Текст книги "Путешественница"
![](/books_files/covers/thumbs_240/puteshestvennica-111291.jpg)
Автор книги: Диана Гэблдон
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 19 (всего у книги 73 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]
– Лучше юбка. Иначе она будет спать с черными, как и ее мать! – Фрэнк смутился и покраснел. – Я не позволю такого.
Я была вне себя.
– Немедленно прекрати нести чушь!
Взбешенная, я едва могла сдержаться, чтобы не ударить его.
– Живи с кем хочешь, хоть с любовницей, хоть без нее. Но не смей говорить в таком тоне об Эбернети! Ты ведь о нем, не так ли?
Фрэнк отвернулся, пристыженный.
– Это не только мое мнение. Все видят тебя с ним. Ты ставишь под удар Бри. Она может быть в опасности из-за… – Он замялся. – Из-за определенных субъектов…
– Из-за чернокожих, да? Ты чего-то боишься?
– А как ты думаешь?! – Фрэнк закипал. – Хорошо, твой… гм… коллега регулярно посещает вечеринки у нас. У него есть образование, это важно. А тот толстый татуированный негр, когда он последний раз мылся? Он ходит вразвалочку и растягивает слова. Думает, наверное, что так выглядит умнее. Как бы не так!
У него сверкали глаза от злости.
– Младший Эбернети шляется возле Брианны, таскает ее на их марши… Наверное, знакомит с вонью негритянских забегаловок.
– Разумеется, лучше набираться лоску в приятно пахнущих борделях для белых. – Мне не хотелось слушать дальше, хоть некоторые друзья Леонарда Эбернети и правда были своеобразными. – Нужно отдать им должное – они интересуются своей культурой. Ленни, например, просит называть себя Мухаммедом Измаилом Шабазом.
– Да уж знаю. – Фрэнк был сух. – И я не желаю, чтобы Брианна просила называть себя миссис Шабаз.
Я почувствовала раздражение.
– Вряд ли Бри настолько влюблена.
– Слава богу. В Англии у нее повыветрится дурь из головы.
– Нет, Фрэнк. – Я была непреклонна. – Бри поедет, только если захочет этого сама. Не следует ей указывать.
– Мне тоже не нужно указывать. Я не нуждаюсь в твоей санкции, чтобы поехать с дочерью куда захочу. – Фрэнк, видимо, понял, что я останусь стоять на своем, и вылез из-под одеял, начав шарить под кроватью, ища тапочки. – Поскольку она несовершеннолетняя, я имею право распоряжаться ее жизнью. Пожалуйста, поищи ее медицинскую карту – в интернате она будет нужна.
– Дочь? Она моя дочь! И она никуда не поедет!
Я вспотела от гнева.
– Поедет, – спокойно произнес Фрэнк, беря халат.
– Как бы не так. Развод? Отлично. Причина? Любая, кроме измены – я тебе не изменяла. Зато ты – еще как. И расскажу об этом на суде, если ты не оставишь Бри со мной. Твои любовницы пачками приходили ко мне, требуя развода, ты знал это?
Фрэнк ошарашенно воззрился на меня.
– Я говорила, что не против, если ты согласен жить с ними.
Я остыла и вновь почувствовала холод комнаты. Поеживаясь, ждала ответа, но Фрэнк молчал.
– Странно, что этот разговор произошел только сейчас. Это из-за Бри, да? – Он странно побледнел. – Ты не пыталась меня остановить. Поэтому я не ожидал такой бурной реакции.
Фрэнк старался быть привычно спокойным.
Дела… Я переспросила:
– Остановить? Но каким образом? Что-нибудь из серии «семейная сцена ревности»? Вскрытые письма? Проявление слов, написанных там молоком? Сцены на общем собрании? Может, лучше на университетской вечеринке в честь Рождества? Жалобы декану? Хлопанье дверью?
Фрэнк скорчил гримасу.
– В твоих силах было дать понять, что тебе не все равно.
Я ответила так же тихо, но, в отличие от него, пересиливая себя:
– Мне было не все равно.
– Не так, как мне бы хотелось.
Он задумался, стоя в призрачном свете по ту сторону кровати, бледный и молчаливый. Глаза казались темными и запавшими. Фрэнк подошел ко мне, кровать уже не разделяла нас.
