Текст книги "Что за рыбка в вашем ухе?"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chto-za-rybka-v-vashem-uhe-176393.jpg)
Автор книги: Дэвид Беллос
Жанр: Языкознание, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
4
Что говорят о переводе
Общеизвестно, что перевод не заменяет оригинала.
Очевидно также, что это неверно. Переводы заменяют оригинальные тексты: их читают, когда недостаточно хорошо знают язык оригинала.
Утверждение, что перевод не заменяет оригинала, – не единственный пример избитых истин, которые оказываются ложными. Мы бездумно повторяем «тайное всегда становится явным» и «воровством богатства не наживешь», хотя семейные скелеты остаются накрепко запертыми в шкафах, а русские мафиози преспокойно загорают на французской Ривьере. Подобным афоризмам не нужно быть истинными, чтобы приносить пользу. Обычно их произносят, чтобы предостеречь, утешить или подбодрить людей, оказавшихся в определенных обстоятельствах, а вовсе не для разработки теории правосудия или криминалистики. Вот почему утверждение, что перевод не заменяет оригинала, вводит в заблуждение только тех, кто принимает его за чистую монету. И просто удивительно, сколько людей попадается в эту ловушку.
Когда вы говорите «воровством богатства не наживешь» подростку, который пытался стащить с прилавка компакт-диск, не имеет значения, верите вы в это или нет. Вы просто пытаетесь с помощью этого клише побудить юное существо следовать восьмой заповеди.
Точно так же учитель, поймавший учеников за чтением повести Камю «Посторонний» на английском, хотя им было задано прочесть ее по-французски, может сделать им выговор, заявив авторитетным тоном: «Перевод не заменяет оригинала!» Ученики знают, что это неправда, потому что их как раз на такой замене и поймали. Но они понимают, что этой избитой фразой учитель хотел сказать нечто иное – и действительно верное: только чтение на французском поможет им совершенствоваться в иностранном языке. Учитель просто хотел заставить их потрудиться, а вовсе не излагал свои взгляды на вопрос соответствия оригинала и перевода.
Ученики в конце концов завершают учебу, поступают на работу, и некоторые становятся литературными критиками. Рецензируя иностранное произведение, переведенное на английский, и не зная, что написать, они могут повторить услышанное в школе предупреждение. Однако, как и многие другие высказывания, смысл утверждения «перевод не заменяет оригинала» существенно меняется при изменении контекста.
В новом контексте оно означает, что рецензент обладает достаточными познаниями об оригинале, чтобы утверждать, что перевод не может его заменить. Независимо от того, читал ли рецензент оригинал, утверждением, что перевод его не заменяет, он берет на себя определенную ответственность.
Такое употребление этого утверждения явно влияет на значение слова заменять. Если я, к примеру, скажу: «растворимый кофе не заменяет эспрессо из свежеобжаренных зерен», я буду не прав, потому что растворимый кофе предназначен именно для того, чтобы заменять кофе, приготовленный более сложным способом, и в то же время прав, если считать, что заменяет означает «такой же», «так же хорош» или «равноценен». Ясно, что растворимый кофе не такой же, как эспрессо; многие полагают, что он хуже эспрессо; а поскольку предпочтения в отношении кофе – вопрос вкуса, то это распространенное мнение дает основание считать, что растворимый кофе не равноценен эспрессо. Про кофе мы часто делаем подобные очевидные утверждения. А вот с переводом все не так просто.
Утверждая, что перевод не заменяет оригинала, вы подразумеваете, что у вас есть возможность ознакомиться с оригиналом и оценить его, сравнив с переводом. Иначе вы попросту не смогли бы этого утверждать. Как неспособность различить два вида кофе не позволит вам их сравнивать, так и способность сравнить перевод и оригинал – необходимое условие, чтобы иметь право утверждать, что они различны, неравноценны, что один лучше другого.
На практике, чтобы понять, не переводной ли текст мы читаем, мы ищем в книге уведомление об авторских правах или смотрим на подпись под статьей. Может ли читатель отличить оригинал от перевода без этих подсказок, на основании только собственных языковых и литературных ощущений? Наверняка нет. Многие писатели выдавали оригиналы за переводы, а переводы – за оригиналы, и их обман не раскрывался неделями, месяцами, годами, а то и столетиями.
