Читать книгу "Край биографии"

Глава 4
Убийство на ярмарке

1

Что представляла собой нижегородская «ярмонка» 1896 года, а точнее, Всероссийская промышленная и художественная выставка, которая раскинулась неподалеку? Прежде всего, она впечатляла размерами, поскольку занимала огромную площадь в 80 квадратных десятин, что больше даже знаменитой выставки в Париже. При этом наша была уже шестнадцатой по счету. И если предыдущие проходили в столицах, то эта впервые разместилась в провинции. Хотя Нижний давно заслужил это. Если Питер называли головой России, Москву – сердцем, город на двух реках – ее карманом.

Решение об организации выставки приняли еще при ныне покойном Александре III. Министра финансов Витте назначили столичным куратором, а подготовкой на месте ведали губернатор Баранов и городской голова Дельвиг. В ярмарочный комитет вошли влиятельные купцы Морозов и Мамонтов, оба Саввы, а также Николай Бугров. Со дня на день здесь ждали нового императора, Николая II.

В центре выставки уже возвышался главный павильон – за рубежом такие зовутся дворцами промышленного труда. Это была огромная окружность с десятком входов и выходов, перевезенная с московской выставки 1882 года. Спустя годы павильон собрали заново и наполнили новым содержимым. Там было все: мебель, посуда, одежда, обувь, украшения и даже нефтепродукты – к примеру, асфальт. Среди ювелиров блистал Фаберже со знаменитыми яйцами. Не меньший ажиотаж вызвал «самоварный отдел», где из гигантского резервуара на двадцать ведер воды многочисленных зевак угощали чаем.

Кроме главного здания, было еще около пятидесяти павильонов, построенных на средства казны и вдвое больше частных. Все старались удивить посетителей. Среди экспонатов привлекал внимание храм из соли, а художественный павильон напоминал средневековый итальянский собор, заполненный изнутри… картинами художников-передвижников. Здесь впервые показали «Воззвание Минина» Маковского и «Взятие аула Ахульго» Рубо.

Из новинок науки и техники выделялся первый русский самодвижущийся экипаж Яковлева и Фрезе. В «водолазном отделе» обустроили бассейн, где через окошко публика наблюдала за прогуливавшимися по дну испытателями в ярких шлемах из красной меди. На крыше военного павильона работала голубиная станция: больше сотни птиц летали с почтовыми отправлениями в Москву, а в воздухе над ними парил аэростат. Была здесь и своя «Эйфелева башня». Конструкция инженера Шухова была пониже парижской, зато на ней стоял прибор, который транслировал в небе рекламу выставки.

28 мая состоялось официальное открытие, проникновенную речь держал министр финансов Витте: «Дорогие гости и экспоненты! Рад приветствовать вас на важнейшем событии, открывающем двери для демонстрации достижений нашей страны в торговле, науке, культуре и производстве. Мы должны показать всему миру силу отечественных производителей. Сделаем вместе шаг к светлому будущему России!»

Звучало громкое «Ура!». Сам царь наблюдал за происходящим с места для первых лиц империи. Однако вместе с гордостью наверняка испытывал и чувство тревоги. Огромная толпа, развевающиеся флаги – все это он когда-то видел в Оцу. А всего десять дней назад случилась Ходынская катастрофа[22]22
  Массовая давка на Ходынском поле в Москве случилась в мае 1896 года во время народных гуляний, посвященных коронации Николая II. Пришедших за бесплатным угощением оказалось слишком много. Тогда погибли почти полторы тысячи человек, еще столько же получили увечья.


[Закрыть], где больше тысячи верноподданных оказались затоптанными на торжествах, посвященных его коронации.

