Читать книгу "Лента Mru"

Глава четырнадцатая,
в которой Шаттен подает голос

– Где ты был? – спросила Анита.

Завтракали без аппетита. Директор был мрачен, хотя изо всех сил старался скрыть свое скверное настроение. Оно было столь натуральным, что танец, исполненный глухой ночью, казался сном. О'Шипки подумал даже, что видел не Ядрошникова, и доктором нарядился кто-то другой, неопознанный. О Трикстере не говорили; все было за то, что расследование, которое столь рьяно возглавил было директор, к утру заглохло. Скомканное питание продолжилось в конференц-зале, ибо кое-кто дожевывал там шпинат, пока директор возился с какими-то формами и анкетами.

– Когда? – О'Шипки очень ловко изобразил непонимание.

Анита, сидевшая рядом, сердито толкнула его локтем.

– Будто не знаешь. Я пришла к тебе около двух, и в номере была тишина.

– Я тебя не ждал. После вчерашнего я решил, что это бессмысленно.

– Я отходчивая, – Анита задрала нос. – Вот если бы ты доказал, что это я взяла твою дурацкую склянку…

– Ты и взяла, – упрямо кивнул О'Шипки. – Если бы я доказал, то у тебя не возникло бы случая расстроиться из-за моей отлучки. Вообще, не твое дело, где я был. Это ты за мной следила? Ты отходчивая, и даже слишком. Или больная. То плачешь, то веселишься…

Анита посмотрела на него долгим взглядом, раздумывая, что сказать, но не успела ответить. Ядрошников, наконец, разобрался со своей канцелярией и постучал по графину вечной ручкой:

– Господа, господа, начинаем. Приятно, что все вы живы и здоровы, но мы начинаем.

При этом его «но» Ахилл оторвался от партии и мрачно посмотрел на Ядрошникова. Тот дружески улыбнулся в ответ:

– Вы совершенно правильно сделали, что пили за завтраком из личной посуды.

– Надо пронумеровать чашки, – посоветовала Мамми, яростно орудуя спицами.

– Господа, прошу вас, не возбуждайтесь, не повторяйте вчерашнего, – директор держал раскрытой какую-то книгу и настороженными глазками зыркал поверх очков, обозревая поредевший круг и не задерживаясь на одиноком стуле Трикстера. – Лучше обратите внимание на труд, который я счастлив вам представить. Это монография госпожи Мелинды Мейгс. Вся книга, от первой и до последней строчки, посвящена работе с голосом. В условиях Центра Роста подобная работа представляется обязательной. Ее не чурался сам Абрахам Маслоу.

В ответ на эту речь Аромат Пирогов немедленно разразился рецензией хриплой и бессловесной: Ахилл забрал у него коня, который почти уже доковылял до черного короля.

– Обождите, Пирогов, – Ядрошников поправил очки, делая вид, будто принял исторгнутый звукоряд на счет объявленной темы. – Это делается иначе. Не с места, не из-за шахматной доски и не «промежду прочим». Так вы никогда не заговорите. Вообще, я вас оставлю на потом, ваш случай сложный… да вы меня слышите, Аромат?

Вопрос был праздный, Пирогов не слышал. Директор вздохнул, повернулся щеками к Аните и поманил ее пальцем:

– Анита, в ваших вокальных данных сомневаться не приходится. Выйдите, пожалуйста, на середину и возьмите какую-нибудь ноту.

Анита покорно встала.

– Подождите, – вмешался молчавший Шаттен. Лицо его исказилось в тревоге, кончик маленького языка нервно слизнул засохшее молочко. – Вы что же это – предлагаете нам петь?

– Ну, сразу уж и петь, – Ядрошников сочувственно подмигнул. – До пенья еще далеко… Орать, господин Шаттен-младший! Орать, захлебываться от крика, вопить, кричать, выть, голосить! Вот что от вас требуется.

