Читать книгу "Лента Mru"

Глава двадцать четвертая,
от которой рябит в глазах

…Плаванье завершилось к рассвету. Причал был безлюден, и судно медленно вступало в гавань; мистер О'Шипки был на нем единственным пассажиром. Он совершил обратное путешествие в блаженном одиночестве; отведал многих яств, ибо на сей раз ресторан оказался на высоте, держась смиренно и даже с некоторой напряженной угодливостью. День и ночь, повторяя мореходный фокус, промелькнули, как миг: едва мистер О'Шипки отложил салфетку и сыто вздохнул, пленяясь послевкусием фаршированных куропаток, по внутренней связи было объявлено, что лайнер готовится бросить несуществующий якорь. О'Шипки оставил щедрые чаевые и вышел на палубу, воображая себя дракульим Носферату, который прибыл посетить ничего не подозревающий город. В пустынном порту разносилось сонное объявление громкоговорителя: «Из Ливерпульской гавани, всегда по четвергам, суда уходят в плаванье к далеким берегам».

– Экипаж прощается с вами и желает всего наилучшего, – услышал О'Шипки.

– И вам того же, – задушевно отозвался тот. Он уже не оглядывался в поисках возможного адресата, зная, что, сколько бы не искал глазами, поиски ничего не дадут. Он бодро сбежал по трапу, преклонил колена и благоговейно поцеловал рыбный асфальт. Потом он вдумчиво распрямился и, чуть нахмурив брови, отразил в себе спящий город, не знавший пока о прибытии нового полубога… или? … «Возможно всякое, – подумал О'Шипки, стараясь не растерять остатки скромности. – Я загладил вину и более того – я совершил нечто грандиозное, в этом нет никаких сомнений. И знак деяния, плюс или минус, не так уж важен; перед величием событий любая арифметика должна поблекнуть».

Он подхватил чемодан и направился к зданию морского вокзала. Его провожало торжествующее пение басом: «Никогда вы не найдете в наших северных лесах длиннохвостых ягуаров, броненосных черепах!…».

Он с удовольствием показал паспорт почтительному О'Шипки, наряженному в форму таможенного офицера. Мистер О'Шипки, подъехав к нему в инвалидном кресле, которое толкал лукавый мистер О'Шипки, завел героическую былину. О'Шипки бросил монету десантному мистеру О'Шипки. Слепой мистер О'Шипки положил ее за щеку, что совершенно не сказалось на его качествах барда-исполнителя. Перекрывая репродуктор, он взвыл с утроенной благодарной силой.

Рассвет разливался; О'Шипки множились, разбредаясь по рабочим местам.

– А где ваши боги? – с улыбкой осведомился мистер О'Шипки, уже заранее зная ответ.

– Вы, сударь, об идолах говорите? – удивился О'Шипки-таможенник. – Из какой, позвольте полюбопытствовать, глухомани вы прибыли?

Он снова заглянул в паспорт:

– Ну да, Центр Роста… Разве в Центре не учат единобожию?

– О да, еще как, – согласился мистер О'Шипки. – Посмотрите в мои глаза.

– Что, простите?

– Посмотрите в мои глаза, – настойчиво повторил О'Шипки.

О'Шипки повиновался и вдруг побелел:

– Господь-вседержитель! Но это же… но как…

– Утешься, сын мой, – О'Шипки потрепал его плечу. – Я есмь ветвь, а вы – отростки. Вы – это я, одним словом. Чего же ты устрашился?

О'Шипки протянул ему паспорт:

– Проходите, – пролепетал он дрожащим голосом.

– Мир тебе, – пообещал ему О'Шипки, забрал книжицу и, будто на крыльях, выпорхнул в город.

Бульвары и здания, лишившись бесчисленных ликов и распрощавшись с ведомственными божками, приобрели взамен похвальную, на удивление нарядную, скромность. Дышалось легко и свободно, все пахло небом и землей с легчайшим прибавлением эфира, да редкий ветер доносил со стороны моря пленительный запах соленого йода, снимая пенку с маринада – именно с маринада, подумал веселый О'Шипки, которому пришло в голову позабавиться словами, да, маринада, я совершаю променад, но до того совершил головокружительный маринад.

