Читать книгу "Лента Mru"

Глава девятнадцатая,
которой предпослан второй эпиграф

Бывает, выловлю в пруду

Коробочку конфет,

А то среди холмов найду

Колеса для карет.

Л. Кэрролл

«Алиса в Зазеркалье»

Замок проснулся от истошного крика.

Ядрошников, наспех одетый, столкнулся с О'Шипки внизу.

– Вы слышали? – спросил он, переводя дыхание. Зубы его клацали от холода.

– Слышал, – ответил О'Шипки, вскидывая глаза и следя за Ахиллом, который уже спускался по лестнице, перепоясывая кафтан широким шелковым кушаком. Ахилл был угрюмым и заспанным; за ним маячил не менее мрачный Аромат Пирогов. Что-то в них было не то, но разбираться не пришлось, ибо дверь распахнулась, и в холл вбежала растрепанная Анита. Она так и бежала всю дорогу: изменившись в лице, от пруда.

– Там… там… – Анита тыкала пальцем в дверной проем. Вдруг она совсем побелела и тускло сверкнула глазными яблоками. Ахилл подлетел, пал на колено и успел подхватить ее в руки.

Ядрошников выставил кулаки, стал на пороге и осторожно выглянул.

– Никого нет, – он обернулся в недоумении.

Белки провернулись; зрачки, похожие на сливы в джек-поте, скользнули книзу, мгновенно напомнив О'Шипки какое-нибудь «зеро» или «флеш-ройяль».

– Пруд, – простонала Анита и взялась за виски. – Я… я пошла посмотреть в пруд. Как вы велели…

– Я советовал, а не велел, – нетерпеливо поправил ее директор, комкая тирольскую шляпу. – Кто же вас напугал? – ведя допрос, он в то же время рассеянно следил за Пироговым, который выглядел вконец растерянным; Аромат изумленно топтался, загораживая проход.

– Ты совсем как тот енот из сказки, дорогая Анита, – шутка О'Шипки прозвучала фальшиво. – Помнишь? Тот, Кто Сидит в Пруду. Наверно, ты своего отражения испугалась, и напрасно, ты пленительна, как и встарь… – брякнул он, путаясь в комплименте.

– Вздор! – крикнула Анита и залилась слезами. – Там… там плавает Мамми. У нее ужасное лицо. Меня стошнило… я не успела отвернуться, я попала ей прямо в глаза…

Теперь побледнел Ахилл. Его гладкий череп мгновенно отсырел, став похожим на некий запотевший овощ. Руки невольно разжались, из-за чего Анита едва не упала, но директор успел протянуть ей ладонь.

– Пойдемте посмотрим, – О'Шипки, сказав это, пожал плечами, словно хотел показать свое полное неучастие в темных делах Центра. – Если она говорит правду, то наше положение плачевно. Буря утихла, – обратился О'Шипки к директору, когда они уже быстро шагали к пруду. – Может быть, мы вправе рассчитывать на гостей? Почтовое судно, рыбацкая лодка…

– Нет, – безнадежно ответил Ядрошников. – Это судьба. Мы все здесь погибнем, я знаю. Никто не придет и никто не поможет.

– Вам виднее, – пробормотал Ахилл, услыхавший его пораженческие речи.

Пирогов сопел так громко, что заглушал живые звуки печального утра.

На мостках было тесно; тем не менее, все поместились.

– Это невыносимо, – директор издал прерывистый вздох.

Взгляд Мамми был так же строг, как всегда; правда, теперь эта строгость адресовалась чему-то невидимому и устойчивому, поскольку глаза смотрели в точку, находившуюся за спинами сгрудившейся толпы. Анита сразу отвернулась и присела на шаткую скамеечку. Мамми раскинулась в полной неподвижности; не только раскинулась, но и раздулась, и непонятно было, когда она успела так измениться за короткое время, превратившись в ужасную бабу. От твидовой леди не осталось следа, ночная рубашка казалась широким, грязно-розовым блином; одна бретелька соскользнула, и вывалилась правая грудь: чудовищная, в жилах, с прокушенным черным соском. Рот был распахнут, язык вывалился. Мамми задушили ремнем от сумочки; сама сумочка аккуратно стояла в траве; вязальные спицы торчали, подобно антеннам, и горбилась серая спинка шерстяного клубка. Над Мамми плавали остатки непереваренного салата и кружочки моркови; пруд стал похож на суп, и в этом доисторическом прабульоне Мамми играла роль главного костно-жирового ингредиента.

