Читать книгу "Лента Mru"

Глава четвертая,
в которой дела идут в гору

Прощание с лайнером затянулось, десять минут ушли на ругательства и проклятья. Наконец, путешественники ступили на трап, по которому, как им мнилось, они совсем недавно поднимались на борт. На сей раз О'Шипки пропустил Шаттена первым, ликуя по случаю собственной мрачной правоты.

– Но есть-то уже не хочется, – пытался оправдаться Шаттен-младший.

– Так вкусно все было! Так вкусно! – рычал О'Шипки, подталкивая его в спину.

Лайнер превратился в черную глыбу, огни погасли.

Ветер выл и раскачивал Шаттена и О'Шипки; чуть позже они утверждали, будто слышали в вое стихии слова «штормовое предупреждение».

Чемоданы оттягивали им руки; пледы, плащи и шарфы развевались, как клетчатые флаги. Берег был смутен, виднелся лишь готический замок, продолжавший отвесную прибрежную скалу и горевший внутренним лунным огнем: Центр Роста.

– Где же встречающие? – раздраженно спросил у ночи О'Шипки.

– Может быть, этого требует наш Рост, – предположил Шаттен, волоча по камням чемоданы.

– Что за нелепица? Чего он требует?

– Самостоятельного подъема… по крутой лестнице… к своему центру… – пропыхтел Шаттен, но эта речь была немедленно опровергнута:

– Постойте, уважаемые! Ни шагу дальше, вы сорветесь в пропасть.

Их ослепил фонарь, который держал огромный человек в резиновом дождевике. О'Шипки сперва показалось, что это Густодрин, который каким-то чудом перенесся из харчевни на остров.

Взбудораженный дождевик миновал гостей и начал размахивать фонарем. Одновременно он кричал, обращаясь к лайнеру:

– Эй, на шхуне! Подождите, не уплывайте! Задержитесь, останьтесь! Приближается буря! Если вы уплывете, то мы окажемся отрезанными от мира! Нас занесет снегом и зальет дождем!

Однако лайнер, обнаруживая судохарактерное злорадство, разразился прощальным гудком, которого так и не дождались его пассажиры, и начал медленно отходить от острова.

– Стойте! – человек в дождевике неуклюже запрыгал по камням. – Остановитесь! Вы покидаете нас на произвол судьбы! Мы не можем связаться с материком!

Судно, продолжая удаляться, издевательски трубило. В каютах зажглись огни, до слуха путешественников донеслась легкая танцевальная музыка. Взвилась шутиха; в небе зашипели праздничные колеса Иезекииля.

– Телефон не работает… Почтовые голуби околели… – убивался человек с фонарем. – А радио – пережиток прошлого, у нас его нет…

Гости острова успели замерзнуть. О'Шипки охаживал себя по бокам, а Шаттен приплясывал, кутаясь в шарф.

– Не слышат, – произнес дождевик убитым голосом и опустил фонарь.

– Может быть, вы соизволите обратить внимание на двух продрогших и голодных странников? – ядовито осведомился Шаттен, и встречающий, бросив последний взгляд на вероломный лайнер, открыл им свое лицо. Он сдвинул капюшон и оказался очень полным и бледным пожилым господином со взглядом пронзительным и в то же время наивно детским. Толстяк был похож на состарившегося ребенка, проспавшего свою зрелость и проснувшегося в недоумении. Можно было заподозрить, что с детства он так и остался весь в складочках, которые взрослели и старели с ним вместе, превращаясь в валики, брыла, отложения и накопления.

Господин неуклюже кивнул и сразу сделал визгливое замечание:

– Выдержка, господа! Вам не хватает выдержки. Но здесь вы ее наберетесь… Моя фамилия Ядрошников, к вашим услугам, я буду для вас научным и художественным руководителем.

– Вы врач? – уточнил О'Шипки. – Или только психолог?

– Я больше, чем врач, – с достоинством ответил ему Ядрошников. – Обычный врач не смог бы годами держать этот Центр, являясь его бессменным администратором и, не побоюсь этого слова, самой душой.