– Стойте, стойте, – Шаттен бледнел все больше. Анита терпеливо ждала. – Вы что же – полагаете, что я, например, выйду вот так, как она вышла, и перед всеми начну… – он смешался, не в силах выговорить глагол.

– Я не полагаю – я надеюсь, я верю в это, – проникновенно ответил директор. – Но почему это вас так возмущает?

– Вы забыли, где я служу, господин Ядрошников, – презрительно и чопорно молвил Шаттен. – Никакое совершенство не допустит глупого, беспричинного визга. Моя профессия и шутовской колпак – несовместимые вещи.

– У нас тут достаточно причин, чтобы визжать, – обронила Мамми, доканчивая рукав.

– Что? – Шаттен, для которого Мамми сделалась непререкаемым авторитетом, смутился. – Вы думаете, Мамми, что мне…

– Мамми знает, – сказал за нее директор. – Кому, как не мудрой Мамми, знать, что вам, милый Шаттен, нужно раскрепоститься. Вы зажаты, застегнуты на все пуговицы, вы боитесь допустить малейшую оплошность… в этом ли совершенство, коль скоро вы так к нему стремитесь? Мы уже касались этой темы, но я не имею ничего против совершенства, если оно для вас ценно, хотя, повторяю, это не то качество, которое всякому нужно… Но мы уважаем индивидуальные мотивы. Короче говоря, вам, Шаттен, если вы желаете достичь совершенства, придется поработать над собой, научиться быть нелепым, пускай смешным, но свободным. Когда ваш голос вырвется на волю, ничем не сдерживаемый, вы сразу почувствуете сказочное облегчение. И всем вам станет легче, – Ядрошников оставил Шаттена и обратился к общему кругу. – Крик разрывает оковы. Крик разбивает панцирь. Кричит сама душа…

Шаттен, позабыв на время о совершенстве, сунул в рот ногти. Он сгорбился на своем стуле, поджав под сиденье ноги и глядя в пол. Директор встал и подошел к Аните:

– Не так стоите, дорогая. Плечи назад, грудь – вперед, руки висят свободно, – называя различные части тела, Ядрошников сопровождал слова отеческими прикосновениями: деликатными и не очень. – Дышите глубоко… Волосы откиньте, они вам мешают. Подберитесь. Подумайте о хорошем. Чувствуете? Что-то такое внутри, поднимается и готово парить… теперь вам нужно просто закричать. Кричите, что хотите, слова не нужны. Пусть это прозвучит безобразно, не заботьтесь о впечатлении. Здесь нет оперных теноров. Давайте, на счет три. Раз, два… начали!

Анита, которая, в отличие от Шаттена, не имела ничего против вокальной терапии, ступила вперед и послушно закричала. Звук, ею изданный, был криком лишь в самом начале; затем прекрасное взяло верх, и к сводам замка устремилась русалкина песня без слов, ибо в словах не нуждалась. Сила анитиного голоса была такова, что даже О'Шипки, с отвращением взиравший на всю процедуру, перестал думать о маленьких жителях бойлерной. Стая летучих мышей снялась с места и испуганно заметалась под потолком, норовя обратить на себя внимание упоенной Аниты, но та, казалось, позабыла про все на свете, и только пела, пела и пела.

Наконец в ней закончился воздух.

– Блестяще! – воскликнул директор. – Учитесь, господа! Все безупречно, если бы не одно принципиальное замечание. Боюсь, что вы, Анита, поняли меня буквально, когда я говорил про ноту. И взяли ее. Но нам нужно нечто другое. Нам нужен крик. Понимаете? Раскрепощающий, истошный крик. Вы боитесь пауков?

Анита виновато опустила глаза и покачала головой.