– Об алиби, разумеется, лучше не заикаться, – в голосе директора сквозила ирония. – Это мог сделать любой из нас.

– Я не делал, – оскорбился Ахилл. – Я был занят другим…

Он многозначительно поглядел на Аромата. Тот еще больше насупился, сопенье перешло в угрожающий хрип.

– Я спал, – сказал О'Шипки.

– Нет, вы не спали! – возразил Ахилл. – Вас вообще не было в номере!

– Откуда же вы знаете?

– Знаю, – упрямо ответил тот. – У нас пропали шахматы. Мы их искали всю ночь. Аромат решил, что это вы взяли, и пошел к вам в номер. Вас не было.

– Вот оно что, – протянул Ядрошников. – То-то я гляжу, что вы с Ароматом сами не свои. Куда же делись ваши шахматы? Они нашлись?

– Нет, – удрученно сказал Ахилл. – Их нигде нет. Это чья-то гнусная шутка. Кому они могли понадобиться?

О'Шипки прищурился:

– Выходит, что это вам я обязан варварством, которое учинили в моих апартаментах?

– Аромата можно понять! – злобно выпалил Ахилл. – Он страшно рассердился на вас. Мы были уверены, что это ваша работа. Опять же помните, что это Аромат. Он дик и буен. Если он что-то сломал, я готов возместить ущерб из собственного кармана.

– Однако вы не нашли шахмат!

– К сожалению, не нашли. Но не нашли и вас.

– У меня разболелся живот от здешней кухни. Я не обязан перед вами оправдываться.

– Тихо, господа! – директор призвал их к порядку. – Не время разбрасывать камни. Подозрение, как и вчера, остается на каждом. Что касается моей персоны, то я спал, без свидетелей. Подозревать меня, руководителя Центра – очевидная нелепость, но я, увы, нисколько не похож на жену Цезаря.

О'Шипки, пользуясь наступившим молчанием, задумался.

– Между прочим, о жене, – заметил он после тягостной паузы. – Как насчет тебя, Анита? Ты постоянно таскалась за Мамми. Ты могла выманить ее к пруду, задушить, а после разыграть перед нами представление с обмороком.

– Негодяй! – гневно бросила ему Анита. – Бедная, бедная Мамми!..

– Бедная Мамми! … – передразнил ее О'Шипки. – А вчера был бедный, бедный мистер Шаттен. А позавчера – бедный, бедный Трикстер. Я вижу, тебе нравится это прилагательное. Кто еще бедный? Может быть, ты примеряешь его к каждому?

– Я прошу вас, господа, – взмолился директор, стараясь не заглядывать в пруд. – Нас осталось всего семеро… постойте, постойте. Где же близнецы?

Ахилл и О'Шипки переглянулись. Встрепенулся и Аромат, почуявший новую неприятность.

– Должно быть, спят, – предположил Ахилл. – Они ведь засыпают за двоих. Но Анита кричала так громко, что и мертвый бы проснулся!…

– Мертвый бы не проснулся, – возразил О'Шипки. – Господин директор – похоже, нас снова оставили в дураках. Скорее в замок!

– Вы думаете… – директор взялся за сердце.

– Бегите же, говорю я вам!

Толкаясь и оступаясь в болотную грязь, собравшиеся поспешили прочь с мостков. Анита порывалась вернуться, чтобы закрыть, как она настаивала, у Мамми глаза, но только свалилась и вымазалась; порыв прошел, да и само полуобморочное состояние как-то сошло на нет, и она побежала, едва ли не обгоняя быстроногого Ахилла. Тот несся, нисколько не стесненный в беге ортопедической обувью; Аромат Пирогов высоко поднимал колени, путаясь в рубахе. Они с Ахиллом больше походили на близнецов, чем близнецы настоящие, и пропажа шахмат, означавшая ослабление связи, сразу же бросалась в глаза, проявляясь в нарушенной синхронности бега. Ядрошников смешно семенил в хвосте, размахивая руками и поминутно проверяя, на месте ли шляпа.