По улицам брели первые утренние О'Шипки; некоторые мчались, опаздывая на государственную службу, другие сосали пиво и крашеные ликеры, но больше брели.

«Хожу меж вами неузнанный, – О'Шипки не уставал развлекаться – Вы просто о'шипки, но я сохраню вас».

Толпа густела, его засасывал водоворот. Метались тени; суровые мамки с ошибочными лицами прикрикивали на румяных гимназисток, пока те вдыхали аромат… Внезапно он приостановил движение.

«Куда же я, собственно говоря, иду?» – спросил он себя.

Недоуменно осмотревшись, он заключил, что по привычке направляется к Агентству Неприятностей.

– Плевать на Агентство! – громко сказал О'Шипки. – Какого черта я там забыл?

«Агентство – дело прошлое, – подумал он уже про себя, сворачивая в чистенький переулок. – Мне в самую пору наведаться в Бюро Совершенства».

Теперь, когда он предпринял такой неожиданный и в то же время естественный шаг, его настроение достигло предельных высот. Не уставая восхищаться волшебными преобразованиями, принесшими в город гармонию и порядок, мистер О'Шипки не заметил, как перешел на проезжую часть и шествовал, будто имеющий право; автомобили почтительно объезжали его; путь был чист. «Нет ли крыльев?» – подумал О'Шипки, заводя руку за спину: нет, крыльев не было, но крылья и не нужны. Он устыдился сокровенного желания: зачем богу крылья, когда он и так парит – в том, что правильный и последовательный Рост привел не к полубожию, а к полноправному обожествлению, О'Шипки уже ни секунды не сомневался. Он знал о многих соискателях, первоначальным намерением и пределом мечтаний которых бывала положена кандидатская диссертация; упорство и талант, однако, превращали ее в докторскую непосредственно в процессе защиты. Аналогия напрашивалась; он оказался лучшим учеником, чем можно было надеяться. Вероятно, в нем был тот самый человеческий потенциал, на развитие которого делал главную ставку Абрахам Маслоу – мудрый и уже полумифический основатель, существо из далекой легенды. «Он приуготовил мне пути», – растроганно решил мистер О'Шипки.

Бюро Совершенства мало чем отличалось от Агентства Неприятностей: те же лестницы-колонны, та же мещанская лепка; сукно и кафель, колхозные росписи и паркет – одно и то же. Здание показалось О'Шипки маленьким и ничтожным, всякая постройка, поставленная в воображаемое соседство с Центром Роста, виделась ему жалкой лачугой.

Дюжие О'Шипки, одетые в форму секьюрити, вытянулись в струну. О'Шипки ласково потрепал одного по душистой щеке и легко взбежал на четвертый этаж. Патрон, сияющий и восхищенный мистер О'Шипки, пошел ему навстречу, распростерши руки.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – приговаривал он. – Присядьте, мой милый, отдохните с дороги. Разуйтесь, я омою вам ноги.

О'Шипки, чуть сконфуженный, сел в кресло. О'Шипки отставил ногу, поддел ею таз, который до времени скрывался за тумбой стола и был наполнен благоуханными водами.

– Не стоит, право, – мистер О'Шипки разнеженно запротестовал. – Задвиньте обратно.

– Вы уверены? Ну, тогда дайте мне просто полюбоваться вами, – новый патрон отошел на некоторое расстояние и там всплеснул руками, качая головой. Он цокал языком, и звук напоминал ребяческую поступь мелкокопытного пони. – Истинный Нарцисс! Не спорьте, расслабьтесь… События подтвердили мою правоту, все сходится. Истинный Нарцисс способен узнавать себя в окружающих. Истинное Божество умеет отразиться в человечестве и всюду видеть себя одного – пусть до поры униженного, замордованного, незаслуженно пренебрегаемого. И так же простой человек, отвечая на зов, постепенно приобретает свое отражение… Мы гордимся вашим подвигом. Вы пострадали за Агентство Неприятностей, тайно направляемое Совершенством…

На лице мистера О'Шипки появилось легкое недоумение:

– Пострадал? Разве? Я, пожалуй, соглашусь на тазик, – передумал он и подмигнул патрону. – Ноги просто гудят!

