Читать книгу "Лента Mru"

Глава шестнадцатая,
в которой директор говорит о Нарциссе

Мистера Шаттена-младшего снесли в холодильную камеру, где его ждал Трикстер, уже успевший покрыться инеем. Нести поручили шахматистам, как самым дюжим; остальные последовали за ними. Ядрошников наотрез отказался начинать свою лекцию без дуэлянтов, но никто не хотел сидеть сложа руки и ждать их: это грозило новой вспышкой расследования.

Холодильная камера стояла в бойлерной.

– Кто-то взламывал дверь, – хмуро отметил директор, отпирая замок.

Все промолчали.

– Заносите, – пригласил Ядрошников и посторонился. – Осторожнее! Как вы идете, господа, перестаньте скакать.

– Должны! Посмотрите на пол, господин директор, – подобострастно шепнули Цалокупин и Холокусов.

– Зачем? – тот строго взглянул себе под ноги, не понимая. Потом ударил себя по лбу: – Шахматы!

Действительно: кафельный пол был выложен черной и белой плиткой, которая и послужила причиной странного передвижения Ахилла и Аромата Пирогова. Тяжесть мертвого тела им нисколько не препятствовала, и шахматисты перепрыгивали с поля на поле, ходя то конем, то ферзем.

– Они даже не замечают, – раздраженно пробормотал Ядрошников. – Аккуратнее, судари, здесь скользко!

Ответом ему был бодрый стук ортопедического ботинка. Аромат Пирогов, державший ноги покойника, подбросил их, изловчился прижать бородой к груди и лапами взялся за ручку холодильника. Покуда мистера Шаттена размещали со всеми удобствами, директор настороженно осматривал приборы.

– Все цело, – пробормотал он с некоторым облегчением. И подозрительно посмотрел на О'Шипки. Агент стоял в дверях, выказывая полное безразличие к происходящему. Ядрошников погрозил ему пальцем.

– То есть? – жидкие брови О'Шипки взлетели.

– То и есть, – значительно молвил директор. – Сами знаете.

Тот фыркнул и ничего не сказал.

…Обратный путь показался еще печальнее. Брели еле-еле; в трубах и стенах гудел ветер, стекла дрожали, а призраки, не показываясь на глаза, причитали на все лады; поскрипывали латы, расплывались портреты и фрески. Под потолком били крыльями, пахло мышами и шампиньонами.

– Что расположено в верхних этажах, господин директор? – нарушил молчание О'Шипки, ступавший след в след.

– Нежилые помещения, – рассеянно ответил Ядрошников и сделал остановку, чтобы отдышаться. Мимо, не глядя на них, проследовали Мамми с Анитой, потом процокали близнецы, прошуршал кафтаном Ахилл, прокрался Аромат. – Замок может принять гораздо больше гостей. Я рассчитывал, что со временем он заполнится снизу доверху, но…

– Но?

– Но вижу теперь, что этого не будет, – закончил директор и возобновил подъем.

О'Шипки задрал голову, созерцая верхние пролеты, тонувшие в темноте. О том, что расположено наверху, он знал не хуже директора, ибо успел все проверить во время ночного путешествия: так оно и было – долгие ряды мертвых комнат, бесполезные числовые ряды номеров.

В конференц-зале их поджидал осиротевший круг, в центре которого проступало плохо затертое кровавое пятно.

– Рассаживайтесь, господа, – пригласил Ядрошников, стараясь не смотреть вниз. – Занимайте ваши места.

Стулья заскрипели; место Шаттена, разумеется, осталось свободным. Директор поджал губы, встал и собственноручно выдворил стул за пределы притихшего круга.

– Уберите же, наконец, шахматы, джентльмены.

В его голосе было нечто, сумевшее проникнуть даже под холщовую рубаху Пирогова. Аромат пожевал губами, рассматривая директора из-под диких бровей. Ахилл развел руками и послушно закрыл походную коробочку. Пальцы Пирогова, лишившись дела, немедленно заструились по холстине, губы двигались.