– Тогда не будьте черствым и проведите нас поскорее в наши комнаты, – попросил Шаттен-младший. – Мы устали и хотим есть. Нас не кормили. Мы подадим жалобу в пароходство…

– Нет! – расцвел Ядрошников. – Вы ее не подадите! Вы вообще больше никогда и ни на кого не будете жаловаться! Вы забыли, куда приплыли. Здесь вас отучат от позорного нытья. Вы научитесь самостоятельно справляться со своими проблемами, править судьбой.

– Все это очень соблазнительно, – возразил мистер О'Шипки, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. – Но не хватит ли предисловий? Ведите нас скорее, все равно, куда, лишь бы отсюда подальше. Этот ветер просто невыносим.

Ядрошников, тяжело ступая, вернулся к лестнице.

– Конечно, джентльмены. Я посвечу вам. Поднимайтесь осторожно, тут недолго свернуть себе шею. И не надейтесь на перила, они очень старые и ветхие. Сплошная экономия, на ремонт ничего не остается. Фонды урезали… письма протеста возвращались нераспечатанными, а на почтовых голубях я обнаружил следы надругательства. Впрочем, внутренняя обстановка Центра не должна вас разочаровать. Моими стараниями…

– Идемте же! – вскричал О'Шипки.

Он топнул ногой, и Ядрошников обиженно замолчал. Вновь прибывшие подхватили чемоданы и начали опасный подъем.

– Неужели нельзя было устроить подъемник! – простонал Шаттен. – Канатную дорогу… фуникулер…

– Они раньше были, – объяснила спина Ядрошникова. Фонарь скакал. – Говорю же вам – наше финансовое положение желает лучшего. Однажды кабина упала… И я решил, что это даже к добру, поскольку Рост несовместим с избалованностью и комфортом. Что это я, – он спохватился. – Не пугайтесь господа, повторяю – внутри очень мило. Мы не аскеты и не связываем Рост с надуманными лишениями. Я просто хочу сказать, что умение, в силу обстоятельств, обходиться без некоторых удобств… способствует…

– Ах! – воскликнул Шаттен-младший. Послышался глухой удар и всплеск. – Жестокие боги! Я уронил чемодан!…

– Способствует… – упрямо пыхтел Ядрошников, карабкаясь по ступеням. – В том числе и такие события… они тоже не напрасны… что – чемодан? Что вам в нем? Вы же не брали с собой фамильные драгоценности…

– Не брал, но в нем белье, бритвенные аксессуары, бумага, директивы Бюро…

– Я выдам вам белье, не расстраивайтесь. И бритву. Здесь многие просят бритву. И не только… Бумага – какая бумага? Для записей? Ничего записывать вам не придется. Что касается директив Бюро, то можете со спокойной совестью ими… выкинуть их из головы.

Шаттен поджал губы и взбирался на кручу очень осторожно, пробуя каждую ступеньку.

– Они же высечены в камне, – заметил О'Шипки не без раздражения. – Что вы там щупаете? Думайте о перилах.

В ту же секунду под его тяжелой стопой что-то щелкнуло, и от ступеньки отломился солидный кусок, так что О'Шипки едва успел перепрыгнуть на следующую. Шаттен шмыгнул носом, не видя нужды в комментариях. О'Шипки пошептал богам в надежде, что одни из них отступятся, тогда как другие, напротив, придут; Ядрошников уверенно поднимался к замку. Взлеты и падения фонаря упорядочились и стали похожи на взмахи кадила.

Шаттен задрал голову, чтобы посмотреть, далеко ли до верха. Ядрошников, взрыкнув, одолел сразу три ступеньки, и в глаза путешественникам посыпалась труха.

– Я все больше чувствую себя угодившим в исправительное учреждение, – О'Шипки сунул кулаки в орбиты и начал тереть. – И вдобавок – обязанным этому борову. Я постараюсь, чтобы он стал постоянным клиентом нашего Агентства.

– Ваша правда, – Шаттен остановился, чтобы перевести дух. – Здесь нужен ревизор. Здешние камни вопиют о ревизии… Не отставайте, мой друг, не то мы останемся без света.

Действительно: Ядрошников был уже далеко, или высоко, кому как нравится. Вдруг он исчез. Шаттен и О'Шипки не заметили, как это произошло: они отвлеклись, привлеченные какими-то смутными лопухами и чертополохом, а когда подняли глаза, то Ядрошникова уже не было, свет померк.