– Ну, так а я о чем же говорю? – расцвел О'Шипки, припадая к его стопам и освобождая их от обуви, которая до сих пор пахла дымом. – Конечно, надо попользоваться, когда предлагают.

Намылив губку, он продолжил:

– Мне крайне лестно это удивление. Я не сомневаюсь в вашем всеведении, я ценю вашу сдержанность и нежелание подчеркивать разницу между нами…

Мистер О'Шипки важно нагнул голову, следя, как патрон управляется с его мозолями. Тот, голосом медовым, но монотонным, разглагольствовал, обращаясь к ногтю большого пальца:

– Неприятное Совершенство предполагает Совершенную Неприятность, которая сперва постигнет Неприятное Совершенство, а потом и всех остальных, в том числе и себя. Мы обратились в Агентство Неприятностей и заказали им такую Совершенную Неприятность. Нам надоело мелочиться, и вашему шефу тоже надоело. Мы сделали ставку на развитие самого перспективного сотрудника. Ваше руководство все просчитало, вы цифруетесь одними шестерками, но это ничего, мы не суеверны. Вы, конечно, помните, что за фигура была вашим неудавшимся клиентом? Мистер Шаттен состоял на очень хорошем счету. Впрочем – зачем я все это вам рассказываю, вам и без меня все известно…

– Гм… да, – мистер О'Шипки осторожно кашлянул, не желая обнаруживать лжи в предположении подобострастного двойника.

– Вас, между прочим, не удивляет существование в одном и том же мире сразу двух воплощений?

– Действительно, немного странно, – рассмеялся мистер О'Шипки. – Как это меня угораздило? Представьте себе, забыл.

– Забыли? Это случается, – успокоил его патрон. – Я и сам забыл, что вы лично участвовали в этом процессе. Я говорю про широкомасштабное созидание. Было дело?

– А как же, – важно кивнул О'Шипки.

– Ну и вот, – патрон отряхнул руки и чуть прищурился, любуясь на чистые ноги и грязную воду. – Не будем больше об этом. На чем мы остановились? Ах, да. Вы полностью оправдали наши надежды. Вы приобрели уникальность, отныне вы – только вы, все остальное не важно, потому что важны опять-таки только вы. Мой личный опыт научил меня тому, что люди оперируют двумя главными категориями: важно и не важно. Доброе и злое, знакомое и не знакомое, объективное и субъективное – все это уже второстепенно. Так рассуждают боги… Ведь если не важно, то какая может быть разница в прочем? Но важное для человека, увы, комично, равно как и неважное. Человек мал… Возьмите полотенце.

Он выдернул из-под какой-то хлеб-соли, припасенной для серьезных персон, красивый рушник и подал О'Шипки.

– Вы очень непонятно выражаетесь, – заметил мистер О'Шипки, оборачивая стопу вышитым петухом и, против желания, вспоминая Ахилла. – Такие речи не для меня – впрочем, спасибо за радушный прием, вам зачтется. Что до меня, то я надеюсь почить на лаврах. Это все, что для меня важно. Я ухожу из Агентства Неприятностей, и в вашем Бюро тоже не собираюсь работать.

– Законное требование! – О'Шипки округлил глаза. – Зачем же работать? Но и в этом Бюро Совершенства к вашим услугам. Ни о чем ином мы не помышляли. Чего вы желаете? Какие предпочитаете лавры? Обуйтесь, а после взгляните сюда.

Он придвинул пухлый рекламный проспект.

Мистер О'Шипки, последовав его раболепной мольбе обуться, взял этот глянцевый том на колени, с удовольствием отметил гриф «для служебного пользования» и начал листать. Патрон тем временем поднял таз вместе с плававшими губкой и мылом и унес в уютную кладовку. «У нас все в исправности, все наготове», – бормотал он, поворачивая ключ.