«Фингал, древняя эпическая поэма в шести книгах» была опубликована в 1762 году и имела огромный успех. Десятки лет ее рассматривали как драгоценное свидетельство древней культуры аборигенов северо-западного края Европы. Подлинно народной поэзией «гэльского барда» восхищались такие выдающиеся деятели, как Наполеон, и такие ученые мужи, как немецкий философ Иоганн Готфрид Гердер. Однако они ошибались. Легенду об Оссиане сложили вовсе не древние кельты. Она была написана на английском второстепенным поэтом по имени Джеймс Макферсон.
Гораций Уолпол продержался не так долго. В предисловии к первому изданию «Замка Отранто» (1764) он утверждал, что его роман – всего лишь перевод итальянского произведения, впервые опубликованного в 1529 году, и обещал обнародовать оригинал, если перевод будет иметь успех. И успех был! Книга стала бестселлером и породила новый жанр, названный готическим романом. Потребовалось второе издание – и автору пришлось испить чашу унижения. Предъявить итальянский оригинал он не смог, потому что никакого оригинала не было. Он тоже написал свой «перевод» по-английски.
История самых разных литератур знает и более грандиозные обманы. «Письма португальской монахини» были впервые опубликованы на французском в 1669 году как якобы переводные, хотя оригинал так и не был представлен. Эта изысканная духовная проза триста лет очаровывала читателей и была переведена с французского на множество языков; так, на немецкий ее перевел поэт Райнер Мария Рильке, который даже не подозревал, что стал жертвой обмана. На самом же деле письма были написаны по-французски Гийерагом, другом Жана Расина. Мистификация раскрылась только в 1954 году{18}18
Полностью история приведена в кн.: Spitzer L. Essays on Seventeenth-Century French Literature. Cambridge UP, 1983. P. 253–284.
[Закрыть].
Более свежий пример псевдоперевода на французский – первые три романа Андрея Макина, вышедшие в свет в 1990–1995 годах. Они были представлены как переводы с русского, сделанные мифической Франсуазой Бур. В 1995 году «Ле Монд» раскрыла, что это были французские оригиналы, и тем самым позволила четвертому роману Макина «Французское завещание» (Le Testament français) получить Гонкуровскую премию, присуждаемую только за произведения, написанные по-французски.
Назвав произведение переводом, его уже трудно избавить от этого ярлыка. В советской России поэт Владимир Лифшиц решил притвориться вымышленным англичанином Джемсом Клиффордом, рассчитывая обрести больше свободы для самовыражения. Двадцать три якобы переводных стихотворения были впервые опубликованы в газете «Батумский рабочий», а затем перепечатаны в Москве вместе с краткой биографией поэта, которая заканчивается саморазоблачительной фразой: «Такой могла бы быть биография этого английского поэта, возникшего в моем воображении и материализовавшегося в стихах, переводы которых я предлагаю вашему вниманию»{19}19
См.: Loseff L. On the Beneficence of Censorship: Aesopian Language in Modern Russian Literature. Munich: Otto Sagner, 1984. P. 78.
[Закрыть]. Но даже такие откровенные подсказки игнорируются читателями, которые искренне верят, что способны отличить перевод от оригинала. Лифшиц не включал стихи Клиффорда в собственные поэтические сборники, и, вероятно, именно поэтому Джемс Клиффорд долгие годы слыл в литературных кругах известным английским поэтом. Евгений Евтушенко в разговоре с Лифшицем упомянул, что говорил о Клиффорде с Элиотом и тот подтвердил, что Клиффорд – отличный поэт, известный в Англии{20}20
Лосев Л. Упорная жизнь Джемса Клиффорда: Возвращение одной мистификации // Звезда. 2001. Январь.
[Закрыть].