Ворвавшись в замок, они взлетели по лестнице и, отдуваясь, остановились перед номером близнецов. Дверь была заперта.

– Посторонитесь, – велел О'Шипки.

Он разбежался и высадил дверь плечом. Директор жалобно охнул, вспомнив, видимо, что он состоит в должности и отвечает за имущество. Он охнул вторично, но уже по другой причине.

Близнецы лежали, сжимая друг друга в объятиях. В их прежнем положении это было бы невозможно, однако теперь у них все получилось, потому что многолетняя спайка была рассечена огромным тесаком. Тесак восклицательным знаком торчал из подушки. Кровь пропитала простыни, пахло железом. На ковре валялся томик из библиотеки, он тоже был заляпан красным.

О'Шипки осторожно приблизился, царапнул ногтем сиреневое горло Холокусова. «Наверно, Холокусов» – гласила издевательская бумажка, пришпиленная к воротнику пижамы. Буквы были корявые, печатные, исключающие идентификацию почерка. «Наверно, Цалокупин», – объясняла вторая бумажка. О'Шипки взял щепоть кровавого песка, в который рассыпалась под пальцами свернувшаяся, черная кровь, похожая на марганцево-кислый калий.

Анита взирала на картину отрешенно и безучастно; случившееся оказалось для нее чрезмерным, с ней сделался ступор. Директор подобрал с ковра томик, достал носовой платок и трубно высморкался.

– Они так хотели совершенства, – прошептал он и всхлипнул, не удержавшись. – Искали гармонии. Посмотрите на эту книгу. Они насиловали свою волю, но читали…

О'Шипки подошел, взял из его руки томик и громко прочел заглавие:

– «Сталевар». Производственный триллер.

Он перевернул книгу и начал читать аннотацию:

– «В сборник вошли романы „Сталевар“ и „Водолаз“. В романе „Сталевар“ перед читателем развертывается история изощренного маньяка, который заманивает свои жертвы в литейный цех. Там он пьет расплавленный металл, тогда как с другого конца выходит уже охлажденная болванка, которою он насилует беспомощную жертву. Сторожа подкуплены Сталеваром».

– Прекратите, – ужаснулся Ахилл.

– В романе «Водолаз», – продолжал О'Шипки, не обращая на его мольбу ни малейшего внимания, – изощренный маньяк заманивает свои жертвы на водную станцию. Там он запихивает жертву в водолазный костюм, опускает на дно и очень быстро поднимает обратно, после чего пьет пенистую кровь, как шампанское», – О'Шипки бросил книгу на пол. – Это, по-вашему, гармония? – осведомился он у директора.

– Гармония, – директор упрямо нагнул голову. – Посмотрите эпиграф. Там стоит: «…ни в чем не усердствуй, и ты претворишь Дао». Чжуе Цзы, «Великий Предел». Автор и не усердствует. Тем самым он претворяет Дао. А Дао волновало покойных больше, чем что-то еще…

Голос директора прервался, и Ядрошников, махнув рукой на профанов, отправился в угол, чтобы унять там печаль. О'Шипки, чувствуя, что совершенно свободен в своих действиях, взялся за Ахилла.

– Скажите-ка мне, героическая личность – что вы об этом думаете? Кто это сделал, по-вашему?

Ахилл посмотрел на него исподлобья:

– Вы так спрашиваете, будто ваша собственная кандидатура заведомо исключена.

– Не исключена. И все же. Кто? Вам не кажется подозрительным его поведение? – О'Шипки мотнул головой в направлении безутешного Ядрошникова. – Я уверен, что ваши шахматы взял он.

– Зачем? – оживился Ахилл.

– Не имею ни малейшего представления. Но это он. По праву хозяина. Посудите сами – если он не при чем, то остаемся мы трое. Анита не в счет.

– Почему же? – искренне удивился Ахилл. – Она – жилистая, крепкая девица. Ее хватило бы на десять таких, – и он скосил глаза на постельное побоище.