О'Шипки переворачивал страницу за страницей. Вдруг он замер, палец завис над рисунком:

– Я вот это хочу, – произнес он автоматически, припоминая одновременно, что где-то уже слышал эту фразу.

– Именно это? – переспросил патрон из-за его плеча. – Хорошо. У вас отменный вкус. Вы всегда правы. Попрошу вас пройти к секретарю и оформить необходимые документы. Предупреждаю, что в них будет проставлено не совсем то, что вы заказываете…

– Это ваши хлопоты, – мистер О'Шипки перебил мистера О'Шипки. В голове расползался туман. – Куда мне идти?

– Прошу еще раз, – патрон взял его под руку, подвел к стеллажу, и полки с юридическими и богословскими томами сместились, открывая тайную лестницу. – Вниз и направо, первая дверь. От секретаря ступайте в бухгалтерию, пусть вам выпишут квитанцию.

О'Шипки заглянул в черный проем.

– Все, все там, – подтвердил патрон, тыча пальцем во мрак. – Совершенная неприятность для неприятного совершенства. Неприятное совершенство для совершенно неприятных субъектов… ах, простите! – спохватился он, поймав недоумевающий взгляд мистера О'Шипки. – Это ведомственное. Ступайте же смелее! Отсюда начнется Слава. Победное шествие, уверенная поступь. Трагическая ошибка, роковое недоразумение, дремучее недоумие во имя грядущих о'шипок…

– Постойте… мне как-то боязно, – пожаловался мистер О'Шипки, упрямо задерживаясь на пороге и хватая патрона за обшлаг пиджака.

Последовал сильный толчок, он полетел канцелярскую преисподнюю, и книги захлопнулись за его спиной.

Глава двадцать пятая,
в которой происходит заключительный телефонный разговор

– Коллега, доброе утро. Дело за вами. Да, пьедестал готов, о пьедестале не тревожьтесь. Можете объявить в своем Агентстве. Да. Да, да. Двух зайцев. Он молодец, конечно – свернул такую махину. Что? Бросьте, о чем мне жалеть. Меня давно уже раздражал этот Центр, там готовили черт-те кого. Так что поздравляю вас с новой харизмой, единым началом – надо бы встретиться, а? По-моему, настало время всерьез поговорить о слиянии. Да. Да. Давайте созвонимся после обеда. Сейчас? … Еще нет десяти. Он пока что в приемной. Ждет, если так можно выразиться. Уж и не знаю, о чем он думает. Да, поторопитесь пожалуйста, позаботьтесь о мистере Келли.

© ноябрь 2001 – март 2002

Лента Mru

Любые совпадения с подлинными людьми и событиями случайны

Как напротив зла – добро, и напротив смерти – жизнь,

так напротив благочестивого – грешник.

Так смотри и на все дела Всевышнего:

их по два, одно напротив другого.

Сир. 33—14

Пролог

Его звали Нор; он оправдывался, говоря, что подозрительная фамилия происходит от английского названия логической схемы «или-не». Люди, которые владели чувством толка и расстановки, злословили его, говоря, будто Нора можно смело перевести как «ни то, ни се». Многие видели в нем заурядного инородца низких кровей; мало кто, правда, высказывался вслух на эту неудобную тему. Нор не очень обижался. Он мирно жил, он тиражировал себя, издаваясь в звуках, зевках и гримасах.

Особенностью Нора было то, что он не старел во сне.

Человек расходует на сон около трети отмеренной жизни; Нор избежал общей участи. Когда он засыпал, время для него останавливалось. Днем, бодрствуя, он развивался, как все: приобретал знания и навыки, впитывал полезные и вредные влияния среды; что до ночных часов, то он, сам не понимая, как именно, записывал их себе в резерв. По всему получалось, что ночью, когда никто не видит, ему впору было вовсе исчезать из привычной вселенной, чтобы придать чуду логическую завершенность. Но чудо на то и чудо, что не нуждается в логике, и Нор никуда не исчезал. Однако тайная физическая жизнь его организма резко замедлялась, как будто в состоянии анабиоза, а днем Нор, евший за десятерых, наверстывал упущенный ночью обмен веществ. Он казался моложе, чем был, но не настолько, чтобы разница резала глаз.

