Читать книгу "Лента Mru"

Глава восьмая,
в которой чувствуется угроза

Завтрак, едва его доели, развалился. Аромат Пирогов с Ахиллом устроили эндшпиль, близнецы, перешептываясь, гуляли по залу; Анита и Мамми убирали со стола ненужную посуду и складывали в мойку, которая обнаружилась за деревянной дверцей, в кладовочке; потайная дверца была завешена ветхим штандартом. Трикстер писал на манжетах. За столом остался один Ядрошников; он повязал себе салфетку и разрезал омлет. О'Шипки отказался от морса, дерзко налил себе полный фужер ирландского виски, которое не собирался пить и только хотел посмотреть, как к этому отнесутся. К этому никак не отнеслись, и он пошел рассматривать картины. Шаттен следовал за ним, давая вздорные пояснения. Если верить его словам, то стены зала были сплошь украшены портретами выдающихся психологов, терапевтов, тренеров, инструкторов и гидов.

– Но причем же здесь гиды? – скривился О'Шипки.

– Не музейные, дружище, не музейные. Проводники, направляющие странствие по тайным тропам души, искушенные посредники между темными таинствами воли и микроскопическим огоньком рассудка.

– Что, вот этот? – не сдержался О'Шипки. – Вот это рыло?

– Да, и это рыло.

Директор доел омлет, допил напитки и сладко потянулся, его глазки пропали в щеках. Штормовая робинзонада никак не сказалась на добром директорском настроении и как будто способствовала ускоренному обмену веществ. Он встал, поискал средь закусок и, не найдя ничего целого, направился к злополучному портрету. Дойдя, он тронул Шаттена за локоть:

– Замок! – и Ядрошников подмигнул. – Пойдемте со мной, друзья. Маленькая экскурсия.

О'Шипки смерил его взглядом, оценивая охотничий костюм и сапоги для верховой езды.

– Знаю, что похож на Геринга. Вы еще не видели меня в тирольской шляпе.

– Ошибаетесь, – парировал О'Шипки. – Я знать не знаю никакого Геринга. Кто он такой?

– Боюсь, что здесь это известно одному Пирогову, но он не скажет. Его прошлое темно. Прошлое стажеров – секретная информация, профессиональная тайна.

– Но вам же сказал!

– Я – другое дело, – Ядрошников погрозил ему пальцем. – Если вы продемонстрируете успешный рост, то в этом, и только в этом, случае вам, может быть, удастся приоткрыть завесу над безднами, в которых я обитаю, но над которыми больше предпочитаю парить…

– Мне не нужна бездна, – грубо перебил его О'Шипки. – Я приехал повысить квалификацию, в надежде, что вы расскажете мне нечто новое, о чем я еще не слышал. И еще я рассчитывал пройти тренировку и какое-нибудь дорогое лечение. Научиться владеть ситуацией. Эпизоды вроде того, что послужил поводом к моему приезду, в будущем должны быть исключены.

– Вам тоже не нужна бездна? – обратился директор к Шаттену-младшему.

Тот задумался, глотнул кадыком и подержал его во рту.

– Трудно сказать, – ответил он наконец, отсылая на место адамово яблоко. – Совершенство требует эрудиции. Никаких темных пятен на карте бытия. В этом смысле меня, конечно, интересует бездна. Но в смысле житейском, для обыденного употребления – тут я сомневаюсь.

– Хорошо, – Ядрошников немного расстроился. – Не будем препираться из-за пустяков. Центр Роста славен тем, что каждый получает в нем то, чего хочет. И вы получите. Занятие, о котором вы, мистер Ке… простите, О'Шипки, так печетесь, начнется через сорок минут. До начала я хочу отвести вас в бойлерную, чтобы все показать.

«Вот ведь субъект! – подумал О'Шипки. – Что это – случайная оговорка? Вряд ли, директор хитер. Он намекает мне, что осведомлен гораздо лучше, чем можно думать. И „все показать“ – это смахивает на припудренную угрозу. „Все“ – это хищные зубы».

– По-моему, речь шла о знакомстве с замком, – напомнил Шаттен-младший. – Я, разумеется, не возражаю против бойлерной, хозяину виднее.

