Читать книгу "Лента Mru"

Глава вторая,
в которой противостояние по капризу судьбы
оборачивается сотрудничеством

О'Шипки наведался в «Бар». «Баром» назывался трактир Густодрина: грязная забегаловка, выступавшая пятым углом знаменитой площади. От «Бара» разбегались два луча: проспект Мосторемонтников и улица за номером сто сорок девять.

У Густодрина было жарко, как в аду. Плясало пламя, шипела мясная туша.

О'Шипки взгромоздился на высокий табурет, заглянул под стойку и заказал себе «все, как обычно». Из-под стойки вырос мохнатый детина, перетиравший стаканы: сам Густодрин.

– Богу богово, – пробурчал он, кивая на угол, в котором скучало деревянное божество, отдаленно напоминавшее Диониса.

О'Шипки снял свою широкополую агентурную шляпу и небрежно поприветствовал идола. Густодрин, румяный и черный, наливал из бочонка в большую ребристую кружку.

– Не мое дело, – просипел он мрачно. – Но зная вас… Видите вон того малого, в малом же зале? Он выпил лишку и похвалялся, будто уложил на обе лопатки самого А. Келли.

– Теперь я О'Шипки, – поправил его О'Шипки, надевая шляпу на место одной рукой и размахивая новым паспортом – другой. – Где, вы говорите, он расселся?

Табурет умел вращаться. О'Шипки дернул тазом и сразу увидел недавнюю мишень. Перед несостоявшейся жертвой стоял пустой кубический стакан, чем-то похожий на своего опустошителя.

– Выкинуть его, мистер? – Густодрин оперся лапами о стойку. – Тем более, что он все уже выпил и больше не просит

– Я сам, – болотные глаза О'Шипки налились кровью. Побагровело и все остальное лицо, так что веснушки потонули в насыщенной краске.

Он сполз с табурета и направился к обидчику, поигрывая увесистой кружкой. Жертва поджидала его с безмятежным и уверенным видом. Казалось, что она слушает канарейку, которая глупо распевала в позолоченной клетке.

Густодрин, предчувствуя драку и относясь к ней со всей серьезностью, выбрался в зал и набросил на клетку черную шаль.

– Гляди, как безумный, – проворчал он. – Спать, Паваротти, спать!

О'Шипки подсел к столику.

– Так это вы, – отметил он с расстановкой, и в трех его бесцветных словах уместился длинный и страшный приговор.

– У вас феноменальная память на лица, – отозвался бывший клиент. О'Шипки с отвращением рассматривал его личико: бледное, гладкое, с хрящеватым носом и без подбородка. Там, где должен был находиться подбородок, располагался сразу кадык. Но телом тип был сущая кубышка.

– У нас с вами есть одно незаконченное дельце, – О'Шипки состроил любезную физиономию и сунул руку в карман.

– Забудем! – Жертва, видя, что вот-вот произойдет непоправимое, быстро выложила на стол пеструю карточку. – Есть другое дельце, гораздо более важное.

О'Шипки уставился на карточку, узнавая счастливый билет.

– Вы хотите сказать…

– Именно, сударь. Нам с вами предстоит совместное путешествие в Центр Роста. Ваш начальник принес мне подобающие извинения, после чего поставил в известность о принятых мерах. Вы едете на остров… а посему разрешите представиться: Шаттен-младший, в девятом поколении эмиграции.

О'Шипки впился в кружку и осушил ее на треть.

– Это ничего не меняет, – возразил он хрипло. – Мне наплевать, куда вы там навострились. Вы испортили мне репутацию. Вы опоганили мой послужной список.

– Как и вы мне, – отпарировал Шаттен. – Я служу в Бюро Перфекционизма, в обиходе – Бюро Совершенства. Я в чине ревизора. Поэтому, когда я вернулся к ним без котелка и был вынужден объяснять, что вы сбили его вторым выстрелом… Короче говоря, этот котелок мне не простили. У нас, знаете ли, очень строгие порядки. Малейший промах может стоить сотруднику места, и рекомендации окажутся самыми скверными. Но я не слишком расстраиваюсь, ведь Центр Роста – это совсем неплохо, верно? При всех издержках и риске… – Он икнул и перекрестился, творя солнцеворот. – Извиняюсь. Мне, короче говоря, повезло.