Не меньше, вероятно, и обратных примеров – когда переводы выдавались за оригиналы. Три романа писателя, дипломата и полиглота Ромена Гари, якобы написанные по-французски («Леди Л.» (Lady L.), 1963; «Пожиратели звезд» (Les Mangeurs d’étoiles), 1966; и «Прощай, Гари Купер!» (Adieu Gary Cooper), 1969), на самом деле были написаны и опубликованы на английском (под названиями Lady L, 1958; The Talent Scout, 1961; и The Ski Bum, 1965, соответственно), а потом тайно переведены главным редактором французского издательского дома Гари. Сколько переводов было выдано за оригиналы и тайна их осталась нераскрытой? Вряд ли все подобные обманы уже разоблачены.
Писатели стремятся выдать оригинал за перевод или перевод за оригинал по разным причинам. Иногда – чтобы обойти цензуру, иногда – чтобы предстать новым человеком. Подмена может служить индивидуальным или коллективным фантазиям о национальной или языковой аутентичности, а может удовлетворять тягу общества к экзотике. Однако все эти мистификации говорят об одном: чтение само по себе не позволяет понять, было ли произведение исходно написано именно на том языке, на котором вы его читаете. Разница между переводом и оригиналом существенно отличается от разницы между растворимым и натуральным кофе. Хоть она и не иллюзорна, продемонстрировать ее непросто.
Утверждение, что перевод не заменяет оригинала, сомнительно и с другой точки зрения. Будь оно верно, что получали бы читатели от чтения перевода? Ясно, что ничего подлинного. Но они бы не получили и имитации – литературного эквивалента растворимому кофе. Если считать литературный оригинал незаменимым, то не умеющие читать на языке оригинала вынуждены потреблять не растворимый кофе, а помои. И тогда мнение о произведении тех, кто не читал оригинала, можно вообще не принимать во внимание.
Однако примеры Сервантеса (чей «Дон Кихот» якобы переведен с арабского), Уолпола, Макферсона, Гийерага, Макина, Клиффорда и бесконечного числа других авторов показывают: никогда нельзя быть уверенным, что читаешь именно оригинал.
Исмаиль Кадаре в автобиографическом романе «Хроника в камне» рассказывает еще одну историю о невозможности отличить оригинал от перевода. Десятилетним ребенком он получил в подарок от дяди книгу, которая его пленила. История про привидения, замки, убийство, предательство очень увлекла мальчика, тем более что объясняла многое из происходившего в его родном городе-крепости Гирокастра в годы войны и гражданских столкновений. Как называлась книга? «Макбет» Шекспира. Юному Исмаилю живо представлялось, как на соседнем балконе леди Макбет пытается оттереть с рук следы кровавых преступлений, совершенных в ее доме. Он понятия не имел, что исходно пьеса была написана на английском. По-детски завороженный перечитанным много раз текстом, он от руки переписал всю книгу, даже не подозревая, что это перевод. Теперь на вопросы интервьюеров о том, какую книгу он написал первой, Кадаре лишь отчасти шутя отвечает: «Макбет». Кадаре до сих пор не научился говорить по-английски, но считает, что именно «Макбет» дал толчок его литературной карьере. Каким бы ни было качество столь вдохновившего его перевода, помоями там и не пахло. Скорее это был эликсир.
Почему же люди продолжают повторять, что перевод не заменяет оригинала? Возможно, те, кто намеренно избегает читать переводные книги, пытаются с помощью этого тезиса объяснить и обосновать свое решение. Однако отличить перевод от оригинала по одним лишь свойствам текста можно далеко не всегда, поэтому такие пуристы не могут быть уверены, что следуют своим принципам неуклонно. Но если бы каким-то чудом им удалось полностью избежать чтения переводов, их взгляд на мир оказался бы крайне однобоким. Например, носители английского не познакомились бы с Библией, Толстым, «Планетой обезьян». На самом деле этот тезис лишь маскирует отношение к переводу как к чему-то второсортному. Именно это имеют в виду, когда говорят, что перевод не заменяет оригинала.