– Бойлерная – это самое главное, – заверил его Ядрошников. – Бойлерная – сердце замка. А больше здесь и посмотреть не на что. К тому же вы ничего не смыслите в архитектуре и не сумеете отличить барокко от ампира. Я тоже в них путаюсь… Поэтому хотите вы, или не хотите, но остается только бойлерная!

За беседой новички не заметили, как вышли из трапезной залы; директор, сияя от гордости, достал из брючного кармана очередной ключ.

– Мне все же было бы спокойнее знать планировку замка, – проворчал О'Шипки. – Вы сами кричали, что остров отрезан от мира. Неровен час, что случится – куда отступать? По каким анфиладам мне прятаться?

– По ним не прячутся, сударь, – добродушно поправил его Шаттен-младший. – Скорее уж – в них.

– Не жонглируйте словами. Пусть в них. Где они?

– Повсюду, мистер О'Шипки, – отозвался вместо Шаттена директор. – Повсюду. Анфилада – это, к вашему сведению, порядок, ряд. Сначала женщины и дети, потом уже сильный пол.

– Не надо насмешничать. Я многого не знаю. Когда другие учились, я… И к чему это ваше оскорбительное сияние, господин директор? Вы словно торжествуете. Может быть, это педагогический прием?

Ядрошников покачал головой.

– Ваши нервы расстроены, вы агрессивны и нетерпеливы. Мое сияние здесь не при чем, просто я всегда радуюсь, навещая бойлерную. Такой кипучий механизм! Вообразите – пар, циферблаты, котлы, трубы! Печи, лопаты, угольные россыпи!.. Настоящая преисподняя, как и в каждом из нас. Бойлерные, котельные вообще – глубоко символичные структуры. Непостижимое таинство водопроводного дела на фоне животворящего обогрева…

Директор остановился возле оцинкованной двери, казавшейся вполне неуместной в своем сочетании с поддельным архитектурным памятником.

– Вот оно что, – задумчиво молвил Шаттен. – Поэтому, значит, в кино финальные поединки происходят в бойлерных и котельных. Героев словно тянет туда…

– Все верно, – кивнул директор, отпирая дверь. – Последние герои идут в котельные.

Дверь заскрежетала и отворилась, на вошедших дохнуло жаром.

– Смотрите под ноги, тут ступеньки, – предупредил Ядрошников.

– Да тут темень, хоть глаз выколи! – О'Шипки, чуя верный подвох, сунул руку в карман и ощупал там первый подвернувшийся кастет.

– А вы чего ждали! – рассмеялся директор. – Сейчас я включу освещение. У нас есть запасной генератор, который может работать хоть миллион лет. Специально для бойлерной, замок питается от другого…

Он скрылся во мраке; до слуха экскурсантов донеслось шебуршание. Что-то звякнуло, директор глухо выругался, и вспыхнул свет. Стажеры прикрыли глаза. Бойлерная слепила белизной, повсюду царил образцовый порядок. Кафель был отмыт до блеска; в дальнем углу аккуратно ревела свирепая топка. Трубы, однако, подкачали: они были ржавые и мокрые, на каменный пол поминутно срывались тяжелые капли. Водные щелчки, нарушавшие мерное огненное гудение; сотни приборных стрелок, какие-то кишки из медицинской резины, манометры и чугунные вентили, матовые баки с красными, аляповато нарисованными римскими цифрами; швабры и скребки, резервуары с предупредительными черепами и молниями «убьет», душные испарения – все это объяло вошедших, как древний и желанный приют, конец пути.

– Вам нравится? – директор подбоченился. – Правда, здесь здорово?

– Солидный интерьер, – согласился О'Шипки, поглаживая свинцовые кольца.

– Бережем, как зеницу ока. Лакомое место, известно! Не каждый одолеет. Однажды какие-то двоечники позвонили, сообщили про бомбу. Дескать, ее заложили – ну где нам искать? Конечно же, тут! Сюда сразу же и побежали!

– И нашли? – Шаттен-младший затаил дыхание.

– Нет, разумеется. Этим повесам просто не хотелось сдавать зачеты.