– Он обирает себя, – прошептала Анита, невольно прижалась к О'Шипки и тут же отпрянула при мысли, что, может быть, доверилась убийце.

– Не пугайся, – улыбнулся тот. – Лучше приходи сегодня, обещаю быть.

Мамми расстегнула сумочку и полезла внутрь; все было решили, что за вязаньем, но нет, она достала блокнот и приготовилась записывать. Близнецы сидели смирно, накручивая на пальцы бахрому с пончо.

– Спасибо, – Ядрошников чуть поклонился, и благодарность прозвучала вполне искренне. – Прошу внимания, дамы и господа. Мы продолжаем наш курс. Позвольте предложить вам немного теории, поскольку практики, я полагаю, на сегодня достаточно. Я уже говорил, что собираюсь потолковать о Нарциссе. Поднимите, пожалуйста руки те, в чьих мирах эта фигура имеет либо мифологическое, либо реальное историческое представительство.

То, что поднялось в ответ, не походило на лес, но участие приняли все, и даже Пирогов, который с неожиданной произвольностью отбирал для себя внешние стимулы, тоже вскинул свою ручищу, в очередной раз обнажая татуировки.

– Хорошо, благодарю, – директор знаком разрешил опустить руки. – Такая универсальная представленность сама по себе могла бы послужить достойной темой для научного сообщения. Мы, однако, не станем сегодня касаться этого удивительного парадокса, и остановимся лишь на самой фигуре Нарцисса. Его история достаточно известна, но я позволю себе вкратце ее напомнить…

– Можно вопрос, господин Ядрошников? – осведомилась Мамми и, не дожидаясь позволения, продолжила: – Почему Нарцисс? Почему именно он должен быть предметом наших занятий?

– Пытливая Мамми, ваш интерес не ко времени, – директор деликатно кашлянул. – Все, что я могу сделать в эту секунду – заверить вас в абсолютной необходимости данной фигуры для Роста, который предусмотрен условиями нашего Центра. Но обсуждать эту необходимость еще рано. Любопытствующим придется потерпеть. Вы удовлетворены моим ответом?

– Что же мне остается? – Мамми пожала плечами. – Рассказывайте дальше, господин специалист. Простите, что перебила.

Ядрошников, не распознав сарказма, важно прикрыл глаза, но сразу же погрустнел, ибо тема, если судить по его тону, причиняла ему какое-то невысказанное страдание.

– Итак, господа, Нарцисс. В классическом понимании он известен как герой из мифологического наследия, которое оставили после себя обитатели так называемой Древней Греции. Источники сообщают, что он родился от речного бога Кефисса и нимфы Ларионы. Вероятно, сей ребенок с малолетства возбуждал в своих родителях смутное беспокойство, поскольку они сочли за благо воспользоваться услугами одного прорицателя по имени Тиресий, сына Харикло. Тот, стоило ему взглянуть на прекрасного отрока (а отрок был прекрасен, хотя у меня нет оснований утверждать это с уверенностью) – так вот, едва он взглянул на него, как сразу сказал, что тот доживет до глубоких седин (а качество этой долгой жизни Тиресия, как видно по умолчанию, не заботило), но так произойдет лишь в случае, если будет соблюдено одно условие. И он строго-настрого запретил Нарциссу видеть собственное – нарциссово, не Тиресия – лицо. Условие не показалось сложным, благо зеркала в тех местах были редкостью, если вообще водились, и Нарцисс рос, не ведая горя – как, впрочем, и особого счастья, так как отличался исключительной черствостью и никого не любил. Его не прельщали девы; сатиры тщетно домогались его прелестей, и сам он не питал никакой склонности ни к многочисленным лубочным пастушкам, ни к их златорунным питомцам. Он предавался беспечным юношеским забавам, не зная себя и ни от кого не таясь, что привело к большой беде: в него влюбилась богиня Эхо. Нарцисс ответил на ее чувство полнейшим безразличием. Богиня страдала и таяла на глазах у возмущенной родни; прошло какое-то время, и от нее остался только голос. Толпа ее родственников и особенно – родственниц, чья злоба диктовалась не столько участью несчастной Эхо, сколько пресловутым равнодушием Нарцисса – потребовала от верховных богов суровой кары. Просьбу этой оравы встретили с пониманием. Немезида, каравшая не по долгу, но от души, околдовала Нарцисса и заставила его влюбиться в собственное отражение. Однажды Нарцисс возвращался с охоты и задержался у небольшого пруда. Его мучила жажда. Но стоило ему познакомиться с отражением, как он забыл про все на свете, и даже пить не стал; он совершенно оцепенел и не мог оторваться от собственной персоны. Вокруг него кипела жизнь; там и тут орудовали разнообразные боги – а их было много, взять хотя бы ту же Немезиду, которая одна имела тьму-тьмущую родственников. Например, ее почтенная матушка, Никта, будучи рожденной от Хаоса, имела в братьях и сестрах Эреба, Эфира, Гемеру; не удовольствовавшись Немезидой, она породила Танатоса, Гипноса, Мома, Эриду, Гесперид и мойр… И все это воинство кружилось и пело вокруг застывшего Нарцисса, творя великие диковины, но он ничего не видел, кроме себя. И умер без еды и питья, не в силах отвлечься на подобные пустяки и не зная ни Зевса, ни Аполлона; не сознавая присутствия, помимо прочих, Афины, Амура, Посейдона и многих, многих других. Он тихо угас, произведя потом из праха одноименный цветок. Такова легенда. О чем же, скажите на милость, в ней сообщается? Каков ее тайный смысл?

