыть]. Но Гороховец на Клязьме?!

– Тебе не понять, Викентий Саввич! – Собеседник махнул на него рукой.

На Викентия Саввича Двуреченского Володя Менделеев откликался в одной из прошлых своих жизней. Столько воды с тех пор утекло…

– А ты поясни! – тем не менее потребовал он.

– Только представь… – вещал его тогдашний друг, сослуживец и даже подельник Жорка Ратманов. – Вдоль речки стоят аккуратные домики, от каждого к Клязьме ведет тропинка, а к берегу привязана деревянная лодка…

– И что с того?

– А то! Утром встанешь, отчалишь, заякоришься в какой-нибудь тихой заводи да наловишь плотвичек… – Собеседник аж закрыл глаза, чтобы описать дивную картину. – А дома жена их еще и нажарит. Чем не жизнь?

Следуя примеру старого знакомого, Владимир тоже прикрыл веки, потом разомкнул и… скривился. Трухлявая лодка дала течь, на ногах он обнаружил дырявые сапоги из грубой сыромятной кожи, а крестьянская рубаха, снятая с чьего-то чужого плеча, была ему мала и натирала места ожогов от солнца. Вдобавок за бортом давно не клевало, а в ржавом ведре копошилась единственная выловленная рыбка.

– Тьфу! – сплюнул он в воду, и по ровной поверхности Клязьмы, наконец, пошли круги.

Не так он представлял себе идеальный отдых. Его деятельная натура органичнее смотрелась бы где-нибудь на Диком Западе, где вместо мелкой плотвы он будет доставать из воды большеротого буффало или миссисипского панцирника. А вместо церквушки на горе отправится хотя бы в самый захудалый салун.

2

Не поразив уловом даже собственного воображения, Менделеев облачился в мундир и вскочил на коня. Как натуральный ковбой, промчался галопом вдоль полей, напоминавших какую-нибудь Айову. Только вместо кукурузы здесь колосилась пшеница, а на линии горизонта маячили родные березки. Путь от Гороховца до ближайшей станции Сейма, протяженностью около тридцати верст, занял у всадника меньше часа.

Спешившись, он поднял глаза и словно попал в русскую сказку. Перед ним высился огромный деревянный терем в лубочном стиле, с башенками и причудливым узорочьем по всему фасаду. Некоторое время Володя стоял молча. И, наверное, так могло продолжаться долго, не получи офицер толчок в плечо от одного долговязого незнакомца.

– Милейший, нельзя ли поаккуратнее? – осведомился Менделеев, рассматривая обидчика.

Но тот, не замечая никого вокруг, продолжил свой путь, да еще и щедро сыпал дореволюционными ругательствами:

– Мироед! Спиногрыз! Да кем он себя возомнил?! Пупом земли Русской? Удельным князем нижегородским? Ничего, я найду на него управу…

Но Менделеев прервал его.

– Милейший, нельзя ли поаккуратнее? – повторил он.

– Вы мне? Вам-то чего надобно? – произнес незнакомец с волжским окающим акцентом.

Володя даже улыбнулся, будто признав в нем кого-то. А затем представился, хотя был в мундире и его чин и так был очевиден:

– Владимир Менделеев, лейтенант Российского императорского флота.

– Хммм… – Прохожий обтер руку о рубашку-косоворотку и протянул свою пятерню: – Пешков, Алексей… Эта… Сотрудничаю с нижегородской газетою «Волгарь» и казанской «Волжский вестник».

– Горький?!

– Хммм… – Прохожий с подозрением посмотрел на Менделеева. – То мой псевдоним. Небось читали «Макара Чудру»[18]18
  Первый опубликованный рассказ А. Пешкова и первый подписанный псевдонимом М. Горький, увидел свет осенью 1892 года в газете «Кавказ».


[Закрыть]?

– Было дело.

– Ну что же, в таком случае могу рекомендовать сего автора… – замялся будущий классик отечественной литературы. – А пока…

И он снова начал браниться. Дело касалось нижегородского миллионера из старообрядцев, владельца сейминской мельницы, одной из самых больших в империи, а также десятка пароходов и целой флотилии барж – Николая Александровича Бугрова.