Разумеется, он никогда не видел снов.

Нор не мог знать об этой особенности своего существования и считал, что устроен обычным образом. Что касается снов, которых не было, то он думал, что сон его попросту необычайно глубок и крепок, а значит, быстро забывается, как все здоровое и скучное, с чем поздравлял себя, усматривая в этом признак расположения небес.

Сэкономленный сон откладывался в невидимый астральный горб.

Нор жил безмятежно до поры, пока не начал чувствовать внутри себя настоятельный зов, который приказывал ему пойти и найти свой дом.

Его семья сменила много мест, которые Нор помнил все до последнего, кроме самого первого. Поначалу он думал, что поиски выйдут легкими. Но как ни старался Нор, ему никак не удавалось отыскать дом своего рождения. Нечто могущественное и настойчивое снова и снова гнало Нора на поиски. Сведения, бесполезные на первый взгляд, кучковались в изгнании, в погребах памяти; аромат сундука вплетался в интуитивные построения ищущего рассудка. Нор не сомневался, что предчувствие опирается на предзнание.

Он вызубрил адрес; он углублялся в тоскливые архитектурные лабиринты, расспрашивал редких прохожих, которые давно существовали под видом ходячих столпов соляных, словно многие годы тому назад посмотрели через плечо и понесли наказание. Настороженные встречные шарахались от Нора, выслушивали его нехотя, отвечали торопливо и не по делу.

Дом же прятался в тень, отступал, приседал.

Наконец, Нору повезло. Бродя среди хаоса, спотыкаясь и прыгая с одного битого кирпича на другой, он вдруг наткнулся на ржавую тарелку с выбитым номером; кто-то сшиб ее со стены здания, давно предназначенного то ли под снос, то ли под капитальный ремонт. Трехэтажный домик цвета желтой сыроежки с нездоровым сиреневым отливом устроился на корточках в глубине дворов и разглядывал пришельца рядами оголодавших окон. Неподалеку располагался забытый фонтан; его каменная окружность покрылась трещинами и багряными проплешинами. В центре высилась невзрачная фигура, которая в лучшие годы своей жизни отливала из бронзы.

Подбирая полы пальто, Нор перемахнул через груду щебня, загромождавшую проход, и осторожно вошел. За порогом, повалившись внутрь, лежала облупленная дверь. Казалось, что некто разнузданный, долго копивший силы, явился с бумагой, дозволявшей устроить вольнонаемный погром, и начал с двери, вышибив ее одним ударом праздной ноги. Наверное, в этом доме было опасно; все висело на соплях, и любая балка могла стать для беспечного посетителя Божьим бичом.

Круша мусорные кручи, Нор поднялся во второй этаж, где, наконец, остановился посреди разоренной комнаты. Квартира, в которую он вошел, казалась ему самой вероятной претенденткой на роль родового гнезда. Точно он не знал, ибо двери были сняты, косяки выломаны, номера сохранились лишь кое-где. Со стен свисали ошметки темно-зеленых, в черный цветочек, обоев. Нор прислушался к себе: нет, ничто в нем не шелохнулось и не аукнулось. С потолка, из сердца грязной лепной завитушки спускался шнур без лампочки; к шнуру была прилажена бурая от времени мушиная лента. Из комнаты вынесли все, оставив сор или, напротив, доставив его взамен. Нор остановился перед лентой. Когда-то в этой комнате жили приличные люди, способные позаботиться о защите от насекомых. Он качнул ленту пальцем: клей давно высох. Мушиные трупы за давностью лет обернулись мелкими кляксами. Нор тронул уцелевшую лапку, та, похожая на ресницу, беззвучно отломилась и канула. На ленту падал солнечный луч, изловчившийся протолкнуться в сырой и сумрачный колодец двора. Нор сделал последний шаг, и едва на упал: из-под подошвы выскользнула старенькая свинья-копилка с облупленной краской. У Нора перехватило дыхание. Он сел на корточки, мгновенно вспоминая все – и копилку, и ленту, и мрачный, но теперь уже полный былого достоинства, узор обоев. Копилка лежала на боку, беспомощно выставив коротенькие ножки. Нарисованные копытца давно стерлись, пятачок потрескался. Когда-то свинья улыбалась нервной улыбкой полоумного скряги; теперь ее рыло торчало всерьез.