– Ну, бомба у меня есть, – буркнул О'Шипки, внимательно изучая бойлерную.

Шаттен, спрятавший руки за спину, чтобы, не дай бог, до чего-нибудь не дотронуться, сосредоточенно обследовал приборы.

– А почему стрелки дрожат? – спросил он наконец.

– Им положено, – сказал директор, утирая пот. – Все дело в давлении, которое в котлах. Время от времени я его сбрасываю. Иначе тут все разорвет.

– Только тут?

– Вы меня обижаете, – Ядрошников надул губы. – Конечно, я имею в виду весь Центр! Вы же сами видите, сколько здесь всего. Если рванет, от здания не останется камня на камне.

– Вы признаетесь в этом с каким-то загадочным удовольствием, – отметил О'Шипки.

– Проницательно сказано! – похвалил его директор. – Энергия Танатоса не дремлет. Я тоже от нее не свободен, всех нас влечет саморазрушение…

И он печально погладил какую-то бочку. Солидарный Шаттен погладил другую и сразу отдернул руку, потому что бочка оказалась горячей.

О'Шипки прошелся, стараясь не задеть кранов и шлангов.

– Ключ есть только у вас? – спросил он неожиданно.

– Да, этого дела я никому не доверяю, – твердо заявил Ядрошников. – Обязанность нешуточная. Ведь я отвечаю за человеческие жизни!

– Внештатные ситуации? – О'Шипки продолжал допрос. – Призраки не шалят? Что будет, если крыса или таракан замкнет какое-нибудь устройство?

– Призраки обходят это место стороной. А крысы и тараканы предпочитают жилые помещения. Иногда я этому сам удивляюсь. Все думаю: надо же – мелкие твари, но табу соблюдают.

– Ну, хорошо, – недоверчиво протянул О'Шипки, зачем-то взявший на себя функции технического надзора. – Я думаю, мы по достоинству оценили вашу святыню. Не правда ли, Шаттен?

– Совершенное место, – серьезно согласился тот. – Даже у нас в Бюро нет такой бойлерной. Теперь я вижу, что здесь есть чему поучиться.

– Но этого, как раз, не вижу я, – возразил агент. – Не пора ли нам заняться делом, господин директор?

Ядрошников с сожалением взглянул на манометры.

– Вы правы, дела не терпят, – вздохнул он. – Нам действительно пора уходить. Не ждите меня, я еще побуду. Поднимайтесь на третий этаж, в правое крыло. Там вы найдете конференц-зал. Помещение под номером плюс десять или одиннадцать, не помню точно. Я уже заранее вижу, мистер О'Шипки, что чувствительная составляющая вашей натуры нуждается в развитии. Я не то чтобы уязвлен вашим поверхностным, пренебрежительным знакомством с вещами, которые дороги принимающей стороне…

– Ошибаетесь, господин Ядрошников, – ответил О'Шипки на этот упрек. – Мой нюх прекрасно развит. И я говорю вам, – О'Шипки, умышленно или без умысла вовсе, но с ощутимым сарказмом передразнивал директорскую манеру говорить, – я говорю, что не нуждаюсь в дальнейшем обострении чутья. Мне и так подозрительна эта бойлерная. И не только она. Я чувствую опасность. Поверьте специалисту. Здесь кроются крупные неприятности.

Глава девятая,
полная темного вздора

Место, которое директор Ядрошников назвал конференц-залом, напоминало нечто среднее между просторным склепом, предназначенным для массового захоронения, заурядным офисом и педиатрической приемной. Стены остались; камень, как и везде, дышал зеленоватым холодом; осталось и эхо, но прочее претерпело продуманное усовершенствование. Офисные металлические стулья, расставленные в центре зала, образовывали правильный круг, и в этом круге инородным телом возвышалось виндзорское кресло. Директор, хотя его об этом никто не спрашивал, вскользь объяснил, что мебель, когда работаешь с группой, не должна быть ни слишком комфортной («Комфортабельной» – поправил его Шаттен-младший); «комфортной», – повторил директор, снимая и протирая очки особой тряпочкой, да-с, но она не должна быть и чересчур жесткой. Должно быть удобно, и чтобы не расслабляться сверх меры, уважаемые господа. Для оживления обстановки («ради создания непринужденной атмосферы») конференц-зал был украшен колхозной росписью; снопы и фрукты чередовались с художественными плакатами, в которых искаженно отражался детский фольклор. О'Шипки долго рассматривал гулящую корову в шляпке, достойной сожаления и нахлобученной на сломанный, вероятно, рог. «Кады-мады, неси воды, – гласила надпись. – Корове пить, тебе водить». «Для разрядки напряженности», – улыбнулся Ядрошников.