По слухам, перенос выставки в провинцию тоже был не от хорошей жизни. В последнее время традиционная ярмарка сбавляла обороты, и ей требовался новый импульс. Масла в огонь подливала и российская пресса. Тот же Алексей Пешков под разными псевдонимами – от Горького до «Некоего X» – описывал выставку, не стесняясь в выражениях. Даже привезенный из Парижа синематограф его не порадовал: «Вчера я оказался в царстве теней. Как странно там быть! Звуков нет, цветов нет. Все: земля, деревья, люди, вода и воздух окрашены в серый однотонный цвет. Это не жизнь, а тень жизни, и не движение, а беззвучная тень движения!»

Словом, пока одни радовались, другие находили во всем изъяны. Да вот еще какое дело: в первый же день выставки на Гребневских песках – острове посреди Оки, что узкой кишкой протянулся вдоль торговых павильонов, – нашли тело. А на второй и опознали – оно принадлежало городовому одного из ярмарочных участков.

Узнав о случившемся, руководство в лице городского полицмейстера Яковлева, полицмейстера выставки Таубе, начальника жандармского управления Куртьянова и губернатора Баранова засомневалось. По первости дело замяли, но тут же испугались и принялись слать реляции на самый верх – вплоть до Витте и самого государя императора. Уже совсем скоро о «преступлении века» знала вся ярмарка и весь город. В том числе мальчуган лет тринадцати, хотя на вид давали сильно меньше, что терся у сладких рядов товарищества Абрикосова. Гимназист подрабатывал разносчиком газет. Вернее, впервые решился переступить через природную застенчивость, добыл где-то «Нижегородский листок» и теперь неумело размахивал им, подражая бойким зазывалам:

– За ярмонкой найдено тело! Покупай, не скупись! Гайменники не посовестились и убили важного чина!

Но, как это порой бывает, газетчики ошиблись с личностью жертвы. Потому мальчонка и был абсолютно покоен: это точно не его отец, который привычно пропадал на службе. Гимназиста звали Жорой Ратмановым, был он сыном городового, а того как раз и нашли с проломленной головой на Гребневских песках. А ведь малец был небесталанный: кто знает, может, со временем сделался бы купцом, а то и миллионером, издателем газет и владельцем пароходов…

2

Расправа над городовым привела к облавам на кабаки и придорожные гостиницы, проверке документов у беспаспортных и прочим усилениям режима. Как только император отбыл в столицу, началась охота. Правоохранители свирепствовали и на выставке, и на ярмарке, и в самом городе. Местным городовым были приданы командированные из Москвы и Петербурга, а также жандармы. Особый режим затронул судебных приставов, присяжных поверенных, швейцаров гостиниц, служащих пароходных контор и кондукторов трамваев. Обыватели, наблюдая за происходящим, испытывали смешанные чувства. Кто-то ощущал себя в большей безопасности, чем раньше, но недовольство облавами тоже росло.

В этот момент у одной из ярмарочных лавок раздался оглушительный свист, торговля в очередной раз встала, а за вероятным душегубом припустил отряд полицейских:

– Держи его! Это он!

Местный приказчик – разумеется, желая помочь правоохранению, – принялся размахивать лопатой, как бы случайно сбил с ног одного из городовых, затем неловко задел стропы шатра, натянутого над торговыми рядами, а уж тот погреб под собой остальных. Разумеется, приказчику пожелали окончить дни в Сибири, но поздно: негодяй воспользовался всеобщим замешательством и удрал.

Среднего роста, коренастый и чумазый бородач – он мог бы сойти за крестьянина, мелкого торговца, ну или бандита. После погони думал отсидеться за углом отдаленного корпуса выставки, но уже там нос к носу столкнулся с новым препятствием – человеком в восточном одеянии: нарядный халат, тюрбан на загорелой голове, а в руках изогнутый кинжал, которым инородец играл с лучами майского солнца. Бородач едва не налетел на лезвие, выругался по матушке и думал уже повернуть назад, навстречу прежним преследователям. Но восточный человек достал из-за спины, где лежала груда фруктов, спелый яффский апельсин и, указав бородачу за спину, принялся чистить фрукт острием клинка. Бородач, едва не поскользнувшись на апельсиновой корке, бросился к груде фруктов.