– Знаешь, я не раз думал, есть ли здесь твоя вина. Он… тот… Бри на него похожа?
– Да, – выдавила я, услышав, как он дышит – тяжело, с натугой.
– Да. Когда я вижу, как ты глядишь на нее, я читаю у тебя на лице мысли о нем. И мысль о том, что Бри похожа на него. Клэр Бошан, черт тебя побери. Проклинаю тебя за это. Ты никогда не могла утаить чувства.
В доме стало так тихо, как бывает, когда происходит что-то страшное, необратимое, когда в воздухе разливается неуловимое предчувствие беды. В такие минуты слышно, как ветер шелестит шторой или как муха бьется об окно. Все, кроме этих страшных слов.
– Я любила. – Пауза затягивалась. – Тебя. Давно.
– Давно… Мне нужно благодарить?
Я потихоньку приходила в себя.
– Я ведь рассказала. После… после уже нет. Но я пыталась. – Он замер. Мне стало его жаль. – Пыталась, – прошептала. – Как могла. Я ведь не держала, ты мог бы уйти. Если хотел.
Фрэнк, не глядя на меня, пошел к зеркалу. Перебирал помады, трогал пальцем торчащие кисточки, поднимал лежащие тюбики.
– Как я мог уйти – ты была беременна. Так делают только законченные негодяи. Потом родилась Бри…
Он проводил рукой по краю стола, едва ли чувствуя, что тот сделан из стекла.
– Я не смог бросить ее, хотя она не моя дочь, потому что…
Фрэнк повернулся. Я совсем не видела его глаз, потому что они были в сумраке, и почти не слышала его, потому что он говорил очень тихо. Он был похож на призрак.
– Потому что… у меня не может быть детей. Врачи сообщили пару лет назад о бесплодии.
Я не верила своим ушам.
– Бри моя, – Фрэнк словно говорил сам с собой. – Она моя, и больше никого никогда у меня не будет, понимаешь? Я не могу оставить ее. И она всегда напоминает тебе о нем, ведь так? Скажи, если бы не Бри, ты бы помнила?
– Да. – Я еле слышно шепнула, но ему хватило этого, чтобы мгновенно оживиться. Фрэнк буквально взвился, словно его ужалила змея. Он всего на секунду замер, оценивая сказанное, а потом бросился к шкафу, выворачивая оттуда одежду, натягивая ее на себя без разбора. Он надел пальто и бросился к выходу.
Я подошла к окну, держа себя за плечи. Было холодно. Дверь осталась открытой – воспитание Фрэнка не позволяло ему хлопнуть, но и прикрыть он тоже не мог. Он надел пальто поверх пижамы. Небесный шелк и шелковистый каракуль.
Машина долго не разогревалась, и я знала, что Фрэнк сейчас буквально молится, чтобы она завелась поскорее. Когда она развернулась, меня обдало светом фар.
Он не возвращался и едва ли вернулся бы сегодня. Я лежала на сбитом комке одеял и думала, фразу за фразой прокручивая в голове произошедший разговор. В конце концов я все-таки ждала звука подъезжающего автомобиля, но нет – было тихо. Ждать было глупо. Я заставила себя встать. Для Бри на столе положила записку.
Ночного звонка не последовало, но ведь пациент все еще был в больнице. Вполне можно его навестить, пусть и ночью. Ночью тем более стоит навестить. Все равно я уже не усну. Да и было бы неплохо, если бы Фрэнк, вернувшись, не застал меня – пускай переживает.
Январские улицы, склизкие, предательски блестящие льдом, были похожи на медуз. Кажущийся в свете фонарей желтым снег летел с неба. Скоро лед покроется этой сахарной пудрой и станет еще больше угрожать прохожим. Правда, в четыре утра прохожих, кроме меня, нет, значит, и бояться некому.
Больница встретила привычно – пахнуло духотой. Здесь я почувствовала себя дома. Среди болезней в безопасности.
Медсестра полушепотом, боясь разбудить пациента, сообщила, что все в норме, включая анализы и необходимые показатели.
Больной был бледен, но кожа, слегка розовая, похожая на лепестки белых роз, давала знать, что кровотечения нет. Пульс был нормальным, ровным – я видела бьющуюся жилку.
Я кивнула.
– Отлично. Можно быть спокойными за него.