– Ну, не пауков… Пусть будет кто-то еще. Змей? Лягушек? Тоже нет? Чрезмерная отвага приводит к неприятностям, – Ядрошников осуждающе поджал губы и сцепил пальцы на животе. – Хорошо, я разрешаю вам подумать о Трикстере, коли так. В виде исключения. Представьте, как он стоял, живой и здоровый, как поднес к своим полным, цветущим губам злополучный фужер, как посинел и почернел, как потом лежал…

Послышался стук: кому-то из близнецов вновь сделалось дурно.

– Перестаньте, господин директор, – поморщилась Мамми. – Анита держалась достойно вчера – зачем же ей кричать сегодня?

По лицу Ядрошникова стало понятно, что эта мысль не приходила ему в голову.

– Ладно, – произнес он недовольно. – Рано или поздно она закричит. Давайте, мистер Шаттен, выходите в круг. Вам, как я понял, нелегко даже рот открыть, не так ли?

– Но послушайте… – начал Шаттен.

– Шаттен-младший, идите в круг, – ровным голосом приказала Мамми, не отрываясь от рукоделья.

Тот вздрогнул, медленно встал и сделал первый мучительный шаг.

– Давайте, старина, – ухмыльнулся О'Шипки. – Совершенство в несовершенстве – тут требуется искусство.

Шаттен вспотел, лицо его стало серым. Он был похож на затравленного хорька. Таким он и вспоминался потом: беззащитный, потерянный, в подростковой тужурке, с вытаращенными глазами, послушный судьбе.

– Одна маленькая просьба, – выдавил он хрипло. – Чтоб не смотрел никто. Пусть глаза закроют, или отвернутся.

– Вот ведь капризы! – Директор всплеснул руками. – Боитесь показаться смешным? Смотрите, господа, смотрите внимательно – вот оно, слабое место! Немного активной диагностики, только и всего. Дефицитарная область как на ладони. Прекратите, Шаттен, не раскисайте. Это всего лишь голос.

– Я настаиваю, – с мрачным упрямством ответил Шаттен.

Ядрошников снисходительно опустил веки:

– Ну, хорошо. Мы уважим вашу просьбу, закроем глаза. Господа, вы не возражаете? В первый и последний раз. Потом, мистер Шаттен, вам волей-неволей придется поработать на публику. Иначе вы никогда не добьетесь Роста.

Он посмотрел на часы:

– Уже полдень! Леди и джентльмены, давайте дружно зажмуримся. Шаттен, мы не смотрим. Вас не видно. Начинайте кричать.

– Не подсматривать, – предупредил голос Шаттена.

– Не будем, приступайте.

Повисло молчание. Наконец, с того места, где стоял Шаттен, донеслось робкое карканье. Директор, прикрывавший лицо ладонями, глухо напомнил:

– Не лайте, любезный, вопите.

– А-а-а-а, – монотонно затянул Шаттен, и все облегченно вздохнули. Звук, продлившись сколько-то, прервался: Шаттен восстанавливал запасы кислорода. – А-а-а-а-а! – затянул он с утроенной силой.

– Отлично! – крикнул директор, не отнимая рук. – Молодец! Еще немного!

– А-а-а-а-а-а-а!!!

– Превосходно! То, что нужно! Анита, слушайте! Вот как надо! Еще!…

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

– Достаточно, Шаттен! Хорошо! Сядьте и отдохните.

– А-а-а-а-а-а-а-а!!!!

– Хватит, хватит! Садитесь! Связки порвете!

– А-а-а-а-а-а-а!…

Слыша, что Шаттена не унять, директор отвел ладони и удивленно воззрился на вокалиста. Тот глядел ему прямо в глаза, предельно выпучив собственные и вывалив язык, уже не крича, но блея:

– А-я-а-я-я-я-ааааа! ….

– В чем дело? – холодно осведомился Ядрошников.

Ему могли ответить остальные, которым было видно Шаттена со спины, но видно-то как раз и не было, благо в круге послушно закрыли глаза, и даже Пирогов с Ахиллом последовали общему примеру, так как отлично различали фигуры на ощупь.