– И чем же он вам не угодил, стесняюсь спросить? – поинтересовался Менделеев не без легкой иронии.

– Вам смешно? – фыркнул Горький.

– Ни в коем разе…

– Нет, смешно! В то время как сей… деятель… отказал мне в беседе для уважаемой газеты!

– Прискорбно. – Менделеев попытался выразить сочувствие. Но любопытство взяло верх: – И что именно он сказал?

– Сперва забраковал два моих новых рассказа…

– Вы показывали ему свои рассказы?

– Да, представьте себе! А потом… заявил, что не даст согласия на беседу, пока я не стану в своем деле величиною!

– Однако…

– И знаете что?! – Горький так возмущался, что начал кашлять. – Когда я стану величиною… я… я напишу все, что о нем думаю! Так ему и передайте! – И буревестник будущей революции[19]19
  В 1901 году Горький напишет поэму в прозе «Песня о буревестнике», которая станет популярной у революционеров, а самого писателя прозовут «Буревестником революции».


[Закрыть] зашагал прочь, едва не пробив высоким лбом верхнюю поперечину калитки местного сада.

– Пренепременно, Алексей Максимович… – пробормотал Менделеев. – Хотя вы и сами неплохо справитесь.

Следом он извлек из кармана бумажник с фотокарточками. И поднес к свету снимок Марии Юрковской, чтобы тот оказался вровень с убегавшим писателем.

– Эх, ма… – только и произнес Владимир вслух.

Хотя в глубине души знал больше. К примеру, о том, что через семь лет Максим Горький встретит ту самую Машеньку, бросившую Менделеева перед алтарем. К тому времени вертихвостка возьмет себе артистический псевдоним Мария Андреева и станет примой Московского художественного театра. А потом – на долгие семнадцать лет – гражданской женой буревестника революции. Но покамест Менделеев убрал карточку обратно. Не время…

Что до Горького, то он сдержит слово и через тридцать лет, уже давно став величиною, напишет очерк «Н.А. Бугров», в котором жестко пройдется по своему обидчику: «Каждый раз, встречая его, я испытывал двойственное чувство – напряженное любопытство сочеталось с инстинктивной враждою. Странно, что в одном и том же городе, на узкой полоске земли, могут встречаться люди, столь решительно чуждые друг другу…»

3

Впрочем, назвать случайным столкновение Володи с молодым Горьким можно лишь с натяжкой. Ввиду некоторых обстоятельств Менделеев заранее был осведомлен как о намерениях начинающего писателя, так и о приемных днях купца, имевшего в Сейме шикарную дачу. Офицер и сам выбрал для ее посещения особенный момент.

Из истории известно, что в августе 1893 года на летнюю дачу Бугрова пожаловал министр финансов и будущий председатель Совета министров Российской империи Сергей Юльевич Витте. Не зря же Горький напишет в своем очерке: «Я видел, как на Всероссийской выставке Бугров дружески хлопал Витте по животу и, топая ногою, кричал на министра двора…» А начиналось все здесь и сейчас.

К приезду столичного гостя вдоль липовой аллеи, которая начиналась у сказочного терема и тянулась до самой станции, расстелили дорожку из кумачового[20]20
  Красного.


[Закрыть] сукна. Из Москвы выписали лучших поваров, выстроив для них отдельную кухню. Изменилось и внутреннее убранство бугровской дачи. Несмотря на скопленные миллионы, в повседневной жизни купец-старообрядец придерживался жесткой экономии. В доме можно было наблюдать голые бревна, дешевую нижегородскую мебель, расписанную под хохлому, да несколько икон в красном углу. И только к визиту Витте мрачные стены обили бархатом и увешали светскими портретами, в том числе императора Александра III. Повсюду расстелили ковры с персидских рядов нижегородской ярмарки, обеденный стол стал в несколько раз больше, а вместо грубых табуретов поставили изящные венские стулья.