Но я с трудом успокаивалась: комок в горле оттаивал только сейчас, когда я увидела пациента, улыбающуюся утомленную сестру, когда меня обступили обыденные заботы привычного мне мира больницы.
Я не захотела ехать домой. Все остальные пациенты – я совершила короткий обход – спали и были в полном порядке. Можно было быть спокойными, как только может быть спокоен врач. Больничное кафе тоже встречало запахом английской школы, и все же здесь было лучше, чем дома. Я заказала кофе и стала думать о дочери.
Через полчаса я услышала приближающиеся шаги – это сестра быстро проходила через двери-вертушку. Она не ожидала увидеть меня здесь и сбавила шаг. А потом и вовсе остановилась. И пошла ко мне.
Я знала. Я знала этот шаг и это выражение лица, когда врачебный персонал уведомляет родных о смерти пациента. Я навсегда запомнила скол на чашке, и полустертую букву «Б», и аромат невыпитого кофе.
Идя по больничным коридорам, я спиной чувствовала сочувствующие взгляды сестер на постах и слышала несмолкаемое журчание взволнованной сестры:
– …был при себе паспорт… дорогу притрусило снегом, машину занесло… полиция сообщила, что вы в больнице… Мгновенная смерть.
Каталка, где лежал Фрэнк, находилась будто в безвоздушном пространстве. На улице была машина «Скорой помощи», привезшая его. Из двойных дверей тянуло холодом и был виден свет мигалки, алый, как артериальная кровь. Он то вспыхивал, то снова угасал, пульсируя.
Тело Фрэнка было уже холодным, но все еще податливым – я коснулась его. Он был как живой. Я смотрела, пытаясь понять свои ощущения, и в то же время чувствовала, что привычно отмечаю признаки смерти, не переставая и в горе быть врачом, выполняя знакомые служебные обязанности. Простыня закрывала тело, поэтому ранений не было видно, голова и лицо не были повреждены. Но на загорелой шее жилка не билась – пульса не было.
Я провела по его груди. Он не дышал, но я глядела на него так, будто он мог взволноваться от моего взгляда, открыть глаза и обнять меня. Отметила, что он был красив – я давно не всматривалась. Морщины не портили его, хоть и были горькими; среди них были новые, появившиеся от перенесенного разговора. Нашего последнего разговора. Привлекательная линия рта не была затушевана ими. Нос был ровным и не портил профиля. Фрэнк был красив, неудивительно, что студентки обращали на него внимание. Здесь было на что посмотреть – мужественная красота, которую не смогло убить время. Даже смерть.
Я не двигалась. Сирена еще одной кареты «Скорой» пела по ком-то свою страшную мелодию. Наверное, опять несчастный случай: полицейские трещали рациями, скрипела тележка с пострадавшим, жужжала флуоресцентная лампа.
Я слушала… дыхание Фрэнка, которого не было. Это было глупо, но объяснимо. Мы не договорили тогда, и он умер, не простив меня, может быть, гневаясь.
В мигающем свете Фрэнк, неподвижный, мертвый, был бело-красным. Красно-белым. Бело-красным. Я отвернулась.
– Фрэнк… дорогой… – я не могла согреть воздух дыханием, он был холодным, как и Фрэнк теперь. – Если ты меня слышишь, если ты здесь… я… любила тебя, слышишь? Пусть недолго, но любила. Все-таки любила.
Коридор был полон людей, но я не замечала их, пока один из них не приблизился ко мне. Это был Джо. Он был встревожен. На зеленом халате были пятна крови, на груди, да и на очках тоже – прямо от операционного стола.
– Клэр, бог ты мой!
Меня затрясло. Он назвал меня Клэр, хотя все это время – десять лет, сколько я его знала, – называл только Джейн. Или леди Джейн, иронически.
Значит, все по-настоящему, если он назвал меня так. Он взял меня за руку – к бело-красному присоединился черный. Моя рука казалась мертвенно-белой, потом снова ярко-красной, цвета алой артериальной крови. В мигающем свете и холодном воздухе Джо был реален и вселял надежную уверенность, не давая мне пропасть. Я уткнулась ему в плечо и зарыдала. Впервые я плакала о Фрэнке и – по Фрэнку.