– Анита, оставь нас, – потребовал О'Шипки, отстраняя Аниту, которая тем временем приблизилась, готовясь высказать некую просьбу. – У нас мужской разговор. Так вот, – продолжил он, когда увидел, что Анита понуро бредет в угол, намереваясь поискать защиты у директора. – Так вот. Я не однажды видел смерть и знаю женщин. Готов поклясться, что здесь поработал мужчина. Можете мне не верить. Но будьте же гибче! Вот если бы я сказал вам, что виноват ваш ненаглядный Аромат – вы что бы ответили?

– Аромат! – негодующе воскликнул Ахилл. – Он безобиден, как ягненок!

Аромат Пирогов, словно подтверждая его слова, издал звук, которой не соответствовал никаким, даже самым бредовым, представлениям о ягнятах.

– Не скажите, – возразил О'Шипки. – У него с головой неладно, он сумасшедший. Отчего бы и не маньяк?

– Бросьте, – решительно молвил Ахилл. – Он вовсе не сумасшедший. Вы бы видели, какой он давеча устроил эндшпиль…

– Да я не настаиваю, – милостиво уступил О'Шипки. – Я только хочу вам показать, что всем нам свойственна известная предвзятость. Точно так же можно обвинить и меня, и вас – но какого же черта нам убивать этих несчастных? Другое дело – директор. Сойти с ума, заманить на остров кучу народа, понаписать идиотских стихов…

– Стихов? Каких еще стихов?

– Вы разве не читали? Ну, неважно. У меня есть факты, – О'Шипки взял Ахилла за кушак и притянул к себе. – Я кое-что видел.

И он, подавшись к скульптурному уху Ахилла, зашептал какие-то новости.

– Не может быть, – пробормотал, наконец, Ахилл.

– И тем не менее, я видел сам, – с победной улыбкой кивнул О'Шипки.

Директор уже что-то почувствовал в своем углу, и, видя тревожные, обращенные в его сторону взгляды О'Шипки, Ахилла и даже Пирогова, не выдержал. Его нервы лопнули:

– Вы напрасно закрепляете победоносный гештальт, – закричал он, имея в виду О'Шипки. – Чему вы радуетесь, осел? Если бы вы знали!

– Чего же я, по-вашему, не знаю, господин Ядрошников? – мягко спросил О'Шипки. – Продолжайте, раз начали.

– Поздно, поздно!

Директор воздел руки и чуть ли не бегом покинул скорбную комнату.

– Догнать его? – быстро спросил Ахилл.

– Пустое, бросьте. К чему? Он сделал свое дело. Все, что нам нужно – не поддаваться панике и постараться его упредить. Обещайте мне, Ахилл, что если вам с Пироговым придет в голову какая-нибудь идея, то вы непременно поделитесь со мной. И если что-нибудь узнаете – тоже. Мы обречены объединиться, я вам доверился и жду от вас того же. По рукам?

– По рукам, – с жаром согласился Ахилл, пожимая ему руку. Казалось, будто новость, которую прошептал ему О'Шипки, сняла с него тяжкий груз. Он был счастлив приобрести союзника, пускай и ненадежного, подозрительного, поскольку от Аромата, несмотря на блестящий эндшпиль, толку было немного.

Глава двадцатая,
в которой Ахилл делает ход

Немного толку было и в пустопорожних разговорах, а потому решили перейти к действиям. Выбор здесь был небогат, и последние свелись к тому, что морозильная камера пополнилась новыми постояльцами. После этого вымыли руки и разбрелись по номерам. Утренние события напрочь отбили охоту к занятиям. Ядрошников, хотя он успел отчасти прийти в себя, не настаивал и больше молчал, ежась под колючими взглядами мужчин. Пирогов – сообразив, вероятно, что дело шло о шахматах, в исчезновении которых предположительно участвовал директор – смотрелся из троих самым лютым и глухо урчал всякий раз, когда проходил мимо Ядрошникова, и даже нарочно задевал его то локтем, то плечом; директор терпел.