Сергей Юльевич остался доволен и осмотром мельниц, и приемом, устроенным в свою честь. С Бугровым они стали друг для друга «просто Николаем» и чуть ли не «Сережей». Успели обсудить Всероссийскую художественно-промышленную выставку, которая пройдет под Нижним Новгородом три года спустя. Витте уже назначили председателем комиссии по ее подготовке, ну а «удельный князь нижегородский» курировал вопрос на месте.

Что любопытно, за визитом будущего премьер-министра Менделеев наблюдал со стороны. Вмешиваться в историю и обнаруживать себя в близлежащей липовой аллее не спешил. И лишь дождавшись, когда кортеж Витте скроется за поворотом, направился к даче миллионера.

– Доброго дня, Николай Александрович! – поприветствовал он хозяина дома.

– Здравствуй, коли не шутишь, – отвечал купец, приглядываясь к посетителю. – И что же привело тебя ко мне?

Бугров привык «тыкать» даже министрам, что уж говорить о Менделееве. Володя не стал заострять на этом внимания, зато припомнил несколько проектов, которые его отец организовал вместе с Витте.

– Да, Сережа поминал об этом, – изрек владелец дачи. – Вот только далек я от столичной-то жизни…

Судя по всему, Бугров принимал гостя только потому, что тот был сыном великого химика. И некоторое время Володе удавалось держаться этой темы. Но черт дернул его скатиться к обсуждению важности семейных уз в целом.

– Раз уж вышел у нас откровенный разговор, скажу… В последнее время батюшка все чаще говорит о преемственности, передаче дел от отца к сыну… Я же ему отвечаю, что не смогу продолжить его дела, по части химии либо экономики я не силен… – начал он.

Однако задушевной беседы не получилось. Купец отчего-то насторожился, сослался на неотложные дела и попросил гостя побыстрее покинуть дом.

Уходя, Менделеев заметил еще двух приметных жильцов. Мужичок непонятного возраста и с затравленным взглядом откликнулся на Митю, когда его позвал кто-то из слуг. А девочка, которая тоже будто чувствовала себя здесь не в своей тарелке, обернулась на Стешу. По слухам, оба были детьми миллионера, рожденными вне брака. Но, будучи главой старообрядцев-беспоповцев, Бугров не мог признать их своими.

«И что бы такие наследнички сделали с его огромным состоянием – вопрос», – подумал Владимир, уловив, что от Мити еще и пахло перегаром.

Покинув негостеприимный дом, Менделеев ощутил облегчение.

4

Следующей сухопутной остановкой флотского офицера стал Нижний Новгород. К этому времени здесь уже десять лет правил Николай Баранов – фигура примечательная, если не сказать легендарная. Ровесник Бугрова и сослуживец Володи Менделеева – тоже когда-то окончивший Морской кадетский корпус, он успел прославиться далеко за пределами Нижегородского края.

Отслужив в торговом флоте, Баранов попал на Русско-турецкую войну и проявил смекалку, предложив вооружить небольшие коммерческие суда. Командуя как раз таким – пароходом «Веста» – он выдержал неравный бой с турецким броненосцем и в 1877 году проснулся знаменитым. Боевые заслуги Баранова, правда, поставил под сомнение его же подчиненный – будущий адмирал Зиновий Рожественский. Был грандиозный скандал, после которого Баранова уволили со службы. Но уже через пару лет вернули. И куда?! – в столичные градоначальники, да еще и сразу после убийства императора Александра II террористами. В Петербурге Николай Михайлович продержался недолго, но и потом не затерялся, приняв Нижегородскую губернию.

Пока же Володя Менделеев фланировал вдоль стен древнего Кремля и не без любопытства разглядывал с разных сторон дом губернатора.