Через минуту на том же месте стоял всклокоченный городовой и пытался добиться от араба хоть слова по-русски:

– Не видал, куда чумазый побежал? А? Ты глухой?!

Но собеседник лишь буравил его глазами, разрезал клинком очередной апельсин и отправлял мякоть в рот.

– Тьфу на тебя! – разозлился страж порядка и, не дождавшись ответа, побежал дальше.

Еще через пару минут из-под груды фруктов выбрался чумазый бородач. С трудом перевел дух, будто все это время задерживал дыхание. Дождался, пока мавр окончит трапезу, и сунул ему в освободившуюся руку несколько монет. После чего на лице торговца впервые заиграла улыбка.

Деньги были сильной стороной беглеца. Обогнув фруктовые ряды и богатейшую коллекцию ивановского ситца, он зашел в магазин готового платья. А вышел оттуда уже во всем новом, одарив прежней одеждой еще более чумазого забулдыгу, что храпел неподалеку в обнимку с четвертью[23]23
  Популярный в конце XIX века объем бутылок, составлял около 3 литров, или одну четвертую часть ведра.


[Закрыть].

Заключительной точкой маршрута стала забегаловка под нехитрой вывеской «У Митрича». Бородач не стал мелочиться, заказал сразу штоф хлебного вина. Сел у мутного окна и принялся потягивать пойло, не удосуживаясь даже закусить.

– Чего горюешь, Бухарик? – произнес Митрич, неприятно скалясь.

В этот момент с улицы донесся крик мальчишки: «Покупай, не скупись! Подробности расправы над важным чином!»

Гость с силой трахнул кулаком по столу, осушил штоф и тут же потребовал новый.

– Бухарик, тебе не хватит? – вновь оскалился трактирщик.

Но бородач лишь неопределенно мотнул головой.

– Чего, говорю, нос повесил? – приставал Митрич. – Али тебе жалко того фараона[24]24
  Фараоновым племенем называли полицейских.


[Закрыть]?

Терпение чумазого лопнуло. Он встал во весь рост и выдавил из себя с угрозой:

– Али я тебе глаз натяну на одно место?

Мужики схватились за грудки.

– Еще хоть слово про него скажешь… – пригрозил посетитель.

– Да ты и сам, не ровен час, из фараонова племени! – предположил в ответ Митрич.

В результате оба получили по фиолетовой отметине под глазом: трактирщик – под левым, бородач – под правым. Только Митрич теперь молча протирал стаканы, а Бухарик продолжил пить, хмуро глядя в мутное окно, за которым едва ли что-то было видно.

3

Схоронили городового на Петропавловском кладбище. Ратманову не исполнилось и пятидесяти, но за годы службы Константин Иванович не раз рисковал жизнью ради спокойствия нижегородцев и ни разу не запятнал чести мундира. На прощании выступали сослуживцы и все высокие чины: губернатор Баранов, начальник военного гарнизона Шелковников, полицмейстер города Яковлев и полицмейстер выставки Таубе, начальник губернского жандармского управления Куртьянов и другие.

«Такого не должно было случиться! – негодовал Баранов. – А мы никогда не смиримся с невосполнимой утратой…»

«Константин Иванович был примером для всех!» – вторили ему оба полицмейстера.

«Убийство Ратманова – это очевидный вызов для нас», – жандарм воспользовался трагедией, чтобы напомнить о тяготах службы своих подопечных.

Заодно рассказал, что за порядком в Нижнем и окрестностях в дни работы выставки и ярмарки следили несколько тысяч человек: 840 городовых и 92 околоточных из местных, четыре сотни прикомандированных из Петербурга, Москвы и Варшавы, сотня чинов речной полиции, а также казаки, военные и добровольцы, набранные отовсюду Бугровым. Миллионер тоже присутствовал на похоронах, но стоял в стороне и помалкивал. Могло даже показаться, что он был недоволен словами, обращенными к безвременно ушедшему.