5
Иллюзии иностранного: парадокс иностранного звучания
Бо́льшую часть прошлого века критики и просто читатели, до небес превознося тот или иной перевод, то и дело прибегали к формулировке «читается, как будто написано по-английски». Эта похвала бессмысленна: те же самые критики и просто читатели часто не могли распознать, что текст, выдаваемый за перевод, на самом деле написан на английском. И тем не менее в современном англоязычном мире принято высоко ценить естественность звучания перевода на «целевом», или «принимающем», языке. Однако есть и другой подход. Если действие детектива происходит в Париже, а его персонажи, прогуливаясь по бульвару Сен-Жермен, наслаждаясь перно и jarret de porc aux lentilles[6]6
Свинина с чечевицей (фр.).
[Закрыть], свободно говорят и думают по-английски – что-то явно не так. Что за радость читать на ночь французский детектив, если в нем нет ничего французского? Разве нам не хочется, чтобы французские детективы звучали по-французски? Стратегия «одомашнивания» перевода, при которой уничтожается французский колорит галльских головорезов, вызывает жесткую критику со стороны литературоведов, которые обвиняют таких переводчиков в «этноцентрическом насилии»{21}21
Venuti L. The Translator’s Invisibility: A History of Translation. Routledge, 1995. P. 20 and passim.
[Закрыть]. Они утверждают, что переводческая этика должна удерживать переводчиков от полного искоренения иностранности при переводе с иностранного языка.
Как же лучше всего передать иностранность в принимающем языке? Жан Д’Аламбер, математик и философ, бывший также соавтором «Энциклопедии» Дидро, в 1763 году дал гениальный ответ:
Хороший перевод должен опираться на то, как говорят [по-французски] иностранцы. Оригинал дóлжно передавать на нашем языке не с суеверной осторожностью, с которой мы относимся к родному языку, а с благородной свободою, которая позволяет заимствовать свойства одного языка для украшения другого. Перевод, выполненный в таком ключе, может обладать всеми похвальными качествами – естественным и свободным слогом, сохранением духа оригинала и вместе с тем дополнительным иностранным оттенком, придаваемым страной происхождения{22}22
d’Alembert J. R. Observations sur l’art de traduire // Mélanges de littérature. Amsterdam: Chatelain, 1763. Vol. III. P. 18.
[Закрыть].
Опасность такого подхода заключается в том, что во многих социальных и исторических обстоятельствах иностранное звучание перевода – точно так же как легкий акцент говорящего по-французски (или по-английски, по-немецки и так далее) иностранца – может восприниматься как нескладное, неверное, а то и хуже.
Вообще говоря, наиболее очевидный способ придать тексту иностранный колорит – это оставить какие-то части без перевода. Такой была британская традиция в эпоху романтизма. Например, в ранних переводах романа Шодерло де Лакло «Опасные связи» на английский персонажи, обращаясь друг к другу, пользуются полными французскими титулами: (monsieur le vicomte, madame la presidente[7]7
Месье виконт, мадам президент (фр.).
[Закрыть]) и вставляют в свою английскую речь ходовые французские выражения вроде: Allez! parbleu! и ma foi![8]8
Давай! черт возьми! право же! (фр.).
[Закрыть]{23}23
Dangerous connections: or, letters collected in a society, and published for the instruction of other societies. By M. C**** de L***. London, 1784.
[Закрыть]. Аналогичным образом в недавних переводах романов Фред Варгас главный персонаж Жан-Батист Адамберг сохраняет свою французскую должность комиссара, руководящего группой бригадиров, но обращается к ним по-английски{24}24
Vargas F. Have Mercy on Us All / Trans. D. Bellos. Harvill, 2003.
[Закрыть]. Следуя той же логике выборочной форенизации («обыностранивания») немецкие офицеры в большинстве голливудских фильмов о Второй мировой войне свободно говорят по-английски, но периодически вставляют в свою речь jawohl, Gott im Himmel и heil Hitler[9]9
Так точно; о боже!; слава Гитлеру (нем.).
[Закрыть].