– Не пойму, покрасили, что ли? – пробормотал офицер. – В прошлый раз внутри была… точнее, будет… выставка Кустодиева. «Русскую Венеру» помню… Хотя он ее еще даже не написал… Ну и «Воззвание Минина», конечно! Вру… Картина слишком здоровенная, чтобы здесь поместиться, она была в филиале музея, который еще не построили…

Владимир обратил внимание на западный флигель губернаторского дома, или гарнизонную гауптвахту, которая с течением времени будет считаться утраченной. Не удержался, достал блокнот и принялся зарисовывать. Правда, почти сразу был прерван дежурным, из той самой «утраченной» гауптвахты.

– Стоять! Руки! – скомандовал тот издалека.

Но Владимир не двинулся с места, дождавшись, пока служивый подойдет ближе. А когда это случилось, невозмутимо заметил, продолжая рисовать:

– К чинам девятого класса принято обращаться «Ваше благородие».

Тем более что погоны выдавали в собеседнике всего лишь ефрейтора, перед которым стоял целый лейтенант флота в соответствующем мундире. По-видимому, дерзость караульного объяснялась его не очень хорошим зрением. Потому что теперь его лоб покрылся испариной, и он попытался сгладить возникшее недоразумение:

– Ваше благородие, позвольте поинтересоваться по обязанностям охраны, чем вы заняты и не нужно ли помочь?

– Вот это другой разговор! – констатировал Володя, но рисовать не прекратил. – Помощь не нужна! Разве только… не подходите ко мне ближе, стойте, где стоите!

Тогда ефрейтор вытер пот и повысил голос почти до командного:

– Руки вверх, ваше благородие! Здесь не положено… этим заниматься.

– Понятно… Зачем же так кричать? – пробормотал Владимир, поднимая руки вместе с блокнотом.

– Что там у вас?

Менделеев пожал плечами, но дал понять, что караульный и сам может это выяснить. Тот подошел еще ближе, а заглянув в блокнот, опешил:

– Что это?!

В ответ Володя улыбался. В блокноте, разумеется, на скорую руку, но очень похоже, был набросан портрет того самого караульного.

– А ловко это у вас… – заметил ефрейтор уже более снисходительным тоном и потихоньку отставляя винтовку. – Кто таков будете?

Лейтенант привычно оттарабанил заученное представление. И напросился на аудиенцию к губернатору. А служивый из роты караула даже сам провел офицера по широкой парадной лестнице, оставив перед кабинетом Баранова на третьем этаже.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – крикнул Владимир с порога.

– И вам не хворать, Владимир Дмитриевич! – Губернатор, разумеется, был уже проинформирован о визитере. – Как здоровье батюшки? Слышал, он производит замечательные опыты с бездымным порохом для корабельной артиллерии…

– Вашими молитвами, Николай Михайлович! Так точно, батюшка весь в трудах.

– Рад слышать! А вы в наших волжских краях какими судьбами?

– Да вот, проводил здесь короткий отпуск и решил засвидетельствовать вам почтение, передав от отца нижайший поклон! – соврал Володя. Но после череды словесных реверансов перешел к действительной цели визита: – Да еще думал попросить за сына одного доброго человека. Не обессудьте… Только с самого начала умоляю, чтобы наша с батюшкой фамилия никак в этом деле не фигурировала… Не стоит оно того, ей-богу!

– Хорошо, хорошо, но о чем, собственно, речь?

И Владимир коротко пересказал существо некоего вопроса. Правда, сделал это за закрытыми дверями. А когда спустя четверть часа покидал покои губернатора, сжал кулак в победном жесте.

5

Следом Менделеев отправился на Нижегородскую ярмарку – место, достойное отдельного описания… на которое сейчас просто нет времени. Потому ограничимся лишь общими набросками.

Когда Владимир пересек по наплавному плашкоутному мосту широкую Оку, его взору открылся огромный торг, город в городе, где с утра до вечера кипела жизнь. При этом никаких выхлопных газов, рекламных баннеров и павильонов из пластика. Вместо этого – добротные двухэтажные дома, доверху набитые всякой всячиной: от бугровской муки всех возможных сортов до багдадских шерстяных платков, бутылей с кизлярской водкой и оленьих рогов с Крайнего Севера. Но смотреть на это великолепие было некогда. Уверенной походкой Менделеев зашагал к главному дому.