Неподалеку стоял и единственный сын покойного – тринадцатилетний гимназист Георгий. Маленький, щупленький, в кругленьких очочках, – за три года он так и не вырос, а зрение посадил на почве любви к книгам, заменившим ему дворовые игры. Словом, пошел не в отца, что с трудом складывал буквы в слова, зато легко разгибал подковы. К тому же великан Константин Иванович и не был биологическим родителем мальчика. Рядом с Жоркой стояла мать – такая же миниатюрная, как он сам. Вся в черном, она лишь изредка вынимала руку из-под накидки, чтобы поправить его непослушные кудряшки, и шептала:

– Не плачь, сынок…

– А я не плачу, – тихо отвечал Георгий.

И правда – слез на его лице не было. Но было не по годам задумчивое и взрослое выражение.

– Все говорят, что папа был безупречным полицейским, – добавил он. – Но разве это что-то меняет? Его уже не вернуть. А справедливости нет…

Вскоре зарядил дождь. Время прощания сократилось. Все ушли, и у надгробного холма остались только Жорка с матерью да друг покойного отца, Сергей Пантелеевич Рябуха. Сжав кулаки, тот принялся выговаривать мальчику:

– Когда поймаем убийц, их в лучшем случае отправят на каторгу, на Сахалин. А они и сбегут оттуда, как крысы с тонущего корабля! Снова станут грабить, разорять, убивать. Дай-то бог, чтобы ограничились Хабаровском или Владивостоком. А могут ведь и вернуться, если местные…

Жорка молчал, потупив близорукий взгляд на могилу.

– Нужно прикончить их на месте! – заключил Рябуха с презрением, часть которого досталась даже гимназисту.

Следом сослуживец отца обернулся к матери Жорки и вдруг протянул ей несколько денежных билетов:

– Тут немного, но что есть… Обещаю взять вас на поруки полицейского управления…

Однако гордая женщина не приняла подарка и с высоко поднятой головой зашагала прочь:

– Лучше бы убийцу нашли! А мы не нуждаемся в ваших подачках!

Она звала сына с собой. Но тот не смог двинуться с места, продолжая смотреть на могилу. Рябуха тихо матюгнулся, отсчитал несколько купюр от той суммы, какую предлагал Жоркиной матери, и положил в карман гимназиста. Мальчик принял их столь же безропотно, как и все остальное. А полицейский побежал догонять вдову старого друга.

Лишь оставшись один, Георгий заплакал. Правда, насчет отсутствия свидетелей парень ошибся. Из-за ограды за ним наблюдал Бухарик. Горький проведывал на том же кладбище бабушку, Акулину Ивановну. А местные озорники издали тыкали в гимназиста пальцами.

4

Бухарик продолжил путь по самым неприглядным закоулкам и подворотням Нижнего Новгорода. То и дело пригибаясь под развешанным бельем, выслушал десятки историй о незавидной бабьей доле. Мужики же, как водится, были навеселе. Очутившись в Жандармском овраге – плохом районе, куда даже полиция старалась лишний раз не соваться, уловил грубый смех и обрывки фраз, выдававших недавних обитателей мест не столь отдаленных. Причем речь шла не о нижегородском остроге и даже не о владимирском тракте, по которому арестантов гнали в Сибирь, а о недавнем побеге с настоящей каторги.

Сквозь щель в изгороди удалось разглядеть трех здоровых мужиков, засидевшихся вокруг потухшего костра. Позади была ночь и обильные возлияния. Теперь бандиты вяло скалились несмешным шуткам друг друга.

– Слышь, Оглобля, а ты кашу пальцами ешь али как? – ухмыльнулся тот, что считал себя острословом.