Густодрин, топоча ножищами и размахивая ручищами, подошел ближе. Он внимательно прислушивался и был явно разочарован тем, что бой обращался в мираж. Но стоило ему услышать про Центр Роста, как он сразу пришел в неукротимое возбуждение:

– Вы едете в Центр! – воскликнул он, и даже голос его утратил обычную сиплость, сделавшись звонким и звучным. Из-под черной шали пискнуло в знак одобрения состоявшейся вокальной трансформации. – Ах! – Густодрин воздел ручищи к прокопченному потолку. – Как бы я хотел там оказаться, господа!

О'Шипки снова отхлебнул из кружки:

– Бросьте, Густодрин. Там готовят на полубогов. К чему вам это?

– Так хочется же! – жарко выдохнул трактирщик. – Чем я не Геркулес? И потом – я столько всего слышал! Это чудесное, замечательное место! Сплошная романтика!

– Что это вы слышали? – удивился крысиный Шаттен. – Посетившие Центр соблюдают обет молчания.

Густодрин осклабился, на пол капнуло:

– Разве? Шила в мешке не утаишь. Да мне, господа, много и не нужно. Центр Роста – загадочное место. Никто не знает, где он находится, но все могут туда попасть. Не станете же вы утверждать, будто этой информации недостаточно, чтобы воспылать романтическими надеждами, которых, поверьте, хватает в сей грубой, заскорузлой душе…

Он грохнул себя кулаком в грудь. Посетители молчали, не зная, что ему ответить. Густодрин сгреб свою бороду в кулак и заискивающе спросил:

– Вы, часом, не слышали, кто у них бог?

– Абрахам Маслоу, – сказал Шаттен-младший.

– Ах, славно! – воскликнул счастливый Густодрин. – Погодите, погодите секундочку… Я запишу.

Он выдернул из вазочки дешевую салфетку, достал из-за уха карандаш и записал имя.

– Тоже из ваших? – негромко осведомился у Шаттена О'Шипки, подобревший от выпитого.

– Из них, – кивнул Шаттен, переворачивая стакан вверх дном и накрывая горчицу. – Во чреве горько, да и в устах не лучше… Он Маслов, конечно. Из русских евреев. Эмигрировал в незапамятные времена. И сразу организовал первый Центр Роста.

– Не сходя с корабля? – не поверил Густодрин.

– Не сходя. Тут же, на пристани, воздвиг. Командовал с мостика. Большое здание с подземным гаражом и вертолетной площадкой. И баром на двести персон… но бар снесли.

– Святые угодники, – прошептал потрясенный трактирщик. – Дивные события! Седая старина!

Солидарное кожаное чучело под потолком разразилось испуганным карканьем.

– Конечно, с тех пор произошли значительные изменения, – продолжил Шаттен, иронически поглядывая на благоговейного Густодрина. – Центр Роста переместился в иные… не побоюсь этого слова, сферы, и его точное местонахождение сделалось величайшим секретом. Известно лишь, что он расположен на диком, пустынном острове. Там мхи, да лишаи. Над его башнями дни напролет кружат чайки, бакланы, гагары и буревестники. Кудрявые волны шлифуют утесы, и томная песня плывет, недоступная слуху людей… А божьи сердца, отжимая надменность, сжимаются в радости, милуют жалких…

О'Шипки допил кружку.

– Повторить! – потребовал он. – Послушайте, Шаттен-младший, – обратился он к болтливому ревизору. – Довольно вам просвещать низы. Неровен час, сбрехнете лишнее. Меня удручает ваше общество, скажу вам прямо. Мне не очень-то нравится перспектива разделить обучение с типом, который заставил меня краснеть и сожалеть о дне моего рождения. У нас исключительно строгий патрон. Но, коль скоро мы с вами оказались в одной упряжке… не знаю уж, чего хотят от вас ваши перфекционисты…

– Совершенства, мой друг, совершенства, – печально подсказал ему Шаттен. – Все хотят совершенства.

– Пусть так. Короче говоря, нам следует держаться друг друга и помалкивать, пока все не выяснится. Последипломное образование по специальности «неприятности» – это вам не шутка. Кроме того, я не люблю непонятные острова, на которых процветают секретные Центры. При всем пиетете. Итак, когда же вы отплываете?

Шаттен-младший без слов подтолкнул к нему билет. О'Шипки вытащил свой и сравнил: все совпадало – дата, время отправления, номер спецрейса.