На Фэйри-стрит было душно. За окном, к которому я прижалась, был мягкий вечер сентября, голубой, стрекочущий сверчками, плещущий водой из брызгалок на траве, шумящий листьями деревьев. А я вспоминала другие цвета – черный и белый, зиму, ту январскую стужу, черный лед, покрытый невесомой белой снежной порошей, на котором поскользнулся Фрэнк, белые простыни, на которых он лежал потом, мертвенно-белое солнце, встающее в немом ледяном молчании…
И красный, алый, багровый свет мигалки кареты «Скорой», заливающий холодный воздух, клубящийся в нем, растворяющий все в себе. Мои глаза снова наполнились слезами, как и тогда.
Сейчас уже не было так больно, но я так же чувствовала бессилие что-либо изменить. Сейчас не было так невыносимо горько, скорее была светлая печаль. И все же я понимала, что расплатилась Фрэнком за свой выбор – по сути, мы с ним расстались еще на холмах Шотландии.
Я коснулась шелка покрывала. Оно струилось под подушку – подушку, когда-то принадлежащую Фрэнку.
– Прощай, Фрэнк.
Мы прощались в последний раз. Я больше не хотела оставаться в спальне и спустилась вниз.
Я постелила себе на диване, но толком не выспалась – и оттого, что было неудобно, и оттого, что в дверь позвонили. Пошла открывать как была, в ночной рубашке. Почтальон принес телеграмму.
Такие послания, приходящие по утрам, запечатанные в конвертики, желтые, как канарейки, действуют на организм так же, как и жирный утренний омлет с щедро нарезанным беконом, – инфарктообразующе. Я почувствовала холодок у сердца.
Почтальон, получив чаевые, ушел. Я отправилась в ванную комнату. Не лучшее место для чтения писем, но мне хотелось именно сюда. Конечно, телеграмма – это не бомба, под водой ее не обезвредишь, разве что смоешь буквы и размочишь бумагу, но я боялась.
Упершись спиной в кафель, я села на край ванны. Нужно было прочесть послание, и я дрожа вскрыла конверт.
Телеграмма, как и все телеграммы на свете, была короткой. И ее отправитель, как и все шотландцы на свете, тоже был немногословен.
«ОН НАЙДЕН. ПРИЕДЕТЕ? РОДЖЕР».
Я выдохнула. Сложив телеграмму и спрятав ее назад в конверт, смотрела на веселую его яркость. Солнечный, он вмещал в себе так много для меня и так мало для постороннего взгляда. Эти несколько слов преодолели полмира, чтобы дойти до меня. Я поднялась и вышла из ванной – одеваться.
Глава 20Диагноз
Кусочек картона прыгал в руках Джо. Когда я зашла, он продолжал вертеть его в руках, недоуменно разглядывая и будто надеясь отгадать какую-то загадку.
Я уселась на стол.
– Что у тебя в руках?
– Гм. Это, должно быть, визитная карточка.
Он резко сунул ее мне в руки, отчаявшись найти ключ к ней.
Бумага «верже», светло-сероватая, красивое тиснение, шрифт с засечками. Это и правда была визитка. Но то, что удивило Эбернети, было посередине карточки. Над адресом и номером телефона, обычными для всякой визитки, было написано «Мухаммед Измаил Шабаз III».
– Ого. Это визитка Ленни? Он желает, чтобы к нему так обращались?
Джо был, с одной стороны, удивлен, с другой – его занимал комизм ситуации.
– Ну да. Говорит, что имя как у белого – рабское имя. А потому он не будет больше его носить и просит отныне называть себя так, как на визитке. Зов предков, ха-ха! Поиск корней. Голос крови и прочая чушь.
Эбернети начинал язвить.
– Я предлагал ему кое-что получше. Почему бы не вставить в нос кость, не надеть травяную юбку и не пройтись по улице с тамтамом? Все лучше, чем раздавать европейские визитки. Ленни… простите, Мухаммед, разумеется, считает, что если нужно быть африканцем, то уж непременно африканским. Отрастил патлы до пояса, будто девица, скоро землю будут мести!
Джо кивнул на парк, виднеющийся из окна.
– «Малыш, послушай-ка, покажи мне львов, – говорю ему. – Тигров. Страусов, на худой конец. Только в зоопарке, верно? Это не Африка, и нечего выпендриваться». Но он не слышит.
Эбернети потянулся и расстроенно покачал головой.