Здание это ни с чем не спутаешь и не пройдешь мимо. Гигантский дворец в неорусском стиле поражал и поражает воображение всех, кто оказывается рядом. Но в 1893-м помимо собственно ярмарочных служб здесь была и квартира губернатора, и почта, и военная гауптвахта, и полиция в восточном флигеле. Туда-то Володя и направился.

– Здорово, братец! – Он сразу заприметил среди всех городового Ратманова, здоровяка с лицом словно высеченным из финского гранита. Он к тому же возвышался над остальными минимум на голову.

– И вам… – подивился Константин Иванович, с подозрением разглядывая незнакомца. – Чем могу служить? – А вот голос уже выдавал в нем доброго человека.

– Менделеев, Владимир Дмитриевич, – как мантру повторил наш герой.

Вскоре двое мужчин по просьбе гостя отошли в сторону. И Володя на правах сына известного ученого начал излагать ярмарочному полицейскому свои идеи о возможных улучшениях для нижегородского торга. Менделеев-младший и сам не был чужд изобретательства: слыл автором нескольких фотографических техник, водометов и даже Керченской запруды – осуществление этого проекта позволило бы поднять уровень воды в Азовском море, сделав его более пригодным для судоходства.

Памятуя об этом, молодой офицер рискнул высказать мнение и по поводу местных водоемов. Ярмарка стояла при слиянии двух крупнейших рек – Оки и Волги, а также в окружении многочисленных озер: Круглого, которое, к слову, было вовсе не круглым, Баранцева, Мещерского. Не говоря уже о рукотворных каналах, которые в лучшие времена делали эту территорию похожей на Венецию. Зато в худшие, по весне, половодье приобретало здесь черты национального бедствия. Ну а нечистоты, оставшиеся от бойкой торговой жизни и естественных надобностей тысяч посетителей ярмарки, после открытия специальных шлюзов стекали в Оку и Волгу.

– А вот что я предлагаю! – Менделеев в этот момент походил на гениального отца. – Можно проложить подземную трубу прямо под Волгой, на необжитый ныне берег недалеко от села Бор. Ведь отхожие места – это не только вред. Нужно лишь найти им применение! К примеру, разместив за рекой сельские хозяйства, для которых нечистоты станут живительной силой…

Городовой смотрел на изобретателя не моргая.

– Я к тому, что и вы, и я в некотором роде занимаемся одним делом, – попытался оправдаться Владимир. – Каждый по-своему очищает мир от скверны…

– Эка вы завернули! – только и сумел сказать Ратманов.

– Тогда, может, пропустим по стаканчику? Я и не такое заверну!

– Я на службе, – отрезал полицейский.

Но морской офицер не сдавался:

– Вы знаете, я ведь тоже хотел стать полицейским… Если бы не дорогой папенька, был бы уже городовым, да чего уж там – городовым высшего оклада!

Громила-полицейский, наконец, проявил интерес. А разговор потек в нужном Менделееву русле. Более того, моряк оказался на удивление осведомленным о службе в органах правоохранения и даже сыпал некоторыми профессиональными словечками, которые войдут в моду лет через пятьдесят или сто… Столичный гусь – что тут скажешь! А Константин Иванович Ратманов вскоре, но строго после службы, выпил, размяк и заговорил о личном:

– Сынишка у меня есть. Не мой он так-то, а жены, но люблю его всей душою и всем сердцем! Носит мое отчество и мою фамилию…

– …Георгий Константинович Ратманов, – продолжил Менделеев за собеседника.

– А? Что? – Полицейский вдруг ощерился, как медведь, защищающий своего медвежонка. – Откуда знаешь?

– Дык… От письмоводителя Макарьевской части! – бухнул Володя первое, что пришло в голову.

– А… Ентот любит языком почесать… – успокоился гигант. – В общем, Жорка мой свет в оконце, моя надежа. Скоро старый стану, будет сам мамку содержать и город очищать от ентой, как ты говоришь, скверны. А уж что будет года через три, на крупнейшей-то выставке, так и подумать жутко…

– А сколько сынку-то? Справится с преступностью на Всероссийской выставке?