– Вы поплывете морем? – не унимался Густодрин, изнемогая от близости к тайне.

– Океаном, – ответил ему Шаттен. – Сколько с нас, милейший?

Трактирщик зашевелил губами. Со стороны могло показаться, что он производит подсчеты, однако О'Шипки, умевший читать по губам, а тем более – по губищам, разобрал, что Густодрин повторяет священное имя Абрахама Маслоу.

– Дионис – не Ягве, – заметил О'Шипки, ни к кому не обращаясь и глядя на ряды бутылок. – Он не ревнив.

– А? – Густодрин встрепенулся и встревожился.

– Я попросил повторить, – напомнил ему О'Шипки. – Займитесь, наконец, непосредственным делом, которое вверили вам щедрые боги.

– Ах, конечно, – Густодрин всплеснул подушечками лап, все больше походя своими ахами на пышную провинциальную барышню. Он устремился к стойке.

Шаттен искоса взглянул на О'Шипки.

– Вы собираетесь здесь задержаться? На вашем месте я бы не стал этого делать.

– Мне хочется выпить, – возразил тот, прикрывая кружку рукавом.

– Ну так выпьете еще, успеете. Согласитесь, что путешествие не из пустячных. Вам надо уладить дела, сделать распоряжения, составить… ну, не будем о грустном – и тем не менее!

О'Шипки не сдавался:

– Мои дела в порядке, – прорычал он свирепо. – Спасибо, трактирщик. (Густодрин почтительно опустил перед ним новую кружку). Получите с меня.

Шаттен пошарил вокруг, ища котелок, пока не вспомнил про убийство головного убора. Он раздраженно шлепнул по столу и поднялся. По тому, как его качнуло, можно было судить о справедливости пословицы «Сытый голодного не разумеет».

– Как знаете, – молвил Шаттен. Его мордочка заострилась и залоснилась, язык чуть заплетался. – Могу ли я надеяться, что вы не станете пытаться исправить недавнее упущение? Предупреждаю, что других шляп у меня нет.

– Жизнь покажет, – такой ответ в устах О'Шипки прозвучал кощунственно.

На выходе из «Бара» Шаттен попал в вертушку и здорово струсил; Густодрин помог ему выбраться.

– Жаль, что не в мясорубку, – пробормотал О'Шипки, отпивая из кружки.

Трактирщик вернулся и сел с ним рядом.

– Но все-таки, все же, – потребовал он умоляющим тоном. – Расскажите сирому плебею о волшебном крае. Мне так интересно!

– Напрасная мечта, – осадил его О'Шипки. – Я знаю не больше вашего.

– Нет! Нет! Вы обманываете меня! Вы гнушаетесь мной! Вы что-то скрываете от бедного, темного Густодрина!

– Дождитесь моего возвращения, – О'Шипки решил, что беды не будет, если он обнадежит трактирщика. – Я даже угощу вас, Густодрин, когда вернусь.

Он разговаривал важно и великодушно.

Глава третья,
которой приличествует нижеследующий эпиграф

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт.

Н. Гумилев

Транспортное средство, которое отходило от морского вокзала двумя днями позже, смахивало на океанический лайнер высокой категории сложности и сервиса. Под ним покоилось сооружение, немного напоминавшее воздушную подушку. Силы, приводившие судно в движение, составляли судоходную тайну. В подушке, однако, угадывалась прямая связь с особенностями круиза, предстоявшего лайнеру

Сам лайнер был выполнен под айсберг с целью обмана своего морозного подобия. Даже пароходам присущ тот известный человеческий страх, что понуждает бессильных мужей к отождествлению с опасным врагом. Потому что пароходы получаются из людей.

На судне было все: бассейны, сауны, бильярд, оранжерея, ресторан, танцплощадка и пятизвездные номера с коньяком и снетками. Единственное, чего на нем не было, так это людей. О'Шипки и Шаттен, столкнувшиеся на трапе (каждый желал пройти первым, а трап был узок), оказались единственными пассажирами и бродили по палубам, не зная, чем себя занять. Экипаж был надежно скрыт, а может быть, и вовсе отсутствовал. Капитан, попирая все мыслимые приличия, отказался к ним выйти – если можно почесть за отказ гробовое молчание, которым встретила гостей его каюта, запертая на восемь замков. О'Шипки разбушевался и даже предложил Шаттену высадить дверь, но тот возразил ему, сказав, что такие действия не отвечают духу и смыслу перфекционизма.