– А почему Мухаммед Третий? Где двое первых?
Джо печально улыбнулся.
– Потому что возвращение к корням и восстановление традиции. И все такое в этом роде. Он говорит, что не может общаться со всякими чопорными йельцами, которых встречает, разными Кадваллонами Четвертыми и Сьюэллами Лоджами-младшими, потому что не знает ни своей родины, ни того, как звали его деда.
Джо неодобрительно повел плечом.
– «Парень, – говорю ему, – для того, чтобы узнать свою родину, тебе достаточно поглядеться в зеркало. Твой дед приплыл на «Мейфлауэре», неужели не ясно?»
Я увидела золотой зуб Эбернети.
– Но наш Ленни парень не промах – заявил, что раз уж дед был безымянным, так он сам назовет его, как сочтет нужным. Мол, нужно знать и почитать своих предков. Неплохо, а? Только я вот будто между двух огней нахожусь. Если Ленни – гордый афроамериканец Мухаммед Измаил Шабаз III, я, выходит, Мухаммед Измаил Шабаз-младший, иначе никак.
Джо вскочил и уставился на злополучную визитную карточку, словно она была виновата во всех его бедах.
– Хорошо тебе, – он безапелляционно резанул воздух, вскидывая руку. – Брианна не донимает тебя, непрестанно спрашивая, кем был ее отец, дед, прадед и прапрадед. Да уж, леди Джейн… Сиди и радуйся жизни. Разве что дочка заявится домой обкуренная и под руку с каким-нибудь лохматым: «Мама, мы любим друг друга, я беременна, мы уезжаем в Канаду!» – а больше нечего бояться.
Смешно, право.
– Ты даешь, Джо.
– Разве не так?
Эбернети лукаво взглянул на меня, снял очки и взялся вытирать их галстуком. Оправа поблескивала золотом. Справившись, он спросил:
– Как там Шотландия? Что говорит о ней Брианна?
Я ответила ему в тон:
– Слушает голос своих предков. Бри все еще там.
Джо, видимо, хотел что-то сказать, но его прервал стук в дверь, довольно настойчивый.
– Доктор Эбернети?
В дверном проеме торчала голова молодого человека приличных габаритов. Он был в свободной рубашке, а в полных руках держал картонную коробку, прижимая ее к животу.
Джо добродушно парировал:
– Измаил к вашим услугам.
Парень недоуменно огляделся. Он не рассчитывал на такой прием и ждал пояснений.
– Извините…
С надеждой он обратился ко мне, полагая, что Эбернети – это женщина.
– Доктор, скажите…
– Я доктор, но не Эбернети, – сказала я, мягко улыбаясь. – Доктор Эбернети, если он разрешит так называть себя, перед вами.
Я поднялась и расправила юбку.
– Джо, я зайду позже.
– Нет, пожалуйста, останься, ты можешь нам понадобиться.
Эбернети официально поприветствовал вошедшего.
– Добро пожаловать, мистер Томпсон. Извините за наш маленький перформанс. Мне говорил о вас Джон Уиклоу, и я рад видеть вас.
– Гораций Томпсон, – парень был смущен. – Да, у меня… в некотором роде, образец…
Он сделал неопределенный жест в сторону коробки.
– Я знаю, спасибо. Я ждал вас. Сейчас мы и приступим к осмотру. Надеюсь, доктор Рэндалл посмотрит вместе с нами.
Улыбаясь, Джо бросил на меня быстрый взгляд.
– Интересно, леди Джейн, под силу ли тебе справиться с мертвецами.
– В каком смысле справиться?
Эбернети не ответил – он раскрыл коробку и удовлетворенно забормотал, доставая то, что было внутри.
Это был человеческий череп.
– Отлично, именно то, чего я ждал…
Не знаю, чего ждал Джозеф, но меня череп не впечатлил. Он был явно старый: характерные пятна, расслоившиеся кости, бледный цвет. Эбернети любовно гладил его пальцами, осторожно проводя по надбровным дугам. Потом он подошел к свету и стал смотреть его в солнечных лучах.
– Это была хорошая девушка, впрочем, скорее леди – около пятидесяти лет… – Он говорил и с нами, и одновременно будто общался с духом девушки, с тем, что осталось от нее.
– Скажите, а ноги имеются? – Джо обратился к Горацию Томпсону.