Когда пробило четыре, Анита, пересиливая себя и сокрушаясь о Мамми, собрала на стол, но старалась зря, обед не состоялся. Обитатели замка дружно занедужили и отказались есть, вполне правдоподобно сославшись на отсутствие аппетита. Гнетущая тишина, которая воцарилась в Центре, стала невыносимой, и директор пошел на волевое решение. Он отправился в рубку, включил внутреннюю трансляцию, и замок наполнила музыка. К репертуару Ядрошников подошел со знанием дела, и в галереях гремели произведения почти что траурные, но с некоторым проблеском надежды и оптимизма, лишний раз напоминая жильцам о задачах и целях Центра. Чем ближе был вечер, тем радостнее делалась музыка; классические трубы и скрипки сменились холодным джазом, а после – робкими, но уже достаточно бодрыми композициями в стиле рок.

К ужину директор совершенно оправился и, когда О'Шипки, у которого тоже засосало в животе, спустился в обеденную залу, тот сидел в одиночестве во главе стола, окруженный тяжелыми супницами и толстыми свечами. Он отказался от шведских вывертов и важно восседал, похожий на солидного хозяина родового поместья. Анита отделилась от теней и предложила вошедшему стул с высокой спинкой. О'Шипки сел, заложил салфетку, взял вилку и нож.

– Отведайте раков, – пригласил директор, приподнимая крышку и нюхая пар. – Простите за осла.

– Давно простил, – отозвался О'Шипки, накладывая себе полную тарелку раков. – Ведь я расту, – добавил он не без сарказма.

Ядрошников всосался в красное мясо и смерил О'Шипки оценивающим взглядом.

– Да, мальчик мой, вы возмужали, – неожиданно согласился он. – Ешьте, не стесняйтесь, вам нужен белок. Анита! – позвал он елейным голосом. – Вольно же вам бегать да прислуживать – садитесь с нами, покушайте, вам тоже нужен белок. Белок – это Слово, – директор вытер губы и отпил из фужера.

Анита присела напротив О'Шипки и положила себе крохотный кусочек клешни. Ядрошников даже не шевельнулся.

– Я против церемоний, – объяснил он агенту, заметив непонимание. – Я уже стар, чтобы ухаживать за молоденькими женщинами. Если хотите, пересаживайтесь на мое место и берите дело в свои руки.

– Мне ничего не нужно, – чуть слышно сказала Анита.

– Разумеется, – директор сосредоточенно пошарил вилкой в очередной посудине, вылавливая нежинский огурчик. – Кроме белка. В нем – главная сила, генетическая информация, Слово. А мы с вами – набор этих Слов.

– Надо ли понимать вас так, что начался урок? – осведомился О'Шипки, отправляя полрака в рот. – Или вы просто настроены пофилософствовать за пищей?

– Понимайте, как угодно. Я думаю, что «застольная беседа» подойдет больше. Да и какой тут урок, ведь я вас ничему не учу, а просто изрекаю банальные истины. Одна из которых, повторяю, в том, что все мы – Набор Слов, которые в различных комбинациях произносятся одним и тем же неустановленным лицом, миллионы и миллиарды лет. Они рассыпаются, собираются, оформляясь в так называемый молекулярный код, потом рассыпаются снова. О'Шипки, О'Пивки, О'Бъедки, О'Нучи, О'Шметки, О'Грехи, О'Статки, О'Пилки – простите, я для красного Словца, а не в О'Биду. Таинственный болтун ведет бесконечную беседу с самим собой. Я есмь Слово, говорит он. И повторяем за ним: я есмь Слово. Кстати сказать, о словах – прочтите вот это.

Он протянул О'Шипки тетрадный листок.

– Что это? – тот отложил вилку и переглянулся с Анитой, которая, чуя новую беду, затаила дыхание.

– Читайте, читайте! – Ядрошников хрустнул огурцом. – А вы, Анита, слушайте музыку. Между прочим, это песни вашего мира. «Красная Десница» маэстро Кейва – какое зловещее звучание, не правда ли? Под стать нашему случаю.

О'Шипки тем временем прочел записку про себя и повторил вслух:

– «Ваши шахматы – в бойлерной». Что это значит?

– Обратите внимание на буквы, – посоветовал директор, отбивая пальцами такт. – Тот же почерк, что и в цыдулках, пришпиленных к близнецам.