– К тому же в домах, как вы знаете, есть стены с ушами, – заметил Шаттен. – А мореплавателю должно опасаться бортовых самописцев.

О'Шипки мрачно отступил от каюты и ковырнул носком ковровую дорожку.

– С души воротит от этого корабля, – проворчал он. – Как вы считаете, Шаттен, мы не умерли? В романах мне встречались герои, которые то плыли, то ехали незнамо куда, покуда не выяснялось, что они давно уже трупы и путешествуют к последнему приюту.

Шаттен-младший огорчился:

– Храни нас альбатрос! Пресвятые бакланы! Вы слишком долго проработали а Агентстве Неприятностей, мой друг. Глядите, сейчас я ущипну себя за руку. Видите? Больно! Теперь давайте вашу…

– Еще не хватало, – О'Шипки демонстративно укутался в плед, который захватил, желая посидеть в шезлонге, на верхней палубе. – Нам плыть не одни сутки – что с вами будет? Я мечтаю заняться промискуитетом в различных часовых поясах. Если вы надеетесь, что я заменю вам женское общество, то это напрасно. Может быть, вам наплевать на женщин?

Шаттен оскорбленно задрал нос:

– Я не потерплю. Возьмите назад эти слова, мистер О'Шипки. Достойный служитель перфекционизма никогда не позволит себе того, что способно закрасться в голову профессиональному пакостнику…

– Ладно, не кипятитесь, – мистер О'Шипки пошел на попятную. – Когда мы готовили серию неприятностей для вашего Бюро, нам объяснили, что перфекционизму подвержены люди, застрявшие на анальной стадии психологического развития. Запоминайте, говорили нам, пригодится. Вот я и подумал… Пойдемте лучше наверх и все осмотрим.

Они поднялись по высоким ступенькам и вышли на палубу. Шаттен сразу схватился за бинокль, болтавшийся у него на шее, и принялся изучать горизонт.

– О'Шипки, мы плывем, – изрек он наконец.

– Но как это возможно? – не поверил тот. – Где же прощальные гудки? Где качка? Где торжественное обращение капитана?

– Море спокойное, вот качки и нет. Что касается гудков, то я не уверен, что здесь есть кто-либо, могущий о них позаботиться.

– Дайте бинокль!

О'Шипки припал к окулярам. Но и без них было видно, что вокруг расстилается спокойное вечернее море.

– Я предлагаю пройти на корму, – предложил Шаттен. – Посмотрим на пенный след, попрощаемся с берегом. Мне правда, кажется, что суши уже не видать…

– …Как своих ушей, – проворчал О'Шипки, и Шаттен вздохнул:

– До чего же вы неприятный человек!…

След пенился, пускай и слабо; берег, как и предположил Шаттен, уже давно скрылся из виду. О'Шипки положил пальцы на перила и долго рассматривал черную воду. Потом вдруг проскрежетал, сопровождая звук ударом кулака:

– Не люблю! Не люблю кораблей! Я в них путаюсь… Я совершенно утратил ориентацию! Где здесь ют? Где кубрик? Которые тут брамсели, стеньги и ванты? И что они вообще такое?

Шаттен насмешливо фыркнул. Он ничего не ответил и отошел от борта, чтобы побродить среди лежаков для солнечного купания, расставленных в идеальном порядке. О'Шипки поцарапал ногтем спасательный круг, смутно чувствуя, как из глубин его души поднимается тоже нечто кругообразное, совершенное и законченное. Спасательный круг был расписан под змей, заглатывающих друг у друга хвосты; на змеях были начертаны символы Инь и Ян. Ян, как и положено, был красный, а Инь – синий.

– Шаттен! – окликнул он Шаттена. – Я хочу есть. Давайте лучше поищем кают-компанию. Или ресторан…

– Чего их искать, – сказал Шаттен, – я знаю, где это. Но там все закрыто, и таблички висят: проводится специальное мероприятие.

– Ну и люкс, – пробормотал О'Шипки. – Чует мое сердце, что о нашем благополучии позаботилось Агентство.

– Или Бюро, – согласился Шаттен, снимая и пробуя на вес огнетушитель. – Смотрите, как все сверкает! Чистота! Полировка! Антисептика!