Холокусов, увлекая за собой Цалокупина, стал подниматься. Близнецы обожали пофилософствовать и даже забыли на миг об угрозе скорого истребления.

– Мы думаем, что дело в устойчиво рецидивирующем симулякре. Нарцисс был захвачен некой ослепительной мыслью, которая была связана с отражением и постоянно ускользала, тогда как он пытался ее удержать…

Спорить с близнецами было невозможно. Они с ходу брали так широко и абстрактно, что всякая конкретика теряла смысл. Иголка разума терялась в стогу метафизики и теософии, поэтому Ядрошников нетерпеливо замахал руками:

– Обождите, господа – куда вас понесло? Дался вам этот симулякр, будь он неладен. Его выдумали праздные лодыри, которым попросту лень хорошенько обдумать события. Гораздо легче ввести в обиход мимолетную тень как правомочную философскую единицу. Стыдитесь! Для того и мозги с языком, чтоб за тенями гоняться – думать надо, а не страдать… бог знает, чем. Я говорил совершенно о другом. В легенде содержится грандиозный намек, своего рода грозное предупреждение, которому так и не вняло человечество, спокойно отправившееся по стопам завороженного Нарцисса. На меньшее легенды не согласны – иначе зачем их слагать?

В наступившей тишине вздохнула Мамми.

– Тогда мы не знаем, – понуро признался Холокусов.

– Не знаете? – повторил Ядрошников, качая головой. – Не знаете… Кто-нибудь знает?

Ответа не последовало.

– Тогда пусть это будет вашим домашним заданием, – печально сказал директор. – Нарциссизм как единственное доступное средство познания – пусть этот заголовок будет вам подсказкой. Желающим могу порекомендовать соответствующий пруд. Он сооружен невдалеке от Центра, в парке. Если погода изменит гнев на милость, вы можете сходить и полюбоваться. Это полезное упражнение. После него у многих раскрываются глаза.

– Я боюсь, – возразила Анита, глаза у которой и без пруда расширились сверх всяких приличий.

– А вы не бойтесь. Давайте сюда ваш сон, господа близнецы. Или, может быть, присутствующие устали?

– Нет-нет! – быстро сказал Ахилл, пихая Пирогова. – Нам очень интересно.

– Лучше уж заниматься, чем дрожать в этих стенах и ждать своей очереди, – проворчала Мамми, и по глазам героического Ахилла было видно, что она попала в самую точку.

Ядрошников умиротворенно снял очки и начал их протирать. «Дежа вю», – прошептала Анита, которая, видимо, вспомнила, как он делал то же самое совсем недавно, когда все еще было хорошо и покойно.