Этот прием может применяться и гораздо шире как в современных, так и в классических произведениях. Так, в итальянской версии фильма «Поющие под дождем», несмотря на чудеса синхронизации перевода и артикуляции в комических диалогах, заглавная песня звучит на английском. В знаменитой современной китайской постановке «Короля Лира» Корделия произносит шекспировские строки – она высказывает отцу правду на языке оригинала{25}25
Постановка Дэвида Ка-сина для Театра желтой земли и Шанхайского центра драматического искусства, представленная в Стратфорде-на-Эйвоне, Лондоне и Шанхае в 2006 г.
[Закрыть].
Однако обычно переводы лишь имитируют иностранное звучание. На самом деле задачу написать что-то, что будет восприниматься носителями других языков как английский, можно решить и не обращаясь к английскому.
Сейчас английский разносится по всему миру в популярных песнях, телепередачах и тому подобных вещах, причем миллионы слушателей не понимают слов песен и выступлений. В результате люди могут опознавать английскую фонологию – те звуки, которые произносят англичане, – не зная ни английских слов, ни английской грамматики. Лет сорок тому назад итальянский певец Адриано Челентано в своей песне Prisencolinensinainciusol ol rait изобразил учителя английского, который демонстрировал ученикам, что можно не знать по-английски ни слова и все же узнавать английские звуки. Эта песня с ее захватывающей мелодией – остроумная и удивительно похожая имитация английских звуков, хотя написана она вовсе не на английском. Однако запись этой «англоязычной» абракадабры в текстовом виде передает английские звуки, только если их пропеть (вслух или мысленно), следуя стандартным правилам чтения итальянских текстов. Эта песня, которую сейчас можно найти на множестве веб-сайтов, зачастую в сопровождении стенограммы, – чисто итальянская имитация английского.
Точно так же можно создать бессмыслицу, которая будет звучать для английского уха как иностранная речь. Знаменитый пример – песня Чарли Чаплина в фильме «Новые времена» (Modern Times, 1936). Поступив на должность поющего официанта, несчастный герой Чаплина оказывается в центре ресторанного зала, оркестр играет французскую песенку Je cherche après Titine[10]10
Я ищу Титин (фр.).
[Закрыть], а он не знает слов. В смущении Чаплин начинает танцевальную пантомиму. Стремясь прийти ему на помощь, Поллет Годдар шепчет одними губами: «Пой!» Прочитанные нами по губам слова подкрепляются титрами: «Пой! Слова не имеют значения!»
И Чаплин принимается исполнять некую обобщенно иммигрантскую песенку:
Se bella giu satore
Je notre so cafore
Je notre si cavore
Je la tu la ti la toi… –
и так далее.
Для англичанина, который, не зная иностранных языков, смутно представляет себе, как звучит французская (или итальянская, или испанская) речь, это похоже на французский или итальянский, а может – испанский. В строчках нет никакого смысла, и только несколько слов действительно взяты из французского (итальянского, испанского). Аналогичный прием использован в советском фильме «Формула любви», персонажи которого выдают бессмысленный набор итальянских слов за песню. Ее припев звучит так:
Суть в том, что тексту не обязательно быть осмысленным, чтобы звучать на иностранный лад. Для древних греков иностранная речь была сродни немодулируемому звуку из открытого рта: ва-ва-ва; вот почему они всех негреков называли варварами. Говорить на иностранном языке – значит говорить чушь, невнятицу, быть немым. Русское слово «немец» происходит от слова «немой», раньше этим словом называли всех иностранцев.
Однако начиная с 1980-х многие европейские классические произведения были заново переведены на английский и французский переводчиками, которые декларировали свое стремление заставить известные классические произведения, такие как «Преступление и наказание» или «Превращение», звучать по-иностранному – хотя они безусловно не хотели сделать их бессмысленными.
Переводчики XIX века часто оставляли ходовые слова и фразы на языке оригинала (в основном если оригинал был на французском). Нынешние переводчики на английский редко прибегают к этому приему, как бы они ни стремились к форенизации. Когда Грегор Замза, проснувшись однажды утром, обнаруживает, что превратился в насекомое, ни в одном современном английском переводе он не восклицает Ach Gott![12]12
Боже мой! (нем.)