О'Шипки скривился:

– Я предпочел бы хаос, но чтобы с ужином… Наши службы взялись не за те роли. Пусть бы ваше Бюро занималось питанием, а наше Агентство, так уж и быть, уборкой.

Шаттен посмотрел в бинокль, любуясь закатным солнцем.

– Бросьте, дружище. Посмотрите, какой замечательный вид. Какая величественная панорама.

О'Шипки послушно уставился на сонное светило, невольно поддаваясь гармонии солнца и внутренних сфер, в которой снова каким-то боком участвовал спасательный круг. Он свесился за борт, и вдруг расхохотался:

– Шаттен! Оставьте в покое ваш закат, идите сюда. Посмотрите вниз. Что вы там видите?

– Ничего, – ответил тот после паузы. – Вижу воду. Вижу очаровательных Медуз. По-моему, рыбки играют. А вон бутылка плывет запечатанная. Еще одна… нет, это гигантская черепаха.

– Десять тысяч богов! Где шлюпки? Вы видите спасательные шлюпки?

– Не вижу, – озадаченно молвил Шаттен. – Шлюпок нет.

– Отлично. Еще чего нет?

– М-м… Я не могу судить с уверенностью, но нет и якоря.

– Молодец! Правильно. Он должен торчать вон оттуда, подальше. А он не торчит. Ну, а как называется наша ладья?

– Сдаюсь, – Шаттен поднял руки, его бинокль сиротливо повис. – В билете ничего не говорилось о названии судна.

– И неспроста, – подхватил О'Шипки. – Оно никак не называется. Подведем итог: без шлюпок, без имени, без якоря и без команды мы плывем… не возникает ли у вас желания, дорогой Шаттен, все же закончить эту фразу банальным «неизвестно куда, без цели и смысла»?

Шаттен-младший нахмурился.

– Мне кажется, любезный, что вы опять уселись на своего конька. Вы снова намекаете на загробное странствие, и в этом я с вами решительно не согласен…

– Да неужели? Ну так оно станет загробным, не тревожьтесь! Не сегодня, так завтра!

– Пассажиров просят проследовать в ресторан для приема вечернего ужина, – сказал громкоговоритель, которого путешественники сперва не заметили. Оба задрали головы и поняли, что звук шел из круглой штуковины, принятой поначалу за сложную корабельную деталь.

– Спасибо! – крикнул Шаттен, метя в штуковину. – Позволю себе напомнить, что ужины все вечерние, утренних не бывает.

– К сведению пассажиров и водоплавающих салаг, – безучастно ответил голос. – Наше плавучее средство находится под охраной сумеречных богов. Здесь все вечернее – ужины, завтраки и обеды. Пассажиров просят поторопиться.

– Ага, – Шаттен хлопнул спутника по спине. – Все не так грустно, дружище! Нам не дадут умереть с голоду, а это уже нечто.

– Да, – кивнул О'Шипки, – спасибо им. Но почему такая тайна? Мне хотелось бы взглянуть на руки поваров…

– Коков, – поправил его Шаттен.

– А?

– Коков, – повторил тот шелковым голосом. – Вы в море, дружище.

– Ах, да. Мне почудилось, будто вы предлагаете мне…

– Нет-нет, вы ошиблись.

По пути в ресторан довольный Шаттен-младший трещал без умолку:

– Вы плохо думаете о мире, О'Шипки. О людях вы думаете не лучше. Так нельзя. Все вам кажется мрачным и страшным. Такая позиция чревата трюизмами – море, загадочное судно, кровавое солнце, бесцельное плавание, рок и судьба, загробное царство. Потом идут обобщения и глобальные выводы: дескать, наш мир подобен этому неприглядному кораблю, порт прибытия неизвестен, все мы – игрушки, к чему наши мелкие страсти перед лицом божественной пустоты и простоты, но корабль плывет… я прав, согласитесь? Штампованное мышление. Вы насмотрелись старых фильмов, начитались высокопарной макулатуры… Тогда как сейчас нам дадут покушать.

– Заткнитесь, – оборвал его будущий полубог. – Еще неизвестно, что мы покушаем. Я готов к неприятностям, а что же вы? Вас можно взять голыми руками.

– Как давеча, на чердаке, – усмехнулся Шаттен, и О'Шипки, плюнув, ускорил шаг, обогнал компаньона и нырнул в один из многочисленных подвальчиков.