– Жорке-то? – запутался простак-полицейский. – Десять лет минуло… Вот только отдал его в первый класс губернской гимназии. А потому быть ему не просто городовым, а начальником целой сыскной части! Умный шибко будет. И пущай не через три года, а через тридцать три, поставят его главным надо всеми нами! – пообещал Ратманов-старший.

– Хотелось бы верить, – вздохнул Владимир.

– Сомневаетесь? – расстроился городовой. – А ведь это чудо! Что сынка моего так просто – хвать – и взяли в гимназию-то… И без платы за учение. Ни у кого больше из наших орлов дети там не учатся. Будто кто за него словечко замолвил, да кто – ума не приложу!

– Чудо, не иначе! – согласился собеседник и поспешил откланяться. Даже не упомянув, что именно он, пользуясь влиянием Менделеева-старшего, попросил губернатора «за сына друга».

6

В столице Володю ждала еще более теплая встреча, особенно со стороны отца. Ученый настолько расчувствовался, что офицеру пришлось выдумать повод, как отсесть от него подальше.

– Прости, папа, но у меня, кажется, небольшая инфлюэнца[21]21
  Так называли грипп, ОРЗ и ОРВИ.


[Закрыть]!

Дмитрий Иванович с явным неудовольствием пересел через одно кресло:

– Но ты рассказывай-рассказывай!

– А что рассказывать? Город как город. Стоит на двух реках. Но я занимался делами службы и почти ничего не видел.

– А ярмарку?

– Цветет и пахнет. Но слишком много, на мой вкус, полиции да азиатов…

– Вот! А я говорил! – закричал ученый. Но тут же перешел на доверительный шепот, вспомнив об еще одной азиатке: – Кстати, о твоей мусумне…

– Мусумэ, – поправил сын.

– Не важно… Что-нибудь слышно из Японии?

– Папа, это был временный контракт, который давно истек! Я тебя очень люблю… – заверил Владимир, хотя в его голосе прозвучала угроза. – Но если ты снова будешь возвращаться к этой теме, я буду очень зол.

– Эх! – Отец замолчал и жестом показал, что будет держать рот на замке.

Вдоволь наобщавшись с родителем, офицер добрался, наконец, до своей скромной квартирки на последнем этаже доходного дома неподалеку от Адмиралтейства. Сняв китель, плюхнулся на холостяцкий диван и впервые за долгое время позволил себе ненадолго расслабиться. Однако, бросив взгляд на выпавшие из кармана часы, немедленно поднялся и сел за письменный стол.

Как и в японском кабинете, стол в Петербурге был полон секретов. В верхнем ящике хранились донесения по службе, в следующем – семейная переписка, ну а в нижнем, запертом на ключ, находилось то, что не должен был видеть больше никто. Володя положил перед собой одно из писем отца. А затем вытащил перо и бумагу из нижнего ящика и принялся выводить неродным, непривычным для себя старческим почерком: «Здравствуй, Такушка! Милая моя родственница…»

От имени Менделеева-старшего он сообщал, что у семьи сменился адрес. И просил все последующие почтовые отправления направлять по нему. Добавив напоследок, чтобы невестка больше никогда не писала сыну: «Забудь о Володе! Контракт окончен. У него будет другая семья. А ты никому и никогда не рассказывай, что была ему женой и родила дочку. Поверь старику – на расстоянии в пятнадцать тысяч морских миль чувства живут недолго… Ну а я продолжу высылать каждый месяц необходимые средства!

Люблю тебя и нашу…» – в этот момент Владимир едва не проткнул пером плотный лист бумаги. Но взял себя в руки и дописал: «…внучку».

Запечатав послание, положил его в «семейный» ящик стола. На том роман Менделеева с японкой был завершен окончательно. Тем более что вскоре он действительно женится, и на этот раз по всем законам Российской империи, а еще через несколько лет, по столь же официальным данным, скончается от скоротечной инфлюэнцы.