– Господин Холокусов, господин Цалокупин, – объявил директор в манере циркового распорядителя. – Поделитесь с группой вашим сновидением. Без толкования снов не обходится ни одна серьезная психологическая теория. Не обойтись и нам, предназначенным к Росту. Не стесняйтесь. Группа сочувствует вам и заранее готова к любым откровениям.

Группа откашлялась, зашелестела, но возражений не последовало.

Глава семнадцатая,
в которой директор восторгается неуместными снами

Цалокупин облегченно вздохнул, а Холокусов откашлялся.

– Мы записали его на бумажку, – сообщил один из них с конюшенным простодушием. – По горячим следам. Это был очень насыщенный, богатый сон, и мы подвергли его литературной обработке, чтобы придать ему хоть какую-то связность.

Ядрошников милостиво улыбнулся.

– Прочтите.

– В этом сне мы повара, – предупредил Цалокупин, краснея от волнения. «Не дергайся, – прошипел Холокусов. – Крапивница, того и гляди, переползет на меня». – Мы – кондитеры. Мы препарируем искусство. Наша гильдия играет в бисер и мечет его перед свиньями, придавая идее человечества кондитерское выражение. Мы берем художественные тексты и переводим в цифровой код индивидуальные закономерности стиля, образы, сюжеты, синтагмы и парадигмы. Примерно так же мы поступаем с музыкой, живописью и прочим творчеством. После цветного графического решения повара переводят оригинал в пищевую форму. Есть вкусовые версии Толстого, «Апассионаты», «Пира» того, «Пира» другого… Мотивы и темы находят воплощение в материи, перетекают одни в другие. Толстой остается Толстым, просто у нас он – торт. Мы обслуживаем многие ведомства. Выпущен чай «Славься!», широко представлена продукция карательного назначения. И наоборот: простая материя решается в искусстве – симфония помойного ведра, когда цифруются компоненты мусора, молекулярная решетка сплава, слизь… Короче говоря, великую вещь можно выразить в музыке, а можно и в колбасе, она неизменна и вечна, а форма – это Майя, обман. Важна, как учил философ, лишь неуловимая и неопределимая воля, сама себе выращивающая форму…

– Постойте, постойте, – нахмурилась Мамми. – Это уже сон? Вы уже читаете вашу бумажку?

– Нет, – досадливо сказал Холокусов, – это просто вступление, тут нечего еще читать, это чтобы было понятнее…

– Мы уже начинаем, – примирительно вступился за него Цалокупин. – Ты закончил, брат? Хорошо, теперь слушайте.

Близнецы разгладили листок и, разместив его на коленях, принялись хором читать:

– Нам снился аттракцион под названием «Миксер». И правильно – это была карусель, настоящая центрифуга. Синтез наполнял всю нашу жизнь, да он и был самой жизнью, а жизнь была синтезом, но здесь его довели до логического конца. Раньше при королевских дворах состояли шуты, безвозбранно издевавшиеся над государственными людьми и порядками. Теперь же короли есть, а шутов нет – вернее, они размножились и перетекли в масс-медиа, в индустрию развлечений, и «миксер» был всего лишь мелкой частностью. Гуляки и зеваки рассаживались по клетушкам, включался мотор, и – куча мала, винегрет, пародия на синтетические идеи. Настолько тонкая, что не к чему придраться, надуманные аналогии, натянутые параллели. Веселье бушевало на глубинном, нуклеиновом уровне, превращаясь в безумное исступление, лишенное цели и смысла. В карусельном моторе засел невыспавшийся, злобный дискобол, бормотавший: ну-ка, ну-ка… Ему все осточертело, он раскручивал нас, мечтая о рваных цепях и сломанных каркасах. Рисуя мысленно, как разметает нас по городам и селам… как мы, поперхнувшись центробежной силой, разлетимся по Парку Культуры… Возможно, мы выпили слишком много пива. Обметав харчами стежки-дорожки, мы двинулись, горланя песни, к выходу. У нас все перемешалось – лица, глаза, щеки, губы, носы, мы поменялись ими, и так себе вышагивали. Люди разбегались: части наших тел расселись по разным местам, как пришлось – допуск туда-сюда, плюс-минус сантиметр. Губы – к уху, брови – разойтись! Руки вывихнуты, зубы шатаются. На нас были белые рубашки. Мы размахивали руками, как те самые молодые люди из будущего, что воображались в нашумевшем «Постскриптуме» к русскому изданию «Лолиты», Палермо, 1965 год. Мой брат купил хычин и перемазался. Мы встретили девицу, в которой каждому приглянулось свое, свое каждому и досталось – одному руки, второму – ноги, третий (нас было не двое братьев, но много, много больше) обсасывал голову, четвертый седлал, помирая от смеха, расплющенное седалище. Так что нас, конечно, повязали за мелкое хулиганство, а за девицу – в особенности. Скрутили, доставили в управу, где долго читали нотации и выговаривали, стыдили, тыкали носами в кодексы и заповеди, молили вспомнить о заслугах и героическом прошлом, приплетали трудовую вахту и синтез прекрасного, грозили Шопеном и показывали плетку-семихвостку. Отважный и наглый брат, кривя украденные с моего лица губы, возразил, что за разбор девицы хрен нам будет Шопен, фиг плетка – чижик-пыжик, не больше, и то по судам затаскаем, напишем в газеты, в Гаагу, в Страсбург… Вообще, суббота есть суббота, все трудящиеся отдыхают, все учащиеся набираются сил и тешат кипучую кровь. Да заберите ее кости, великое дело, ей даже понравилось. Девицу отволокли в правилку, а я послал ей вдогонку воздушный поцелуй, коснувшись губами брата ладошки брата. Девица сквернословила и плевалась, она была пьяна, как винная лавка, и все обошлось. С нас содрали по двадцать тугриков комиссионных и вытолкали в казенный сортир, чтоб привели себя в порядок. Мы проблевались и умылись, почистились щетками. Слившись в объятиях, восстановили статус кво; брат не блевал и теперь ругал меня за то, что я выпачкал его рот. Я оправдывался и говорил, что тщательно его вымыл и даже прополоскал, но он продолжал ругаться, утверждая, что из пасти у него теперь несет, словно из выгребной ямы, и черта с два он теперь пойдет со мной на метаморфоз, пусть даже и случайно-карусельный, и всем в Академии расскажет, какой я отброс и помоечник. Начавши с шутки, мы едва не повздорили всерьез, но тут вошел дежурный и вытолкал нас на улицу. Там, под властью погожего дня, мы расслабились, и ссора затихла. Как же мы были молоды!…

Близнецы остановились так резко, что некоторым показалось будто они чем-то подавились, последовав примеру покойного Трикстера.

– Что же было дальше? – благожелательно осведомился директор.

– Утро, – лаконично сказал Холокусов. Его ответ прозвучал очень грустно.

– Синтез не получился, – терпеливо объяснил Цалокупин. – Мы пробудились и обнаружили себя такими, как были – соединенными тяжом, но разве эта спайка та, в которой мы нуждаемся? Во сне нам было так замечательно. Мы были всем, и все было нами…

– Между прочим, – неожиданно встрепенулся директор, – сей сон как нельзя лучше продолжает мою собственную коротенькую лекцию. Нарцисс и синтез – какое богатое сочетание! – Он причмокнул. – Ручаюсь вам, господа, хотя и не берусь объяснить, что разгадка здешних убийств кроется в этих двух словах. Боюсь, однако, что тот, кто их совершил, имеет над прочими решающее преимущество. Ибо только один из нас знает – да, теперь мне это совершенно понятно – знает, что делает, и самое главное – делает, что знает. Он знает смысл, или чует его – неважно, существенно лишь то, что он следует единственным правильным курсом. Благодарю вас, – Ядрошников, обращаясь к близнецам, искренне прижал руки к сердцу. – Вы сделали нам щедрый подарок. Ваш сон – одно из тех чудесных совпадений, которым не перестаешь удивляться. Ведь надо же, чтоб именно сегодня, после меня!…

– Хотелось бы услышать детальный анализ, – напомнила Мамми, ревниво поглядывавшая на близнецов.