– Разумеется, – не растерялся тот. – Здесь весь скелет.
Ясно, Гораций Томпсон – помощник коронера. Я знала, что Джо часто помогал полиции установить причину смерти. Обычно это были сложные случаи – неопознанные трупы либо плохое состояние покойного. Судя по всему, так было и на этот раз: плохо сохранившийся скелет был, скорее всего, именно таким скелетом.
Джо подался в мою сторону, давая мне череп.
– Доктор Рэндалл, что вы можете сказать о состоянии покойницы? Какое здоровье она имела при жизни? Вообще, что вы скажете о причине смерти? Я пока осмотрю ногти, там тоже может быть интересно.
– Разве я похожа на судебного эксперта? Впрочем…
Череп был стар. Либо на него очень повлияла погода, значительно ухудшив его состояние. Пигмент выщелочился, обесцветив череп и придав ему такой жалкий вид. К тому же на нем имелись пятна, говорящие о многом. И достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что поверхность черепа слишком гладка, чтобы быть поверхностью более свежих образцов. Да, скорее всего, это погода. Все это я уловила в одно мгновение. Взяв череп в руки, можно было сказать что-то более определенное.
Подобно школьнику или нерадивому студенту, только начавшему изучать анатомию, я называла кости, внимательно глядя на каждую из них. Теменная была традиционно покатой, височная – гладкой. Их соединял нарост, где была прикреплена челюстная мышца. Вне сомнения, девушка имела красивые высокие скулы. Сохранившиеся зубы тоже свидетельствовали о былой красоте – они были ровными и белыми.
Глаза посажены глубоко, в затемненных глазницах, куда не достигал свет, казалось, пряталась мысль. Я повертела легкий череп, ощущая его хрупкость. Коснулась высокого лба, потрогала затылок, ища месторасположение нервного канала, проводящего все импульсы в мозг и назад. Все это время Томпсон и Эбернети молча наблюдали за мной.
Какова причина смерти? Я прижала череп к себе, прикрыв глаза. Его полость внезапно наполнилась странным чувством, тоскливым и тягостным, как картина осенней реки с темной водой, уносящей листья. Легкое удивление и печаль.
Я сделала свое заключение:
– Ее убили. Она не по своей воле перестала жить.
Тишина кабинета, прежде уважительная, стала другой, удивленной. Гораций Томпсон, не веря то ли глазам, то ли ушам, молча пялился на меня, странно побледневший. Я отдала череп ему.
– Откуда она? Что-то такое щемяще-старинное.
Он побледнел еще сильнее и взглянул на Эбернети, будто ища поддержки или объяснения происходящему.
– Она найдена в карибской пещере среди множества других черепов и артефактов. Ученые считают, что ей около двухсот лет, возможно, меньше.
– Что-о?
Эбернети выглядел довольным.
– Сэр Гораций Томпсон работает в Гарварде на факультете антропологии. Он пришел ко мне по совету нашего общего друга Уиклоу. Моя задача – рассказать о скелете все, что я могу, облегчая задачу исследователям.
– Ничего себе! – Я была ошарашена неожиданным поворотом событий. – Я была уверена, что это полиция попросила тебя помочь.
Джо был спокоен.
– Полиция здесь ни при чем. Она не сможет помочь в опознании. Понять, кем была эта женщина, используя найденное, – в данном случае это наша задача.
Эбернети принялся извлекать на свет божий – в буквальном смысле слова – остальные секреты, таящиеся в коробке, надпись на которой гласила «Сладкая кукуруза».
– Что же мы имеем? – Он как раз доставал один из мешочков.
Гораций спохватился объяснить:
– Фрагменты скелета, а именно позвонки.
Короткие руки Джо один за другим брали из мешочка позвонки. Умело орудуя пальцами и что-то приговаривая, Эбернети клал их на стол, составляя подобие позвоночника.
– Здесь и правда есть чем любоваться, – сказала я заинтересованному Томпсону. – Хорошим врачом всегда можно любоваться.
– Внемлите гласу Господнему! – выпалил доктор Эбернети, закончив работу. – Ого, взгляните. Что скажете? Гораций? Леди Джейн?
На столе был выложен весь позвоночник, идеально ровный, как со страницы учебника. Но в одном месте линия прерывалась – сочленовный отросток, почти разломанный, нарушал ось.