Директор по-свойски уселся в круг. «Дистанции сокращаются, – говорил его вид. – Я свой, господа, не пугайтесь. Ведите себя раскованно». Кресло он, правда, взял себе.

Господа не пугались, но держались в напряжении – кроме, разумеется, Трикстера. Он был единственный, кто вытянул ноги, которые доходили до самого центра круга и были похожи на застывшую секундную стрелку. Анита повела носом и поморщилась. Трикстер ободряюще подмигнул ей. Он принялся за ногти; звук был тихим, и казалось, что где-то точит зубы мелкая животина.

Близнецы с трудом разместились на одном стуле. Они напоминали странную карточную фигуру – не то валетов, не то дам; их приветливые застывшие лица были обращены на юго-восток и юго-запад. Цалокупин вздрогнул и почесал щеку Холокусова; тот благодарно кивнул, поедая глазами Ядрошникова. Мамми сидела, как аршин проглотив. Поглядев на нее, любой посторонний мог ошибиться и решить, что группой руководит вовсе не Ядрошников, который всего лишь клиент, чью душу вот-вот возьмутся потрошить, а эта железная леди с сумочкой на туго обтянутых юбкой коленях. Тем временем Ахилл, забравший шахматы себе под кафтан, обдумывал ход; рядом хрипло дышал Аромат Пирогов, смотревший в пол и свесивший между колен огромные мясные лапы. О'Шипки досталось место справа от Аромата; Шаттену – слева от Ахилла.

Пирогов рассматривал пол и не знал за собой никакого изъяна, проживая под тысячью солнц с полным правом на то – но кто его сюда направил? Аромат не нравился О'Шипки

– Ну вот, мы и в сборе, – подытожил Ядрошников с довольным вздохом. – Итак, господа, мы начинаем первый сеанс: один из многих, первый шаг по тернистой тропе, ведущей к неизбежному созреванию и прозрению.

– Прозреванию и созрению, – рассеянно обронил Трикстер.

Директор сделал вид, что не расслышал.

– Я искренне рад вас видеть. Поверьте, я проделал колоссальную подготовительную работу. Это очень непросто – подобрать ингредиенты для умного деланья. Я вербую клиентов по-разному: раздаю листовки у метро, пишу в газеты, гуляю с рекламным щитом… кое-где – и с рекламным мечом…

– Да! Да! – радостно вскинулись близнецы. – Мы помним вас! Меч! Мы взалкали рассечения!

Директор натужно привстал и поклонился.

– Я не буду затягивать вступление, – пообещал он. – Мне осталось предупредить вас, чтобы вы, когда какое-то мое действие или слово покажется необычным и даже нелепым, помнили, что в этих стенах не происходит ничего случайного. Здесь все предначертано и предопределено. Доверьтесь мне, откажитесь от суетных вопросов, запаситесь терпением, и тогда успех, который обязательно выпадет на долю каждого из вас, будет столь ослепительным, что вы сольетесь в торжествующее единство зрелых, умудренных знаниями и опытом индивидов. А сейчас, чтобы избавиться от некоторой естественной натянутости, мы устроим разминку. Эту процедуру еще называют разогревом. Мы будем знакомиться друг с другом, но не так, как за завтраком, нет. Каждый из вас, по очереди, будет вставать и представлять своего соседа, говоря о нем все, что сочтет нужным. При этом, разумеется, нельзя забывать об известных границах и нормах. Но я и в мыслях не допускаю, чтобы кто-то позволил себе откровенно оскорбительное высказывание или насмешку. Я далек от таких опасений. Полагаю, что нам стоит начать с…

Выдерживая свистящий согласный, директор прицелился пальцем.