[Закрыть]. И Обломов ни в одном из имеющихся английских переводов одноименного романа не говорит: «Что это я в самом деле». А вот если бы эти романы были написаны по-французски и переведены на английский в традициях 1820-х, можно было бы не сомневаться, что в английском переводе Грегор Замза сказал бы Oh mon Dieu![13]13
Боже мой! (фр.)
[Закрыть].
Ситуация изменилась – но не во французском, немецком или русском, а в английском. В современной языковой культуре от английских читателей не ожидается, что они опознают разговорные структуры наподобие английских Good God![14]14
О господи! (англ.)
[Закрыть] или Well, now[15]15
Ну (англ.).
[Закрыть], произнесенные на немецком или русском, – а образованные британцы Викторианской и Эдвардианской эпохи знали подобные высказывания на французском.
Иногда в переводах оставляют фрагменты на языке оригинала в просветительских целях. Это позволяет читателям пополнить или освежить школьные знания. Сохранение исходных выражений в тех строго ограниченных ситуациях, когда их смысл очевиден, например в приветствиях или восклицаниях, дает читателю перевода смутное (и приятное) ощущение, что он прочел роман на французском. Когда умение читать по-французски было важным признаком культурного превосходства, такое ощущение могло принести большое удовлетворение.
Выборочная или декоративная форенизация возможна только при переводе между языками со сложившимися связями. В течение многих столетий знание французского в англоязычном мире было неотъемлемой частью хорошего образования, поэтому в словарный запас образованного носителя английского входил целый ряд французских выражений. Они просто сигнализировали: «Это французский!» – и (как приятное следствие) «Я понимаю по-французски!» Это повышало самооценку читателя, даже если он уже позабыл точные значения таких слов, как parbleu[16]16
Черт побери (фр.).
[Закрыть] или ma foi[17]17
Право (же) (фр.).
[Закрыть]. Когда знание французского было признаком принадлежности к образованному сословию, менее образованные англичане читали французские романы в переводе отчасти и для того, чтобы приобщиться к культурным ценностям элиты. Чем больше в переводе с французского оставалось французских выражений, тем лучше удовлетворялись потребности таких читателей.
С русским и немецким так уже не поступишь. В наше время их учат разве что небольшие группы студентов. Знание одного из этих языков или даже обоих не имеет отношения к культурной иерархии в англоговорящем мире – оно просто означает, что вы филолог или, может быть, астронавт, или инженер-автомобилестроитель.
Что же может послужить знаком русскости или немецкости в англоязычном тексте? Стандартные решения этой головоломки не идут дальше культурных стереотипов, сложившихся в англоговорящем мире под влиянием исторических связей, иммиграционных волн и популярных произведений времен холодной войны, типа «Доктора Стрейнджлава». Однако, если следовать рекомендациям Д’Аламбера, то нужно попытаться заставить Кафку и Гончарова звучать как иностранцы (каковыми они, безусловно, и являются), «украшая» переводной язык их произведений чертами, не свойственными английскому.
Конечно, на немецком и русском Кафка и Гончаров – сколь бы уникальна ни была их манера письма – для носителей соответствующих языков не звучат по-иностранному. Форенизация перевода – это неизбежно некоторая добавка к оригиналу. В абракадабре Чаплина, как и в новых переводах литературной классики, иностранный дух специально конструируется в рамках принимающего языка. В результате иностранное звучание перевода, призванное дать читателю представление о свойствах источника, может только повторить и усилить то представление об иностранной культуре, которое уже имеется в культуре принимающей.
Фридрих Шлейермахер, выдающийся философ XIX века и переводчик Платона на немецкий, размышлял над этим принципиальным парадоксом в своей часто цитируемой лекции «О разных методах перевода». Принято считать, что, говоря «заставить автора говорить на языке перевода так, как будто это его родной язык, – задача не только неразрешимая, но также бессмысленная и пустая»[18]18
Здесь и далее цит. в пер. с нем. Олега Попова.
[Закрыть], Шлейермахер дистанцируется от гладкого, незаметного или «нормализующего» перевода{26}26
Schleiermacher F. Über die verschiedenen Methoden des Übersetzens – доклад, представленный в Берлинской Королевской академии наук в 1813 г., опубликованный в новом переводе Сюзан Бернофски (Venuti L. The Translation Studies Reader. 2nd ed. Routledge, 2004). В более раннем и более широко известном переводе Вальтрауд Бартшт пропущено несколько фрагментов.