– Перелом шеи, да? – Гораций Томпсон высказался первым.
– Хорошо, молодой человек, – Джо был напыщен, как университетский профессор, окруженный стайкой юнцов. – Но это не все. Смотрите – кость вмята. А что это значит? Женщина подверглась усекновению главы. Правда, неудачному, потому что убийца намеревался отрубить голову, располагая тупым клинком.
Антрополог уставился на меня.
– Вы знали это? Но откуда?
Я покраснела, мучительно подыскивая удовлетворяющее объяснение.
– Я… почувствовала. Когда взяла череп в руки.
Томпсон моргнул, растерянно почесывая нос.
– Удивительно.
– Да. Именно потому я и попросил ее остаться, – пояснил Джо. – Доктор Рэндалл – отличный диагност, один из лучших в своем роде. И с мертвецами она справляется ничуть не хуже, чем с живыми людьми.
Эбернети закончил измерять бедренную кость кронциркулем и потянулся за линейкой.
– Значит, ее нашли в пещере?
Гораций Томпсон зарделся.
– Да. Скорее всего, там были похоронены… гм… рабы…
Он вел себя так же, как когда узнал, что доктор Эбернети – Джо. Теперь я поняла причину его смущения.
Эбернети коротко взглянул, не говоря ни слова, и продолжил работать, измеряя тазовый вход и кости ног, рассматривая большеберцовые. Мурлыкая «Эти сухие кости», он закончил мерить и помолчал, раздумывая. Потом поднял голову от стола, решительно изрекая вердикт:
– Она не была рабыней.
Томпсон опять почесал нос и смутился.
– Но как же, постойте… Нельзя не принять во внимание ряд артефактов, указывающих на то, что… африканское влияние, его нельзя сбрасывать со счетов.
Джо был непреклонен.
– Ничуть. – Он тронул бедренную кость. – Сбрасывать нельзя, ваша правда. Но черной она не была.
Антрополог был взъерошен.
– Как, неужели вы считаете… Работа Янсена, она… ее давно опровергли. Я не думал, что вы ее сторонник. Неужели физические различия между расами можно установить по костям?
Эбернети указал было на книжную полку, но после счел нужным достать саму книгу – «Таблицы вариаций скелетов».
– Не тревожьте Янсена и не тревожьтесь сами, – успокоил он Томпсона. – Лучше дайте себе труд ознакомиться с этой книгой. В ней ясно написано: скелеты представителей разных рас различаются и прежде всего различны кости ног. Соотношение бедренных и большеберцовых костей – одно из решающих. И именно оно дает мне основания судить о расовой принадлежности данного скелета. Она была белой, это совершенно определенно.
На протяжении этой тирады Томпсон чесал нос.
– Я не знал, спасибо… – он снова был смущен. – Спасибо, что вы не отказали нам… нашему институту в помощи. Я благодарен за вашу поддержку и за… совет. Книгу обязательно прочту.
Он хотел что-то добавить, но ничего не придумал и склонил голову в неуклюжем знаке внимания.
Собрав все кости и сложив их в «Сладкую кукурузу», гарвардский антрополог обернулся и вновь почтительно кивнул. Мы кивнули в ответ. Забавная фигура – толстяк с тривиальной коробкой, на самом деле полной тайн.
Я услышала смешок Джо.
– Десять из десяти – он уже думает, к кому еще обратиться за экспертизой. Знаю я таких.
Я не думала об этом, но это было вполне возможно.
– Ну и что? Типичный чудаковатый ученый, Фрэнк тоже жил в своем мире. К тому же такие едва ли откажутся от выстраданных мыслей, скорее дадут руку на отсечение. Пускай идет – мы уверены в своем заключении.
– Хорошо, пусть наше заключение подтвердится, – хмыкнул Джо. Он не сомневался в своей правоте, но ему было неприятно, что в ней сомневается кто-то другой. – Так что, леди Джейн, зачем я тебе понадобился?
Я набралась решимости.
– Хочу знать твое мнение по одному вопросу. Я могу доверять тебе и считаю тебя непредвзятым. Хотя не только это, – решила уточнить я. – Мнение мне нужно слышать, но кроме того, я спрошу и совета в случае надобности.
– Всегда пожалуйста. И совет, и мнение – все, чего пожелаешь. Я изрядный советчик. И потом, пришел мой черед оказывать услуги.