– …С вас.

Трикстер удивленно вскинул голову.

– А почему – с меня?

– А почему бы и нет. Милый Трикстер, вы можете не вставать (тот и не собирался). Сидите, как вам хочется, и сидючи так, представьте нам, пожалуйста…

Палец отправился в новое путешествие.

– …Мистера О'Шипки.

Послышались облегченные вздохи; вздыхали украдкой. Никто не хотел, чтобы его представлял Трикстер.

– А чего его представлять? – пожал плечами Трикстер и бесцеремонно смерил О'Шипки взглядом. – Киллер и киллер, на лице написано. Ассасин записной.

О'Шипки положил ногу на ногу и покрылся пятнами.

– Я так и вижу, как он кладет себе руку на спусковой крючок, – продолжал Трикстер, сохраняя совершенно серьезный вид. Анита, разобравшись в сказанном, не выдержала, закрыла лицо руками и затряслась от беззвучного смеха. Мамми осуждающе поджала губы.

– Постойте, Трикстер, – Ядрошников укоризненно нахмурился. – Не нужно двусмысленной экспертизы – по крайней мере, на нынешнем этапе разбирательства. Мы ведь только начинаем работать. Говорите просто: такой-то и такой-то. Плюс общие сведения, изложенные в нейтральных формулировках.

– Ерунда какая-то, – буркнул Трикстер и прикусил заусеницу. – Кому это надо? Ну и созревание. Пожалуйста: зовут – О'Шипки, хотя и вряд ли, росту обычного, волосы рыжие, притворяется шлангом, карманы оттопыриваются. Homo suspense.

Неизвестно, что послышалось жертве, но, стоило Трикстеру сартикулировать последнее, как мистер О'Шипки расплел ноги, решительно встал и направился к оратору. Вскочил и Шаттен; он бросился к своему спутнику, перегораживая дорогу. Он уже вел себя так, будто некоторым образом породнился с О'Шипки.

– Стойте, дружище! – воскликнул он. – Не позволяйте втянуть себя в ссору.

Он придержал оскорбленного товарища за рукав и торжествующе обвел взором круг. Но торжество его было напрасным.

– Зачем вы вмешались? – быстро спросил директор, подаваясь вперед.

– Беда же будет! – Шаттен вытаращил глаза. Кадык взлетел едва ли не к носу и вновь уселся на узел галстука.

– Вы же знаете, что это не так, – мягко возразил Ядрошников. – Вы понимаете, что я не допущу непотребства, а драку – тем более. Итак, повторяю вопрос: зачем вы вмешались?

Шаттен смешался.

– Потому… потому что так надо.

– Кому это надо?

– Это надо мне, – вымученно отчеканил Шаттен.

– Что вы называете местоимением «это»?

– Это – это все, – рукой, свободной от О'Шипки, Шаттен обвел помещение. – Все вокруг. Чтобы все это было гармонично и совершенно.

– Зачем же вы хотите, чтобы все «это», – директор сделал ударение на злополучном словце, – сделалось совершенным?

– Но вы же сами… Совершенства ради, – пожал плечами Шаттен, продолжая держать О'Шипки, словно выгуливал ирландского сеттера, тянувшего поводок. – Все хотят совершенства, – он повторил свою любимую фразу.

Ядрошников снова отреагировал стремительно и профессионально:

– Секундочку. Нечто подобное я уже слышал. Вы много рассуждаете о совершенстве. Кто это – все? Расшифруйте.

Шаттен опешил вторично:

– Что значит – кто? Все… Кого ни спроси.

– Это неоправданное обобщение. Никто не может быть совершенством. Признаем начистоту: мы собрались здесь, на этом пустынном острове, чтобы понести то или иное наказание за наши проступки, совершенные в прошлом. Психологическая коррекция – кровавое дело, друзья мои! Я разумеется, говорю метафорически, но вернемся к совершенству. Анита, вы хотите совершенства? – осведомился директор.

– Нет, я хочу оставаться самой собой, – отозвалась та.

– Шах, – послышался шепот Ахилла, и со стула Пирогова распространился таежный рык.