[Закрыть]. Однако эту знаменитую цитату можно понимать и наоборот: стилизовать английский перевод Кафки под речь «водевильного» немца было бы так же искусственно, как заставить Грегора Замзу превращаться в жука в спальне домика на лондонской окраине.
Зачем нам вообще нужно, чтобы Кафка звучал по-немецки? На немецком Кафка не звучит как немец – он звучит как Кафка. Однако для носителя английского, который хотя и выучил немецкий, но не чувствует себя в нем как дома, все написанное Кафкой звучит слегка на немецкий лад именно потому, что немецкий – не родной для читателя язык. Придать английскому переводу Кафки легкий немецкий привкус – это, вероятно, лучшее, что может сделать переводчик для передачи собственных ощущений от чтения оригинала.
По мнению Шлейермахера, у всех людей, кроме «удивительных мастеров, которые одинаково владеют несколькими языками», при чтении произведения на неродном языке «сохраняется чувство чужого». Задача переводчика – «именно это чувство иностранного распространить на своих читателей». Однако эта задача крайне трудна и противоречива, если нет возможности опереться на уже сложившиеся в принимающем языке традиции передачи конкретной «инакости», связанной с культурой языка оригинала.
Таким образом, переводчик способен передать «иностранность» звучания лишь при переводе с языка, с которым у принимающего языка и его культуры уже существуют сложившиеся отношения. У англоязычного мира в целом наиболее долгие и глубокие связи такого рода сложились с французским. В США для большинства молодых читателей самым знакомым иностранным языком в последнее время стал испанский. Поэтому у английского языка есть немало возможностей для передачи французского колорита, а у американского английского – еще и множество способов демонстрации колорита испанского. Отчасти мы способны передать немецкость и, в еще меньшей степени, итальянскость. А как быть с языком йоруба, маратхи или чувашским? Да и с любым другим из почти семи тысяч языков мира? Нет никаких оснований считать, что какой-то из имеющихся в распоряжении английского переводчика приемов позволит ему создать ощущение чтения на йоруба или передать нюансы чувашских текстов. Ведь мы не имеем никакого представления об этих языках. Сохранить в переводе иностранные особенности оригинала возможно только в тех случаях, когда оригинал не совсем чужд.
С другой стороны, переводные тексты могут научить заинтересованных читателей каким-то особенностям звучания, духа и даже синтаксиса оригинала. Это могут сделать и оригиналы: роман Чинуа Ачебе Things Fall Apart[19]19
И пришло разрушение (англ.).
[Закрыть] знакомит с некоторыми элементами африканских языков, а роман Упаманю Чаттерджи English, August[20]20
Английский язык, август (англ.).
[Закрыть] дает начальный словарный запас хинди и бенгали. Но если иностранность не является темой произведения, если она не обозначена явным образом в сюжете, то для возникновения соответствующего эффекта необходимо предварительное знакомство с данным иностранным языком. Чтобы хотя бы заметить, что это предложение с немецкого форенизационным переводом является, знать вам надо, что в немецких подчиненных предложениях глаголы на конце ставятся. Иначе оно покажется вам смешным, нескладным, бессмысленным и так далее, а вовсе не немецким.
В песне из фильма Modern Times и в клипе Адриано Челентано шутливо обыгрывается буквальное звучание иностранной речи в пении и разговорном диалоге. Какой-нибудь современный перевод «Превращения» на английский мог бы, конечно, прозвучать в голове читателя в неродной фонологии. Первые слова Грегора Замзы
воспринимались бы в таком случае как письменная репрезентация звуков, которые точнее было бы транскрибировать следующим образом:
“Och Gott,” e saut, “vot a kruling tschop aif picked! Tay in, tay out – on ze rote.”