– Как? А зачем вам анализ? Он вам не нужен, Мамми, – рассмеялся директор. – Он вам не нужен, если вы убийца, так как в этом случае вам все ясно и без анализа. Если же убийца не вы, то анализ вам ничем не поможет…

– Что вы такое говорите, господин директор! – На Аниту было больно смотреть: растрепанная, с естественными тенями, натурально бледная. – Вы намекаете… Но вот же и мистер О'Шипки считает, что убийства закончились… – Однако по ее тону чувствовалась, что она сама себе не верит.

О'Шипки, который словно дожидался, когда назовут его имя, лениво встал и пошел к дверям, бесцеремонно толкнув на ходу Пирогова. Пешка сместилась, и партия приобрела иную направленность.

– Куда вы уходите? – окликнул его Ядрошников. Его лицо стало мокрым от внезапного напряжения. – Занятие еще не окончено!

– Пошел ты… – бросил тот, не оглядываясь. – С меня довольно, – пробормотал он уже себе под нос. – Занятия отменяются. Посмотрим, чья возьмет…

Глава восемнадцатая,
в которой мистер О'Шипки знакомится с обелиском

Он снова прождал напрасно: уже давно миновала полночь, и в галереях царило непривычное оживление – конечно, если это слово уместно там, где приходится говорить о разгулявшейся нечисти. Плесканье крыл, шаги и цокот, протяжные вздохи и пронзительные крики; унылая кладбищенская какофония, заставившая О'Шипки натянуть одеяло на голову. Аниты не было. Он лежал и раздумывал над ее странным поведением, ибо с их первого утра прошло два дня, но Анита успела разительно измениться. Она стремительно выцвела и поблекла, все больше походя на пепельную тень; многообещающий интерес, который она совсем недавно проявила к мистеру О'Шипки, сошел на нет, сменившись уже неприличной печалью об усопших; О'Шипки не удивился бы видеть в ней страх, который, конечно, расцвел и умножился, питаясь от пепла с золой, однако печаль преобладала, и он не понимал ее причин, так как тесные узы не связывали с ней ни Трикстера, ни Шаттена; что же тогда – природное сочувствие? добродетельная скорбь? Анита не казалась особенно добродетельной: он вспомнил колено, халатик, свободную беседу, не стесненную условностями. Противоречивая, сложная фигура. Он даже задремал, изнуренный; какое-то время ему снилось, что он выпивает с Трикстером, рядившимся в личины давно забытых школьных товарищей.

Сон был недолог и рван; едва он закончился, как подоспели новые мысли, которые сразу прицепились к найденному пузырьку. Не иначе, как в этом был знак, уведомление в контроле над ситуацией, как пишут тертые Стюарт и Эденборо. Прихода О'Шипки ждали, его хотели о чем-то предупредить, от чего-то предостеречь, возможно – направить по ложному следу… но нет, усмехнулся агент, похлопывая себя по карману, это бессмысленно, ему ли не знать своих пузырьков, сказал он себе снова. Директор! Да, весьма вероятно, что здесь замешан директор. Их было трое в бойлерной, Шаттена больше нет, остается Ядрошников. Ему было известно об интересе, который О'Шипки проявил к бойлерной. И если он предвидел ночную вылазку, то… не было ли каких-то других намеков? Сигналов? Пруд! Разумеется, пруд!…

О'Шипки резко сел в постели. Сон выветрился, в голове прояснилось. Пруд был упомянут неспроста. Его направляют, его ведут, но, собственно говоря, чего иного он ждал? Директор заведует Центром и организует Рост так, как считает нужным. И если следующим номером его разрушительной программы поставлен пруд, то надо вылезти из-под одеяла, одеться потеплее и посетить это примечательное место.