– Где вы это взяли?

– В номере господина Ахилла, – оскалился Ядрошников. – Я пришел к нему, чтобы позвать на ужин. Я пожалел Аниту и не хотел, чтобы она без нужды бродила по замку. Господина Ахилла в номере не было, а на полу валялась эта записка. Я думаю, что нет надобности отдельно говорить, что господина Пирогова тоже не оказалось в номере.

О'Шипки помолчал.

– Что же, по-вашему, это должно означать?

– По-моему? – директор изобразил преувеличенную обиду. – Мое дело – сторона… Я думаю, что «по-вашему», мистер О'Шипки. Или, – он дернул складками в сторону Аниты, – по-ейному, – сказав это слово, Ядрошников дурашливо скривился. – Буквы похожи на женские. Мне ли не разобраться в почерке!

– Я ничего не писала! – вспылила Анита, швырнула салфетку на стол и встала. – Ужасный день! Он никогда не кончится… Мамми, близнецы… (Бедные, бедные! – машинально пробормотал О'Шипки) теперь, я чувствую, новое горе! Я этого не выдержу…

– Ты бы, Анита, шла к себе в номер, – предложил О'Шипки, наваливаясь на стол и сосредоточенно изучая этикетку на бутыли с мадерой. – Запрись и никуда не выходи. А мы с господином директором во всем разберемся и тебе расскажем.

– Я боюсь! – Анита вздрогнула. – Как же можно? Одна, в номере…

– Именно, что одна. Мне кажется, что находиться здесь гораздо опаснее. В Центре Роста осталось три человека, убийца среди нас. Думаю, что о господах Ахилле и Пирогове говорить уже не приходится. Они теперь вне подозрений. Ступай к себе и поверни ключ на два оборота.

– Да, Анита, мистер О'Шипки совершенно прав, – подхватил директор. – Убийца здесь. Отправляйтесь к себе и подождите, пока мы закончим наш мужской разговор.

Анита стояла в нерешительности, переводя глаза с одного на другого; сотрапезники чинно сидели за столом, глядя прямо перед собой. Ножи и вилки в их руках походили на державы и скипетры.

– Анита! – грозно прорычал Ядрошников, не поворачивая лица.

Та всхлипнула и выбежала из обеденной залы. «Красная Десница», поигрывая пальцами, царапала нервы.

– Вы полагаете, они в бойлерной? – спросил, наконец, О'Шипки, кладя приборы на скатерть.

– Я в этом абсолютно убежден, – отозвался директор.

– Ну что же… – тот помедлил. – Пойдемте, убедимся на месте.

– После вас, – улыбнулся Ядрошников.

– Давайте лучше рядышком, здесь достаточно широкие двери.

– Не возражаю. Где же мой ключ? – директор сделал вид, будто ищет, и принялся хлопать себя по карманам. – Если он потерялся, то это, вероятно, не окажется для вас проблемой, мистер О'Шипки? Вы обладаете свободным доступом в любые помещения…

– С чего бы ему потеряться? – О'Шипки не остался в долгу. – Разве что где-нибудь обронили в спешке.

– Вам палец в рот не клади, – директор улыбнулся предупреждению, которое сам же О'Шипки не так давно сделал Шаттену-младшему.

– Мне ничего не надо класть в рот.

– Вот и поговорили.

Беседуя так, они вышли из столовой и вскоре приблизились к оцинкованной двери.

– Вы помните о ступеньках? – не унимался директор, вынимая-таки ключ. – Надеюсь, что да. И даже уверен. Лицо в порядке, никаких тебе ссадин. Смотрите – и свет горит! Расточительно, мой друг, расточительно! – Ядрошников погрозил агенту пальцем. – Генератор не двужильный, местные аккумуляторы…

– Хватит болтать, – оборвал его О'Шипки. – Со светом все в порядке, линия цела. Плевать на ваш генератор. Не морочьте мне голову, я разбираюсь в машинах… оп!

Он взбрыкнул ногой и отскочил, едва не угодив подошвой в кровавую лужу. Кровь дотекла до нижней ступеньки и там остановилась, собираясь в большое пятно.

Ядрошников завороженно вздохнул.