– Господа, господа, – пожурил их Ядрошников, не забывая следить за разгневанным О'Шипки, который попал в дурацкое положение: Шаттен продолжал его держать, момент был упущен, а сесть обратно означало потерять лицо. – Уймитесь, господа. И вы, джентльмены, если остыли, займите свои места. Дорогая Анита, опишите для нас, пожалуйста, мистера Шаттена-младшего.

От неожиданности Шаттен покраснел и выпустил, наконец, мистера О'Шипки. Тот, чуть подумав, уселся-таки на место, метнув предварительно молнию в Трикстера. Трикстер сидел с невинным и кротким видом, смахивая на продувшегося картежника, которому все, впрочем, трын-трава, и скоро он обязательно отыграется.

Анита поправила сапфировую заколку, встала и начала отвечать, будто была на уроке:

– Мистер Шаттен-младший является сотрудником ведомства, известного под названием Бюро Перфекционизма; прибыл в Центр для достижения абсолютного служебного соответствия. Мистер Шаттен, обладая внешними данными, которые не могут быть названы идеальными, производит впечатление компанейского, обаятельного человека, всегда готового прийти на помощь друзьям. Все, – растерянно сказала Анита. Взяв хороший разгон, она вдруг остановилась. – Я не знаю, о чем еще говорить.

– И не надо, сказанного достаточно, – откликнулся директор. – Это же разминка, чтобы наладить взаимопонимание. Ну что, драчуны, успокоились? – Он взглянул поочередно на притихшего Трикстера и взъерошенного О'Шипки. – Поменяйтесь ролями, господа. Будьте добры, мистер О'Шипки, познакомьте нас с мистером Трикстером.

Трикстер снисходительно хмыкнул.

– Мистера Трикстера нет нужды представлять, – сказал О'Шипки. – Мистер Трикстер очень скоро остановится в своем развитии. Его рост прекратится, не начавшись.

– Все в руках божьих, – Ядрошников, похоже, не собирался спорить с этим прогнозом. – Но согласитесь, мистер О'Шипки, что ваш порыв уже выдохся и вы не собираетесь прямо сейчас прерывать развитие неосторожного Трикстера?

О'Шипки презрительно отвернулся.

– Прекрасно! – воскликнул директор, ударяя себя по колену. – Атмосфера налаживается! Первый сеанс, господа, – он как в бойлерной. Сбрасываем пар, чтобы не дойти до взрыва. Продолжаем разминку. Просыпайтесь, судари и сударыни, включайтесь в процесс! Господин Холокусов, представьте собравшимся господина Цалокупина.

Близнецы встревоженно зашептались.

– Можно наоборот? – осведомился то ли первый, то ли второй.

– А есть разница? – квакнул Трикстер и тут же, в притворном испуге, прикрыл ладонью рот.

– Господин Ядрошников, – Мамми встала. – Позвольте мне представить Трикстера. Ручаюсь, что он исправится.

Она поглядела на клоуна, и тот моментально съежился. На белом лице написался искренний, живой испуг.

– Спасибо, Мамми, но мне бы хотелось добиться оптимальной естественности, избегая рукоприкладства. В переносном смысле рукоприкладства, – уточнил Ядрошников. – А ваше вмешательство, как вы знаете… – Он попытался прищелкнуть пальцами, но те были слишком пухлыми. – Короче говоря, вам достанется Анита, но позже. Ну же, господа близнецы, вы определились с очередностью?

По всему выходило, что Цалокупин и Холокусов не скоро придут к обоюдному пониманию. Они толкали друг друга в грудь и яростно шептались; летела слюна, перемешанная с отрывочными угрозами раскрыть какие-то интимные обстоятельства. Директор выждал и безнадежно махнул рукой:

– Представляйте Аромата, господин Ахилл.

– Минуточку, – отозвался тот, кутаясь в свой пятнистый кафтан. – Тебе мат, Пирогов. Все, господин директор, я к вашим услугам. Мне как – рассказывать все по порядку?

– Только самое главное. И постарайтесь пока обойтись без эмоций.