Он спрыгнул с ложа и подошел к окну. Буря стихла; луна висела, словно адский магнит, напитывающий сонное царство смертью. Клочковатые облака проползали, как сытые черные хищники. Декоративное кладбище молчало, и О'Шипки померещились разверстые могилы, чьи обитатели совершали ночной моцион, собравшись в замке. Нет, это только тени; кусты дрожат, сливаясь с воздухом, везде – вероятно, в тех же декоративных целях – разбросаны лопаты и ощипанные венки. Чуть дальше – что это? Он присмотрелся, стараясь разобраться в отдаленном обелиске, которого прежде не замечал. Похоже на памятник. Может быть, это дань уважения Абрахаму Маслоу? «Вполне возможно», – пробормотал О'Шипки, впиваясь взглядом в обелиск, а пальцами – в зачаточный подоконник.

Прежде, чем выйти, он надергал из себя волосков и разложил – который под дверь, который под подушку; один же волосок, послюня палец, прилепил к мозаичному пастору, и тот, таким образом, приобрел нечто вроде прута, озаботив ослика. Расставил капканы, наладил растяжки: за мерзавцем, который здесь орудует, нужен глаз да глаз. Пускай директор пеняет на себя, если сунется. Оглядев помещение и оставшись довольным принятыми мерами, О'Шипки вышел в коридор и быстро направился к лестнице. На сей раз он пренебрег бойлерной, хотя его подмывало заглянуть и проверить взрывоопасные котлы. Входная дверь была заперта на огромную щеколду; ее, как видно, сочли достаточно надежной, чтобы не запираться на ключ, хотя О'Шипки уже бряцал отмычками по старой привычке и даже разочаровался, когда без особых трудов очутился снаружи.

Было холодно, гораздо холоднее, чем в ночь их прибытия. Остров жил полусонной жизнью, дыша в тысячу глоток; диковинные во мраке птицы, похожие на фламинго, мирно спали, упрятав голову под крыло. Чавкали пеликаны, надумавшие перекусить под луну припасенной плотвой; шуршали ежи и ехидны, кричала выпь, ухал филин. Далеким воем обозначился одинокий волк, возмечтавший о пленительном бешенстве и колдовской трансформации. Луна послала ему обнадеживающий луч. Запели, славя поздний час, жабы. О'Шипки опустился на колени и приложил ухо к земле, слушая остров. Одновременно он считал удары своего сердца и погружался в темные омуты подсознания, доступ к которым, если верить недавним словам Цалокупина и Холокусова, был ограниченным, но синтез требовал жертв и усилий, расти так расти, и О'Шипки слушал, ловя одному ему понятные созвучия. Нет, ничто не шевельнулось в его душе. Остров был чужд ему, чего не скажешь о замке, который, если прижаться к нему плотнее, чуть слышно подрагивал в такт учащенному пульсу.

«Меньше будет проблем», – непонятно подумал О'Шипки. Он выпрямился, отряхнулся и пошел в сторону пруда, однако на полпути свернул, решив сначала осмотреть обелиск.

Кладбище пахло грибами, и легкий туман, охлаждавший расколотые древние плиты, казался на два градуса теплее обычного воздуха. О'Шипки глубоко вздохнул, чтобы наполниться бодрящей водной взвесью. Он задержался возле какой-то могилы, разгреб носком наросший мох, но так и не смог разобрать написанного. Высеченным словам уже исполнилась не одна сотня лет; необычный по форме бронзовый крест покосился и зацвел больной зеленью. Для верности О'Шипки пнул еще: поползли жучки, двинулись строем многообещающие личинки, мелькнула ящерка, квакнуло земноводное эхо. Поняв, что толку не будет, О'Шипки оставил могилу в покое и продолжил путь. К склепам, которые, декоративного правдоподобия ради, сровнялись с землей, переусердствовав в древности и обратившись в стариковские холмы, он даже не прикоснулся. Наконец, он остановился перед обелиском. Теперь было видно, что тот испещрен какими-то письменами; О'Шипки отвел плющ, протер поверхность рукавом и, не довольствуясь лунным светом, зажег фонарь. Буквы сложились в строчки, их было десять:

 
На дворе трубит рожок:
Где ты сам? Скажи, дружок!
Вот чудовище страшенное,
Вот бабища здоровенная,
Вот два брата-близнеца,
Вот похожий на отца.
Там подруга, тут герой,
Шут гороховый с дырой
По пятам крадется тень —
Все на месте, добрый день!
 