Нор встряхнул копилку, которая оказалась неожиданно увесистой. Внутри загремело и странно зашебуршало. Он готов был подумать, что внутрь пролезли мыши, но щель была слишком узкой даже для лягушки. В голове у Нора зазвучал легкий звон; все остальные вещи он проделал не вполне осознанно: снял пальто и пиджак, положил их прямо в мусор, подобрал какую-то ржавую железяку, прицелился и метко поразил раздувшийся бок. Копилка разломилась надвое. Из нее хлынули крошечные человечки в разноцветных колпаках, похожие на гномов, но гладко выбритые; человечки полезли на Нора. Выяснилось, что они обладают огромной силой: Нор упал, они повалили его. Рассевшись кто куда – по плечам, животу, коленям и щекам – лилипуты дружно вздохнули и запустили руки в микроскопические карманы. В следующую секунду сверкнула тысяча ножей, каждый из которых был не длиннее хвоинки, снятой с молодой елочки. Нор попытался дернуться, но его конечности налились свинцом. Лилипуты ударили одновременно; каждый удар, перешедший в аккуратный надрез, был столь же смешон и слаб, сколь наносивший его инструмент, однако ударов было много, и Нор окрасился кровью. Ножи взлетели вновь и вонзились в прежние точки, забирая глубже; Нор крикнул, десять молодчиков зажали ему рот. Работа продолжалась; ножи мелькали и кромсали, покрывая Нора тысячами, десятками тысяч порезов. Рубашку давно расстегнули, брюки стянули всем миром. Малыши трудились молча, и только шорох стоял, мешаясь со свистом ножей. Кровь залила глаза Нора; он с трудом различил нового человека, который прошел в растерзанный дверной проем.

Человеку было лет сорок; он радостно вышагивал, поводя добродушным брюшком. Брюшко мешало ему, и он, шагая, слегка отклонялся назад: как бы для противовеса. Песочные волосы завивались колечками лука. Голубые глаза светились ласковым и внимательным светом; пухлым губам не сиделось на месте, они постоянно двигались – очень мелко и неопределенно, готовые сорваться то ли в брезгливую гримасу, то ли в приветственную улыбку, но так и не срывались. Вельветовая куртка была расстегнута; змеиной кожи галстук чуть западал на груди и ладно переваливался через живот, лежа покойно и с достоинством. Двигаясь к Нору, человек выбрасывал вперед себя ноги, почти не сгибая, а, напротив, едва ли не прогибая их кзади в коленях; руки были чуть разведены, и пальцы тоже. Рубашка в полосочку, опрятные брюки и бархатный румянец выдавали в нем ухоженного семьянина, с адом в душе и злобными планами в мыслях – как оказалось.

– Я очень стар, – без предисловий заговорил человек, останавливаясь в шаге от окровавленного Нора. – Не смотри, что я держусь бодрячком. Мое время истекает. Мне пора уходить, и ты займешь мое место. Противиться и благодарить бесполезно. Ты носишь за плечами целую ночь, ты сможешь погасить солнце. Откажись от всего и слушай внимательно.

Человек опустился на колени, склонился над Нором и начал шептать ему в ухо. Лилипуты попрятали ножи; в их маленьких ручках замелькали нитки, продетые в невидимые иглы. Они принялись шить, стежок за стежком: быстро, слаженно и аккуратно.