– Хорошо, – Ахилл задумчиво возвел подведенные глаза к сводчатому потолку. – Собственно говоря, мне это сделать проще простого. Я странствовал по мирам и вселенным, ища себе подвигов, которых и без того уже достаточно набралось. И так получилось, что вытащил этого бедолагу из какого-то провинциального концлагеря. К тому времени он уже замолчал, но другие узники, видя, что я тронут его участью и внешним видом вообще, рассказали, что зовут его Аромат, и раньше он был ох, как речист. И беспрерывно славил местного бога. Не видя зла, он знал лишь благо. В концлагере, по свидетельству очевидцев, он восхищался каждым кусом. Читал стихи, приличествующие массовому истреблению: «Егор расправил плечи, проходит, как герой; Его встречают печи малиновой зарей». Но под конец уже не мог вместить полноты происходящего и потерял речь. Все, что он смог под конец изрыгнуть про своего единого Создателя, были слова: круто придумано! И замолчал навсегда. Я же, проникшись сочувствием, решил, что если где и смогут ему помочь, так это в Центре Роста. И, как видите, забрал его с собой. Он находился в плачевном состоянии. Над ним измывались, он пребывал в статусе фейеромонаха-бомбардира; во рту у него была маковая дубинка… Я, помню, прослезился. Мое героическое странствие еще не было завершено, и он, благодарный, не раз меня выручал; помню, я остался без средств и показывал его за деньги… Потом деньги появились, но я все равно показывал, потому что люди, куда бы я ни прибыл, начинали просить: покажи, покажи… Слава обгоняла нас, вот в чем дело.

– Очень хороший рассказ, – похвалил Ахилла Ядрошников. – Берите пример с товарища, господа! Емко, информативно, не прибегая к оценкам… Если озвучиваются эмоции, то они – свои, а не предполагаемые эмоции объекта. Никаких догадок, никакого «чтения мыслей».

Трикстер кашлянул:

– А что, – предложил он коварно, – пусть теперь сам Пирогов кого-нибудь представит. Того же Ахилла, а то он, Ахилл, нечто вроде дуэньи при девушке с сомнительной репутацией… или сопровождающего, то есть как бы не при чем.

Директору, наконец, надоели его ремарки.

– Пусть! Пусть! – запальчиво воскликнул он. – Аромат, вы меня слышите? Мы разминаемся. Представьте собранию мистера Трикстера.

Аромат Пирогов поднял всклокоченную голову и дернул рыжей бородой в сторону шута. Где-то заурчало – может быть, в брюхе, а то и в горле, читай – все в той же бороде. Мутные глазки блуждали, не особо задерживаясь. Вдруг Пирогов принялся реветь, да так, что все заткнули уши. Он встал и по-медвежьи пошел на Трикстера. Ахилл, подхватывая почин Шаттена-младшего, успел придержать его за подол рубахи, но ветхая материя подвела, он остался с грязным клочком, а Пирогов все шел и на ходу раскрывал объятия. Рукава упали, оголяя кирпичные руки с вытатуированными номерами распределителей и пересылок. Обнаружилось, что между лопаток ему подшили бубновый туз. Трикстер поднял ноги на стул и прикрылся руками, из-за чего стал похож на вертлявого дьявола, которому показывают крест.

Пирогов замахнулся, но дело спасли близнецы. Никто не ждал от них геройства, и все поразились, а у многих дрогнули сердца, принимая груз неразряженного пафоса; близнецы заслонили Трикстера и застыли перед Ароматом, напустив на себя самый суровый и властный вид. Аромат, насчет которого почему-то казалось, что он должен уметь обращаться с лошадьми – запрягать их, распрягать, кормить из торбы и нахлестывать, погоняя по долгим зимним дорогам, – так вот, Аромат, рассудок которого был в значительной степени помутнен, оказался в затруднительном положении и не понимал, с какого конца подойти к новоявленному коню. Так и не найдясь с решением, он вдруг смягчился, рот разъехался в сладкой улыбке, а губы зачмокали. Пирогов полез под рубаху: наверно, искал там сахар.