Кончилось тем, что Шаттена перебила Анита. Она завизжала: это был тот самый визг, которого безуспешно добивался от нее директор. Она первой открыла глаза и посмотрела Шаттену в тыл.

– Черт! – выпалил О'Шипки, который сделал то же самое.

Директор вскочил со стула и проворно обогнул кричащего Шаттена, который стоял, чуть подавшись вперед. Его руки висели, как плети. Из спины у него торчала рукоять огромного охотничьего ножа, с какими ходят на слонов или медведей.

Шаттен запрокинул лицо и упал на колени. Интонация потекла вниз и обрушилась в точку. Обрушился и сам Шаттен, крик оборвался. Крик Аниты, говоривший об успехах в Росте, продолжился.

Глава пятнадцатая,
в которой предпринимаются новые попытки к расследованию

– Но это мой нож! – О'Шипки привстал. – Наборная рукоятка!..

– Вот именно, – согласился директор тоном ядовитым и обличительным. – Не вздумайте его вынуть! Здесь все зальется кровью…

– Дайте девушке воды! – властно приказала Мамми. – Вы разве не видите, что она в истерике?

– Надавайте ей по щекам, – возразил Ядрошников. – Лучшее лекарство при истерии.

Но все же налил из графина воды и передал стакан Мамми. Та присела на корточки перед безутешной Анитой и попыталась оторвать от лица ее руки, мокрые от слез.

Директор обошел вокруг Шаттена, стараясь держаться подальше. О'Шипки, почувствовав угрозу, зашел за стул и взялся за спинку.

– Бросьте, – процедил он, сверля директора взглядом. – Мы были одни на корабле. Я мог убить его в любую секунду, без всякого театра.

Мамми сопела; она в конце концов справилась с анитиными глазами-руками и уже орудовала носовым платком. Ахилл выступил к трупу, но обратился к ней:

– Вы были правы, почтенная Мамми, среди нас маньяк. Он хочет убить нас всех. Но я буду не я, если не положу этому конец. Я… – И он – вероятно, вспомнив, что слывет героической фигурой, расправил плечи и погрозил кулаком потолку.

– Приятно слышать, – буркнул О'Шипки. – Но прежде, чем вы начнете, позвольте вопрос. Все ли закрыли глаза, когда Шаттен выполнял упражнение? Может быть, кто-то захотел подсмотреть?

Он обернулся на влажный вздох: чувствительные близнецы пребывали в прострации. Директор, который тоже обратил на них внимание, полез искать нашатырь.

– Одно сердечко на две головы, – пробормотал он. – Не справляется! Туловища два, а мотор один…

– Что же у них во второй груди? – невольно сбился О'Шипки.

– Кто их знает… – Ядрошников придержал голову Цалокупина, давая тому понюхать из скляночки. – Опять вы суетесь, куда не просят, мистер О'Шипки. Корчите из себя сыщика. Оставьте это компетентному человеку – мне, например. Стоп, стоп, не брыкаться! Я кое-что смыслю в дознании… Если вам так неймется – обыщите остров, как собирались…

– Зачем же? – удивился О'Шипки, внимательно следя за оживлением близнецов. – По-моему, ясно, что остров тут не при чем. Или вы думаете, будто нож метнули в окно?

– Не думаю, – отмахнулся директор, берясь за Холокусова. Он приложил ухо к груди и удовлетворенно заметил: – Вот у этого сердце, разобрались. Несчастье помогло, во всем есть своя выгода…

О'Шипки вернулся на свой стул.

– Не заговаривайте нам зубы, директор. Я немного разбираюсь в баллистике и хочу выяснить наиболее вероятное место, с которого бросили нож. Посмотрите, под каким он вошел углом.

– Кто угодно мог его бросить, – скептически заметил Ахилл. – Никто не знает, стоял ли мистер Шаттен на месте. Он мог повернуться, переступить.