Джо надел очки и откинулся в кресле, приняв позу, выражающую готовность слушать.
– Я желанна как женщина? – сказала я на одном дыхании.
Эбернети вытаращил глаза, и они в самом деле походили на ириски своим золотистым отливом.
Внимательно изучив меня, он сощурился. Он не спешил с ответом.
– Как я должен отвечать? Сказать правду и получить за это по голове от особо рьяной поборницы женских прав – сейчас таких хватает? Мне не особо хочется попасть под раздачу от такой особы, какими бы благами намерениями она ни руководствовалась. А ведь она с удовольствием предложит кастрировать меня как сторонника мужского шовинизма.
– Ни в коем случае. Никаких феминисток – я как раз хочу знать твое мнение как сексиста и шовиниста.
– Ну хорошо, будем говорить без обиняков. – Джо снова изучал меня. – Ты – плоская девица с кучей лишних волос. Но у тебя классная попка. Я ответил на твой вопрос?
– Угу. – Я успокоилась и усмехнулась.
Джо торжествующе захохотал.
– Вот это победа! Леди Джейн ищет себе кавалера!
Я раскраснелась.
– Ну… можно и так сказать.
– Ну разумеется!
Я села на стул – место, где обычно сидели те, кого принимал доктор Эбернети.
– Прекрати, пожалуйста. Тебе в твоем возрасте это не идет. – Ко мне возвращалось достоинство.
– Ты говоришь о возрасте? – Что-то сообразив, Джо посмотрел внимательнее. – Ты старше его?
– Да, и что? Меня это ничуть не беспокоит, я не ханжа. – Я держалась почти вызывающе. – Но мы не виделись около двадцати лет. Ты знаешь меня довольно долго, а потому я обратилась к тебе – моя внешность сильно изменилась за это время? Говори как есть.
Я с нетерпением ждала ответа, слегка волнуясь.
Джозеф протер очки и снова надел.
– Нет. Когда располнеешь, тогда изменишься.
– Нет?
– Да, нет. Ты видела своих одноклассников?
– У меня их не было – я не училась в школе.
Брови Эбернети поползли на лоб.
– Ну надо же. Везет некоторым. Так вот: когда ты снова видишь тех, с кем учился много лет назад, с кем сидел за одной партой, в первое мгновение, смотря на них, думаешь, насколько они – фатально – изменились. А потом вдруг понимаешь, что ничего и не произошло, нет никаких изменений. Как бы это объяснить…
Джо, судя по всему, впервые делился этими наблюдениями с кем-то и теперь подбирал слова.
– Когда смотришь на них, видишь морщины, седину, все то, что появилось за время вашей разлуки, и кажется, будто это другие люди. У тебя перед глазами стоят одни, а вспоминаешь других, молодых, и трудно наложить портреты один на другой. Но потом привыкаешь и понимаешь: да, это те же люди, просто прошло двадцать лет и им уж не по двадцать. Сперва тяжело, но потом нормально. Требуется немного времени, чтобы понять. – Джо явно увлекся. – Когда видишь располневшего человека… Лицо меняется, и непонятно, каким он был в молодости. Ты-то не располнеешь, – он вновь бросил на меня взгляд, – у тебя нет расположенности.
Я рассматривала свои руки. Тонкая линия запястий, четко обозначенные суставы пальцев. Солнце отражалось в кольцах, освещая их ровным таинственным светом. Разумеется, я не располнела!
Джо нарушил установившуюся тишину:
– Он – отец Брианны?
Я вздрогнула.
– Откуда…
Эбернети с готовностью принялся объяснять:
– Брианну я знаю около десяти лет, где-то так. Тебя и того больше. Что же в ней от Фрэнка? Да ничего. И очень много от тебя. Ее отец рыжий, так? Рыжий и рослый, плечистый. Генетика проявила себя, это стопроцентно. Иначе я отказываюсь практиковать.
– Ты прав, – я взволнованно теребила волосы.
Я не говорила о Джейми двадцать лет, уже забыв о возможности упоминать его имя. Сейчас, когда Бри и Роджер знали о нем и можно было ничего не бояться, мне хотелось всем рассказать, какой он.
– Ты прав, он рослый и рыжий. Рыжий шотландец.
Эбернети округлил глаза.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?