Ближайший ресторан находился на второй палубе. К их приходу табличку с напоминанием о мероприятии кто-то снял, дверь была гостеприимно распахнута. Пахло крабами, сыром и редкими белыми винами с экзотических виноградников. Шаттен-младший потянул носом:

– Что за роскошь! Теперь-то ваше настроение изменится к лучшему!

О'Шипки пришлось согласиться, что Шаттен прав. Среди сотни белоснежных столиков стоял один накрытый. Из серебряного ведра торчало горлышко бутылки, похожее на баранью ногу. В фруктовой вазе созрел и обложился бананами надменный ананас. На донышках огромных дегустационных бокалов краснели вина; в длинной селедочнице лежало нечто, нарезанное крупными ломтями и щедро пересыпанное зелеными радостями, виднелся только бессильный рот, в который была вставлена оливковая веточка. С потолка – а может быть, из-под пола – растекался холодный джаз.

– Боги свидетели – у них настоящий камин! Смотрите, Шаттен!

И О'Шипки, забыв о приличиях, указал пальцем в сторону огнедышащей пещеры, где медленно проворачивалась на вертеле туша, обжаренная до полной неузнаваемости.

Шаттен шагнул в ресторан и степенно поклонился. Он громко произнес:

– Позвольте выразить сердечную благодарность экипажу и судовым властям за трогательную заботу, которую они…

– С кем вы разговариваете, – поморщился О'Шипки, проходя к столику. – Вы не в пещере Али-Бабы. Присаживайтесь, и да прославятся боги!

Он выделил последнее слово и заложил себе твердую салфетку. В ладонь легло днище бокала. О'Шипки принюхался и пожал плечами:

– Что ж… Недурно. Альпийский компонент…

Шаттен сел напротив и потер руки:

– Совсем не тошнит! Никакой морской болезни! Потому что очень ровно идем. Какая замечательная штука этот полный штиль.

О'Шипки, вполне успокоенный, пощелкал пальцами:

– Челаэк! Принесите нам устриц!

Но челаэк не пришел, и устриц не подали. Мурлыканье рояля сменилось барабанным соло.

– Давайте-ка мы с вами, О'Шипки, отведаем шампанского, – призвал его сотрапезник, берясь за горлышко. – Давайте выпьем за успешное окончание нашего плавания.

Он зашуршал фольгой, чтобы раскутать стеклянную шею, простуженную во льдах.

– Вот увидите – простыни будут сырыми, – предупредил его О'Шипки. – Устриц не могут подать…

– Перестаньте капризничать, вот ваши устрицы, – и Шаттен-младший указал на блюдо, которого О'Шипки сперва почему-то не заметил.

Тот удивленно воззрился на кушанье, которого потребовал просто так, из гонора. О'Шипки ни разу не пробовал устриц и не хотел их пробовать.

– Теперь ешьте! – ухмыльнулся Шаттен, разливая шампанское.

О'Шипки проворчал невразумительное слово и взялся за длинную вилку со сложным гербом. Он подцепил кусок рыбы.

– Под шампанское? – поразился Шаттен-младший.

– Под настроение, – огрызнулся О'Шипки, но не донес кусок до рта. Взгляд его приковался к настенному перекидному календарю, страницы которого были размером с добрую дверь.

Шаттен, видя, что его спутник насторожился, посмотрел туда же.

– Какое сегодня число? – напряженным голосом осведомился О'Шипки.

– Шестое. Какое же еще? Мы с вами отплыли шестого числа. То есть сегодня.

– А здесь написано девятое.

– Недосмотр, – пожал плечами Шаттен. – Может быть, кто-то баловался, листал.

– Ужин окончен, – объявил очередной громкоговоритель. – Уважаемые пассажиры, разрешите поздравить вас с успешным прибытием в Центр Роста. При схождении на остров будьте осторожны и не толпитесь на трапе. Не забывайте чемоданов, приберитесь в каютах, погасите свет, верните на место серебряные ложки, ключи оставьте на пожарном щите. Экипаж судна желает вам удачного развития и благополучного возвращения в пункты отбытия.

Закуски исчезли, вино испарилось. Снаружи послышался ржавый скрежет. Приборы звякнули, свет мигнул.

– Приношу извинения, – добавил громкоговоритель. – Мы ткнулись в причал.