– Али как, – ответил Оглобля, только чтобы отвязался.

– А каком кверху или каком снизу? – прицепился первый.

Глупая шутка вызвала глупый смех. Но его вовремя пресек подельник, выглядевший старше и опытнее других:

– Замолкли, оба!

Все притихли и насторожились, заслышав шорох с улицы – это Бухарик чуть не выдал себя.

– Оглобля, ступай, глянь, что там.

Бандит обошел двор, но бородача уже не было.

– Еще раз посмотри, бестолочь! – последовал грубый окрик.

А пока Оглобля осматривался, вожак продолжал:

– Чтобы не как в тот раз, когда нам пришлось за тобой прибирать.

– Дядь Жиган, я не…

– Я не… Я не… – передразнил старший. – А кто городового не смог прикончить с хреновой тучи попыток?

– Он был вооружен…

– Кто? Он был привязан к дереву в чем мать родила! А ты только и сумел пару царапин на нем вырезать, прежде чем Харя докончил.

Острослов с кудлатой головой – по-видимому, Харя – кивнул.

– А! Вы про того, который увязался за нами после читинской каторги! – дошло, наконец, и до Оглобли. – Я-то думал, про другого, с ярмарки, которого вы грохнули ни за что…

В разговоре возникла пауза. Кулак Бухарика, подслушивавшего разговор, сжался почти до треска, едва не выдав его с головой.

– За что мы грохнули городового? – переспросил острослов, хохоча.

Жиган же глядел на Оглоблю, не моргая.

– А я почем знаю? Будто и ни за что, – ответил тот невинным голосом. – Просто потому, что Харю не пустил в обход турникета[25]25
  При входе на Всероссийскую промышленную и художественную выставку были установлены турникеты со счетчиками, которые считали количество посетителей и отправляли данные в Министерство финансов.


[Закрыть]?

Бухарик прильнул к забору, словно хищник, высматривавший добычу. Он хотел разом покончить со всеми. Разве что непутевого можно было оставить в живых, но куда его дальше – снова на каторгу?

– Запомни, Оглобля, – произнес вожак, тщательно подбирая слова. – Честный полицейский – твой злейший враг. Это не брат мой, которого насильно забрили в солдаты, оторвав от родной деревни, а после ранения на Русско-турецкой вынудили стать городовым, чтобы прокормить ораву из восьми детей, и тебя в том числе…

– Ага, – согласился племянник, – батя еще тот утырок был… Отслужил в полиции два года, а потом сам же на воровстве и попался.

Жиган сверкнул глазами:

– Зато на каторге примкнул к своим и стал важным человеком! А этот – идейный. Сам пошел в полицию, не по нужде, а чтобы перебить как можно больше нашего брата. С таким разговор короткий – ножичком в печень, и пусть потом в раю рассказывает, скольких он засадил. Так что заткнись и смотри в оба, понял?

– Да понял я, понял… Отчего не понять-то? На ярмарке он делал свою работу, хотел поймать как можно больше наших, мы – свою. Он встал где не надо и не хотел Васька пустить. Но он нам враг, а Васька Харин – друг и брат.

– Да. А ты все ж таки идиот…

На том разговор был окончен. Подельники продолжили глумиться над убогим и чересчур честным бандитом. Бородач порывался выдать себя не раз. Но, возможно, существование одного такого Оглобли склонило чашу весов к другому решению. Бухарик сплюнул, тихо выругался и отправился дальше по своим делам.

5

А гимназиста на выходе с кладбища уже поджидала шайка подростков. Слово «хулиганы» еще не вошло в обиход, зато была шпанка, горчишники, мелкая шушера. Жорка тоже заприметил их и, как мог, пытался уклониться от встречи. Сердце готово было вырваться из грудной клетки, но он старался не показывать страха, опустил глаза и быстро пошел в противоположную сторону. Вот только подростки заняли позиции по всем четырем углам старого кладбища. А пятый – сухопарый вожак – встречал Георгия на главной аллее. То был Свин, уже заработавший дурную славу на ярмарке, несмотря на юный возраст.