– Что же он, по-вашему, кружился? – ехидно осведомился директор, растирая Холокусову уши.

– Может быть, и кружился, захваченный звуком, – отпарировал увлекшийся Ахилл. – Как видите, господин директор, ваша кандидатура не исключается. Не забывайте, что именно вы приказали закрыть глаза.

– Он так хотел! – негодующе возопил Ядрошников, бросая навострившиеся раковины. – Все свидетели, что он выкрутил мне руки!

– Что же вы за руководитель такой, если вам так просто выкрутить руки? – О'Шипки перешел в наступление. – Вы только и ждали удобного момента!

– Да что вы себе позволяете! Вы, который с головы до ног увешан оружием! Не забывайте, что это был ваш нож! А уж ваши метательные способности – в них не приходится сомневаться!

Эту обвинительную речь прервали близнецы.

– Господа, давайте спать и вообще жить вместе, – жалобно попросил Цалокупин. – Нам страшно. Мы чувствуем, что сегодня ночью он доберется до нас…

– Тихо! – Мамми сунула вязанье в сумку и встала. – Стыдитесь! Убили человека…

В ответ на это Цалокупин, испуганно оглянувшись на брата, прикрыл рот дрожащей ладошкой. Ахилл угрюмо запахнулся в кафтан и развалился, показывая, что его участие в расследовании, едва начавшись, подошло к концу. Аромат Пирогов, который до сих пор сидел тихо, взволнованно замычал и потянулся к Мамми, стоявшей наподобие Немезиды, Прозерпины и Фемиды в одном лице, но та осадила его раздраженным жестом. О'Шипки выдохнул и покрутил у виска пальцем, намекая на директора. Директор не замедлил ответить тем же, и вся эта пантомима разыгралась под новые всхлипыванья Аниты, про которую успели забыть. Многим показалось, что стены холодного и строгого конференц-зала пришли в движение, удаляясь и отрекаясь от маленького светлого пятачка, образованного стульями и с неподвижной фигурой в центре.

– Мужчины ничтожны, – презрительно сообщила Мамми, раздувая ноздри. – Суета, пререкания и беспримерная трусость. Здесь говорили о героях и специальных агентах – где они? Я не вижу не одного. Не говоря уже о том, что убийца настолько мелок и черен душой, что не может собраться с силами, подойти и тихо шепнуть на ухо: «Да, Мамми, это сделал я, прости меня, дорогая». Позор… господа!…

Последнее слово далось ей с трудом.

– Любезная Мамми, – уважительно заговорил Ядрошников. – Если речь идет о безумце, который собирается истребить всех участников семинара, то в его поступках нет мотива. Маньяк никогда не признается…

– Как раз маньяк-то и признается! – отрезала Мамми и одернула жакет. Она подошла к директору и встала рядом, намекая на равенство статуса и полномочий. – Еще вчера вы пели нам другое, господин директор. Ну, бог вам судья. Маньяки помешаны на матерях. Я скажу больше – их злодейства совершаются во имя матерей, назло матерям, при содействии и молчаливом попустительстве матерей! Возвращаясь с очередного кровавого дела, они перво-наперво крадутся в мамины спальни и шепчут, шепчут без умолку, признаваясь в преступлениях. И мамы прощают… Но здесь – здесь все иначе. Кто вам сказал, господин директор, что наш убийца не имеет мотива? Он сам? Я назвала его маньяком, но не сказала, что у него нет мотива. Это не одно и то же. У маньяков всегда есть мотив.

Директор изобразил полную растерянность.