Уже подмечалось, что пол бойлерной был расчерчен наподобие шахматной доски. Так было от века, но только теперь до конца обнажился глубинный смысл аккуратных квадратов, черных и белых. Аромат Пирогов растекался по черному полю. Половина его черепа была снесена пулей. Рукава, по их просторному обыкновению, задрались; от наколок рябило в глазах – цифры, перстни, лучи, географические названия вперемежку со скромными группками точек по пять штук в каждой. Ахилл распластался на белом поле, сжимая в вытянутой руке свою отрубленную ортопедическую ступню, как будто намеревался сделать ботинком очередной ход. Возможно, впрочем, что он, судя по позе, стремился догнать маленькую черепашку, которая взялась здесь не иначе, как снаружи, и теперь суетилась, пытаясь обогнуть ручейки, благоухавшие железом. Кафтан Ахилла разметался, утопая в красном, и красным же подмигивало гладкое темя, отражая работу какой-то сигнальной лампочки.

Директор шагнул вперед и подобрал с пола гильзу.

– А выстрелов не было, – заметил он с отсутствующим видом.

– Как же не было, когда их застрелили, – возразил О'Шипки. – Это ваша дурацкая музыка играет весь день. Вы нарочно ее завели?

Ядрошников задумался.

– Пожалуй, что и нарочно, – сказал он, словно сам себе удивляясь. – Согласитесь, что она пришлась кстати!

– Спорить не буду, господин директор, – О'Шипки полез в карман. – Вам не кажется, что пора отвечать? Платить, как говорится, по счетам?

Директор стал медленно разворачивать в его сторону жилет-живот. Он сильно смахивал на щегольскую бутылку, из которой недавно пил шампанское. Теплый, вышитый жилет был расстегнут, и брюхо угрожало покатиться шаром.

– А где ваш костюм? – продолжал допытываться О'Шипки. – Тот самый, докторский? Он вам к лицу. Надели бы и сплясали в последний раз, а? Что скажете?

– Мистер О'Шипки, – Ядрошников закусил губу и чуть попятился.

– Я давно вас раскусил, – сообщил тот победным тоном и взвел курок. – Вы мастер дергать за ниточки. Ваш дьявольский план… ваш чертов Рост… но я вам не мальчик!

– Стойте! – директор, обмирая, выставил руку. – Я рад, что вы догадались, дорогой О'Шипки, но в мои планы не входили убийства! Я жаждал синтеза, ассимиляции, узнавания! … Но, коли все пошло вкривь, то мне оставалось только радоваться процессу… Любой процесс уникален; ваш выбор неповторим, хотя и спорен… Да, я ликовал, но почему? «Работает!» – говорил я себе. Результаты удивительные, нарциссизм сочетается с откровенной агрессией, но дело идет, Центр жив!…

О'Шипки стал наступать на него:

– По-вашему получается, что причины и нет, просто так получилось…

– Но так оно и есть! … Это холодная, непостижимая экзистенция!

– А мне не нравится, что так получилось! – заорал О'Шипки. – Мне не нравится, когда из меня делают ярмарочного петрушку! А стало быть, к свиньям вашу экзистенцию!

И он нажал на спуск. Грянул выстрел, но директор успел увернуться, и пуля разбила манометр.

– Проклятье! – крикнул О'Шипки, приходя в бешенство от очередного промаха. Он вскинул пистолет и прицелился вновь, не замечая, что директор уже поднялся на несколько ступенек. До выключателя было рукой подать, и Ядрошников ею подал: быстро, ловко и очень вовремя. Свет погас, когда раздался второй выстрел.

Директор выскочил из бойлерной и навалился на дверь, но О'Шипки успел просунуть в щель ботинок, мгновенно ощерившийся ядовитым шипом. Борьба длилась пару минут; наконец Ядрошников отскочил, и его преследователь, гонимый инерцией и почти уткнувшись носом в каменные плиты, обрушился мимо. Директор наподдал ему вдогонку ребром ладони, намеченным точно в основание черепа, но О'Шипки падал и без того, из-за чего удар оказался слабым. Директор, ахая и взвизгивая, перепрыгнул через упавшее тело, и бросился бежать.