Это, конечно, очень глупо: ни один переводчик не рассчитывает на то, что его перевод будет звучать с нарочитым акцентом. Но зато это заставляет нас задуматься над реальным вопросом: если под иноязычным звучанием понимается не это, то что? Что дает нам основания судить, сохраняют ли приведенные ниже абзацы французский дух оригинала Жака Деррида или их просто очень трудно понять?
The positive and the classical sciences of writing are obliged to repress this sort of question. Up to a certain point, such repression is even necessary to the progress of positive investigation. Beside the fact that it would still be held within a philosophizing logic, the ontophenomenological question of essence, that is to say of the origin of writing, could, by itself, only paralyse or sterilise the typological or historical research of facts.
My intention, therefore, is not to weigh that prejudicial question, that dry, necessary and somewhat facile question of right, against the power and efficacy of the positive researches which we may witness today. The genesis and system of scripts had never led to such profound, extended and assured explorations. It is not really a matter of weighing the question against the importance of the discovery; since the questions are imponderable, they cannot be weighed. If the issue is not quite that, it is perhaps because its repression has real consequences in the very content of the researches that, in the present case and in a privileged way, are always arranged around problems of definition and beginning[22]22
Традиционные, позитивные науки о письме способны лишь подавить подобный интерес. До определенного момента это подавление было даже необходимым условием развития позитивного знания. Онтофеноменологический вопрос о сущности, т. е. о (перво)начале письма, находился в плену философствующей логики; сам по себе он мог лишь парализовать и обесплодить историческое и типологическое исследование фактов.
Следовательно, мы не собираемся сравнивать весомость этого вопроса о предпосылках суждения (pre-judicielle) – жесткого, необходимого и в известном смысле несложного вопроса о праве – с мощью и действенностью тех позитивных исследований, которые теперь развертываются перед нашими глазами. Никогда еще вопрос о происхождении и системе различных видов письма не был предметом столь глубоких, обширных, основательных исследований. Поскольку вопросы в некотором смысле вообще невесомы, речь тем более не идет о том, чтобы сравнить вес данного вопроса и соответствующих научных открытий. И все это потому, что его вытеснение оказало реальное воздействие на само содержание исследований, затрагивающих в данном случае преимущественно проблемы определения и проблемы начала (commencement). – Пер. с фр. Натальи Автономовой.
[Закрыть]{27}27
См.: Derrida J. Of Grammatology (1967) / trans. G. Ch. Spivak. Johns Hopkins UP, 1974. Ch. 2.
[Закрыть].
Мы знаем, что содержание этого трудного для восприятия отрывка не связано с тем, звучит он по-английски или нет – песенка Челентано уже показала нам, что фонетического подобия английской речи можно достичь с помощью совершенно бессмысленного набора звуков. Однако есть один момент, который указывает на перевод с французского: неестественное употребление множественного числа слова research, отражающее естественное употребление похожего французского слова recherches. Ясно, что заметить это может лишь читатель, знающий не только английский, но и французский: иностранность researches неочевидна для знающего только английский читателя, который может выдвинуть собственную гипотезу для его объяснения или счесть слово специальным или техническим термином, характерным для данного автора. Но если читатель двуязычен и к тому же знаком с французской философской терминологией, то слово positive, предшествующее слову researches, вносит полную ясность. Двуязычный читатель легко поймет, что positive researches соответствует оригинальному словосочетанию recherches positives. Другой вопрос, что это словосочетание значит: это стандартный перевод на французский английского выражения empirical investigation.
Мы можем сказать, что positive researches – это плохой перевод стандартного французского оборота, с которым переводчик обошелся как с чем-то иным. А можем увидеть в нем аутентичный отзвук оригинала. В действительности, если английская фраза не кажется неестественной, мы и не заметим, что она содержит какие-то следы неанглийскости. Но так же верно, что мы не увидим в ней аутентичного французского, если французский нам не знаком.
Обратный перевод иноязычия positive researches на ряд других языков, включая новогреческий, приведет к тому же результату, то есть позволит идентифицировать его значение с empirical investigation. Если не знать, что перевод сделан с языка А, то стратегия форенизации сама по себе не позволяет читателю определить, с какого именно языка был сделан перевод.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?