О'Шипки припал к обелиску, выискивая продолжение, но без результата; напрасно он колупал ногтем памятную твердь и зря рассматривал подножие: пусто.

Тогда он вынул записную книжку и списал в нее текст

– Чего тебе не спится? – буркнул он, обращаясь к внезапному ворону.

Ворон промолчал и только наклонил голову. В железном клюве белела хрупкая косточка.

– Мощами сыт не будешь, – заметил О'Шипки и поглядел в сторону пруда. Внимательный ворон посмотрел туда же.

О'Шипки приподнял шляпу и, ничего не прибавляя, направился к воде.

Пруд оказался естественным водоемом идеально округлой формы. Вокруг него разрослась осока; чернели камыши, под ногами хлюпала грязь. Не зная, как к нему подступиться, О'Шипки двинулся против часовой стрелки и шел, пока не наткнулся на мостки. Он наподдал забытую кем-то мыльницу, дошел до края и медленно опустился на колени. Ближайшая выпь одобрительно охнула; луна, ненадолго прикрывшаяся облачком, явилась вновь, даруя созерцателю возможность досконального самопознания. О'Шипки снял шляпу и подмигнул отражению. Собственное лицо показалось ему немного странным, но он никак не мог сообразить, что с ним не так. «Наверно, возмужал», – решил О'Шипки, трогая воду пальцем. Он угодил в самый кончик зеркального носа; пошли круги. Лицо в пруду мгновенно уподобилось мишени, а неизбежная расплывчатость очертаний напомнила другие лица, которые там, на ином плане бытия, тоже расплывались и растворялись, когда О'Шипки спускал курок. Лицо дрожало. О'Шипки не видел в нем ничего, что могло бы околдовать его достаточно, чтобы отвлечь от реальности. «Все под контролем!» – и он погрозил отражению, после чего беспрепятственно отвел взор от пруда и демонстративно огляделся: все так же мигали звезды, все так же высилась колючая громада замка. О'Шипки подождал еще, но совершенный покой утвердил его в мысли, что мстительная Немезида не питает на его счет никаких планов.

Пруд надоел ему; О'Шипки встал и презрительно плюнул в отдалившееся лицо. Домашнее задание было выполнено. В его голове, как в шахматной партии, множились гипотетические ходы; основные фигуры, приседая церемонно и стыдливо, плели рокировки. Он словно нащупывал узкую, коварную тропинку, держа свой путь через топи и зыби, через нивы и пашни, по каньонам и оврагам, по горам и по долам. При внешней бесполезности ночной экскурсии в нем укрепилась неотступная уверенность в правильности курса. Не все было ясно – и пусть, ерунда, судьба благоприятствует, когда чуть слышный шелестящий голос, плывущий из колодца души, нашептывает одобрительные слова.

Он растопырил пальцы, с минуту смотрел на них, потом загнул два.

– Директор! – строго и громко повторил О'Шипки свою уверенную, давно созревшую и перезрелую догадку, обращаясь к острову, замку и морю. Он показал кулак башням и быстро зашагал тем же путем, которым явился.

…В номере устроили полный разгром. Повыдергивали волоски, над отдельными надругавшись; свалили медведя, разбили пастора, переломили рога, осквернили графин. Содержимое чемодана было разбросано по комнате, постель разорена, электрический провод – перекушен. О'Шипки, который и сам не раз устраивал подобные Неприятности, только потерся спиной о косяк. Его пугали, ему делали предупреждение. Какое убожество. Его захотели расшевелить.

– Но это лишнее, – улыбнулся О'Шипки, глядя на куртизанку. Ее цветущий вид назидательно подчеркивал бессмысленность и суетность пасторских хлопот, за которые тот законным образом поплатился. – Я шевелюсь, господин Ядрошников. Я уже шевелюсь. И недалек тот час, когда вы пожалеете об этом, – он глумливо захохотал, – шевелении.