– Ну что, гимназист? – сказал он, перегородив Ратманову дорогу. – Куда это мы так спешим? Небось в гимназию, за отличными отметками?

Жорка застыл, молча ожидая своей участи. Драться он не умел – ростом и силой пошел не в отца, а твердого характера не унаследовал от матери. Чаще всего парнишка витал в облаках, лишь чудом не оказавшись до сих пор под колесами извозчика и не став жертвой группового избиения.

Тем временем подтянулись и остальные, окружив фантазера со всех сторон. Самый борзый, с изуродованным оспинами лицом, рвался разделаться с ним сильнее других. Схватив паренька за ворот, для начала отвесил ему подзатыльник. У Жорки аж потемнело в глазах, он зажмурился и уже мысленно начал прощаться со своей никчемной жизнью. Однако, в отличие от своих подельников, Свин впадал в исступление не от насилия как такового, а от ощущения власти. Он решил поиграть в доброго полицейского:

– Видишь, дурачок? Братец уже хотел тебя порешить… Но я ему говорю: давай без кровопролития, зачем нам это? Мы же друзья, правда?

Георгий не нашел в себе сил даже кивнуть.

– А с друзьями нужно делиться, – продолжил юный главарь банды. – Поэтому ты сам нам все и отдашь!

– Что? – еле слышно переспросил Жорка.

– А то! Хочешь, чтобы мои охламоны выпотрошили тебя как чучело? И зачем только я даю людям выбор?.. А потом очень расстраиваюсь, когда они им не пользуются…

– Монету гони, баран! – гаркнул «злой полицейский».

Но Жора по-прежнему стоял как вкопанный, а его язык будто прирос к нёбу.

– Ах, да, как же мы могли обознаться? У тебя же только хрусты[26]26
  Бумажные деньги.


[Закрыть]! Ну ничего, мы придумаем, как обменять их на монеты! – хохотнул Свин, а его подельники вывернули карманы гимназиста. – Не густо…

Откровенно говоря, Георгий и сам не знал, что сунул ему сослуживец отца.

– Но нам отчего-то кажется, что у тебя есть чем еще поживиться…

По команде главаря мерзавцы перевернули сына городового вверх тормашками и выпотрошили как куклу. На землю полетели круглые очки, кружевной платок, любовно вышитый матерью, и множество мелочей, аккуратно уложенных в ранец. Последней выкатилась запасная пуговица от гимнастерки.

– Глянь, Свин, серебряная… Тоже можно на монету обменять!

– Ты погляди… – притворно изумился сухопарый. – Придется, видать, и весь костюмчик снять, мало ли где еще пуговичка завалялась…

Шакалы раздели жертву до кальсон. Мальчик не сопротивлялся, а только всхлипывал, молясь о том, чтобы все поскорее закончилось.

– Не все тебе одному в обновках щеголять, – заключил Свин. – Теперь и мы сойдем за своих, пойдем щупать гимназисточек по улицам Нижнего!

Слезы душили мальчишку, но он шмыгал носом и кусал губы, чтобы не расплакаться. В мыслях парень был уже далеко, взирая на происходящее глазами взрослого, сильного, бывалого Ратманова. Слез тот, разумеется, не одобрял и с выродками не церемонился. Пока же маленький, щупленький, обобранный и полураздетый гимназист брел по самым неприглядным закоулкам города и шарахался от людей, чтобы сохранить хоть каплю достоинства.

6

– Эй, мразота, поди-ка сюда! – позвал Бухарик подростка, встретившегося ему на Звездинке – еще одной улице Нижнего Новгорода, которая пугала обывателей засильем криминала. – Да ты, ты… Где еще тут мразь видишь? – Он огляделся.