О'Шипки, утомленный балаганом, прикрыл глаза и ущипнул себя за руку. Не сон ли это? Ему было ясно, что Ядрошников, действуя так и устраивая комические мероприятия, не добьется не то что роста – скорее, случится обратное. Щипок получился очень болезненным и убедил О'Шипки в реальности происходящего. Может быть, это призраки? Он с сожалением распрощался с гипотезой, припомнив рукопожатия, колено Аниты, цепкую хватку Шаттена. Печальное дело! он испытал бы облегчение, откройся, что он окружен привидениями, с которых не спросишь. При всем нежелании ему придется выяснять, что и кто скрывается за этим дурацким спектаклем. Который между тем продолжался, потому что директор дал слово Мамми, и та, как и было обещано публике, взялась представлять Аниту. Обласканные близнецы довольно перемигивались; Пирогов посчитавший представление Трикстера совершившимся, вновь подковыривал шахматные фигуры, а Трикстер, у которого отлегло от сердца, уже сидел в прежней позе, излучая незаслуженную радость.

Мамми мяла сумку.

– Анита – чистый бутон, непорочная девица доброго нрава и строгих правил. Она соблюдает себя во многих отношениях. К сожалению, не слишком любит умываться, не приучена к элементарной гигиене…

Тон Мамми повысился.

– Что-то мне не верится, что она способна расшнуровать корсет, помягчеть, – О'Шипки процедил эти слова еле слышно, сквозь фарфоровые коронки, но Шаттен, сидевший через целого Пирогова, их все-таки услышал и немедленно откликнулся, шепотом:

– Нет-нет, старина, вы решительно ошибаетесь. Я видел, поверьте…

– …Бутончик, – гнула свое Мамми, все больше гремя и грохоча металлом. – Когда бы не легкомысленность и ветреность… И, разумеется, стихи. Я думаю, собравшимся известны поэтические наклонности этой особы. Музы оказывают на нее пагубное воздействие. Изящная и милая в миру, в поэзии она напоминает сирую бабу с коромыслом, которая плетется, взбираясь на холм, осиливая кручу за кручей… Ее стихи отдают какой-то выдуманной мучительной бедой. Например, бесстыдная поэма «Зеркальный грех»…

Не прошло и пяти минут, как стараниями Мамми Анита была полностью уничтожена. На нее было больно смотреть; она горела, будто в чахотке; в испанских глазах сверкали слезы, грудь вздымалась; О'Шипки, завороженный этой картиной, дышал в унисон и прощал Ядрошникову все, за что недавно подумывал рассчитаться. И директор не обманул его надежд, придя на помощь.

– Мамми! – предостерег Ядрошников. – Достаточно, сядьте. Очень красочно. Анита, вы будете комментировать сказанное?

Анита поднесла к глазам платок и молча кивнула. Директор выставил палец, призывая к тишине, и тишина наступила. Конечно, не полная: чавкал Трикстер, хрипло вздыхал Аромат Пирогов, дышали близнецы. Когда Анита совладала с чувствами и поборола гнев, она подняла руку и робко попросила:

– Господин директор, можно еще раз представить мистера О'Шипки? Я очень хочу.

Директор встопорщился:

– Да! Конечно, да! Прошу вас! Окажите такую любезность!

Анита, улыбаясь сквозь непросохшие слезы, встала.

– Мистер О'Шипки – молодой симпатичный мужчина, ему около тридцати лет. Может быть, сорок. Он чуть выше среднего роста, хорошо сложен и прекрасно развит. Черты его лица могут показаться невзрачными, однако скромная внешность не в силах скрыть железную волю, которая, как мне кажется, способна толкнуть его на многие добрые поступки. У него очаровательная рыжая шевелюра – немного поредевшая, но пусть. Трогательные веснушки, если это не грим. Волшебные зеленые глаза, и рот, как у семнадцатилетнего трубадура. Мистер О'Шипки, вы очень милый и симпатичный человек. Честное слово. И вы мне очень и очень нравитесь.

– Браво! – загремел директор, перекрывая аплодисменты, и даже Трикстер хлопал, напустив на себя обманчиво добродушный вид. – Это рост, господа! Это действительный рост! Увы сомневавшимся!

– Увы! Увы! – подхватили сомневавшиеся. – Увы нам!…