– Позвольте… вы хотите сказать, что кто-то из присутствующих, – и он, выдерживая паузу и тем давая Мамми время обдумать сказанное и отказаться от своих слов, поочередно ткнул пальцем в каждого из стажеров, – что у кого-то из них был мотив убить Трикстера… или Ахилла… ладно, в это я могу поверить – я сам так считал не далее, как вчера, вы совершенно правы… но мистера Шаттена?…

– Именно так, – высокомерно кивнула Мамми. – Приятно слышать, что Трикстер по-прежнему не вызывает у вас больших сомнений. Его мог убить кто угодно, и был бы прав. Отвратительный тип! Что касается бедного Шаттена, то с ним дело обстоит очень просто. Шаттен видел, кто это сделал. Он знал убийцу.

– Как это может быть? – Ядрошников, не веря, покручивал большими пальцами, сцепив остальные в привычный замок. – Почему вы так решили?

– Он сам сказал мне, – ответила Мамми. – Сегодня ночью. Да, я готова признаться в том, что провела эту ночь в обществе мистера Шаттена. И предыдущую тоже. Кто-то посмеет меня осудить?

– Да пожалуйста, – пробормотал Ахилл.

– Спасибо, – процедила Мамми, отвешивая поклон.

– Не тяните, Мамми, – потребовал директор. – Скажите же нам, кто это сделал.

– Но он не назвал имени! – та округлила глаза, как будто речь шла о вполне естественном поступке. – Он отказался, он сказал, что боится!

– Не понимаю, – нахмурился Ядрошников. – Знать и молчать он не боялся. А указать на преступника не отважился. Чего он испугался? Мы бы сразу скрутили этого негодяя.

– Он собрался его шантажировать! – крикнул Холокусов, возбужденно облизываясь. Цалокупин ударил его локтем в бок и охнул.

– Вряд ли, – сказал Мамми. Она немного оправилась от возмущения и говорила спокойнее. – Он боялся не убийцы. Мистер Шаттен сказал, что не хочет препятствовать Росту.

Наступило молчание.

– Росту? – недоверчиво протянул Ахилл. – Что за ерунда?

– Так он сказал, – пожала плечами Мамми. – Я, между прочим, не исключаю, что он известил убийцу о своих соображениях. Это весьма вероятно – в противном случае мистер Шаттен был бы сейчас жив. Но я не знаю, зачем он это сделал. Шантаж представляется мне маловероятным. Мистер Шаттен был человеком чистой души. Им двигали какие-то другие намерения.

В этом месте вмешался О'Шипки.

– Все это, конечно, только домыслы и догадки, – заявил он решительно. – Но из всего, что я слышал, можно сделать только один важный вывод. Предположительный, разумеется, – он усмехнулся и выставил палец. – Убийце чем-то помешал Трикстер, и он его убрал. Потом он избавился от свидетеля. Это мог устроить любой из нас. Маньяк он или не маньяк – не так уж важно, работа сделана, и ему вовсе не обязательно убивать дальше. Вы с этим согласны, Мамми? Я обращаюсь к вам, коль скоро вы взяли на себя труд прояснить ситуацию.

Мамми ослабила ворот блузки.

– Может быть, вы и правы, мистер О'Шипки. Если, конечно, мы в состоянии судить о побуждениях маньяка.

– Очень хорошо, – отозвался тот. – Тогда, господин директор, я предлагаю подселить мистера Шаттена к мистеру Трикстеру, а после – продолжить занятия. Ведь нам теперь, может статься, ничто не угрожает?

– Какие занятия?! – взвизгнули близнецы. На губах у обоих выступила пена. – Нас перебьют, как уток! Мы видели сон!

Директор расцепил пальцы и впился ими в мягкие щеки. Его лицо стало похожим на полусырой каравай, замешанный на второсортной муке.

– Перерыв, – глухо вымолвил он, когда прошла целая минута. – Помогите мне выполнить печальную похоронную обязанность. После перерыва занятие будет продолжено. Я думаю, что настала пора побеседовать о Нарциссе. Сдается мне, что сейчас эта тема окажется чрезвычайно актуальной. Ну, а потом, господа, – он обратился к близнецам, – я к вашим услугам. Мы разберемся со снами.