– Сорвался он, что ли? – испуганно спросил Шаттен-младший.

– Исключено, – неуверенно молвил О'Шипки. – Такое невозможно прозевать. Он пролетел бы над гнездами здешних… гагар… или чаек…

– Нет! – сверху слетели радостные слова. Фонарь вернулся и теперь не мигал, но стоял прочно, светя везде и всегда. – Со мной ничего не случилось, я жив и здоров. Я уже наверху! Последнее усилие, джентльмены!

Шаттен-младший снова остановился и вытер пот.

– Эй, О'Шипки! – позвал он напарника. – Вы видели фильм про «последний дюйм»?

– Видел, – отрезал тот, утверждая перед собой сперва первый, а после второй чемодан.

– И как он вам?

– Дрянь. Все фильмы – дерьмо. Нам тискают романы…

– Категорично и смело! – пробормотал восхищенный Шаттен. Он собрался с силами и рванулся к вершине. О'Шипки задержался, проверяя пистолеты и ножи. Все оказалось в порядке, и он, вздохнув надрывно, полез следом.

Ядрошников размахивал уже не фонарем, но веревкой, которая была совершенно не нужна и только мешала. Ее конец, завязанный в увесистый узел, стегнул по лицу Шаттена, едва то возникло над краем обрыва.

– Это страховка, – извинился Ядрошников. – Я всегда ношу с собой всякие полезные предметы. Веревку, чтобы лезть, спички и соль, ножницы, записную книжку…

– Лучше отойдите, – попросил его Шаттен-младший. – Я чуть не сорвался вниз.

– В самом деле? Тогда мне лучше ее убрать, – Ядрошников стал сматывать веревку в толстые петли. Шаттен вскарабкался на площадку и в полном изнеможении присел на камень.

– Недобрая ночь! – говоря так, он, впрочем, казался вполне довольным. Подъем завершился.

– Это еще мягко сказано, – прохрипел О'Шипки, усаживаясь рядом. Он перевел дыхание и раздраженно отряхнул одежду. Ядрошников доброжелательно сиял. Вывалилась полная луна, и путешественники, наконец, рассмотрели его во всех подробностях. Маленькие черные глазки директора внушали подозрения – столь же мучительные, сколь неопределенные. Нижняя челюсть, повинуясь тику, беспрестанно выдвигалась вперед, придавая лицу отвратительное игривое выражение. На правой щеке колосилась багровая бородавка. Дождевик был расстегнут, под ним виднелась будничная одежда: теплый свитер с узором-оленем, кожаный жилет и просторные брезентовые брюки, заправленные в резиновые сапоги. Такой наряд устроил бы простолюдина – рыбака ли, фермера или, на худой конец, егеря, но никак не административное лицо, попечению которого был вверен объект государственного значения. Директор походил на скотника, конюха, на кого угодно, но только не на директора.

Ядрошников почуял неладное и выступил с запоздалым извинением:

– Простите меня за этот наряд, он не соответствует важности момента. Я помню, что встречают по одежке, но…

– Мы проводим вас по уму, – кивнул О'Шипки.

– Очень на это надеюсь, – директор сделал вид, будто не понял сарказма и облегченно вздохнул. – В таком случае, не будем стоять на ветру; ступайте за мной, я покажу вам ваши апартаменты и познакомлю с остальными участниками семинара. Все уже собрались и с нетерпением вас ждут.

– И много там народу? – О'Шипки нахмурился.

– Семь человек, – бодро ответил Ядрошников, запахивая дождевик. – Вас двое, да я – итого десять. Пойдемте же, друзья, время позднее! Завтра у нас куча дел.

Шаттен-младший сделал О'Шипки яростные глаза, встал с камня и двинулся за директором. О'Шипки, поминутно озираясь в поисках опасности, догнал их и пошел быстрым шагом, стараясь не отставать от Ядрошникова. Тот, погруженный в свое, бормотал:

– Десять аватар… собрались в Центре Роста… Они хотели подрасти, решив, что это просто…

– Что, простите? – не расслышал Шаттен.

– А, чепуха, – отмахнулся директор. – Начало считалочки, сущая бессмыслица. Я не знаю, как там дальше. Советую воспользоваться моментом и насладиться прекрасным ландшафтом. Чудесная ночь, право слово!

И он сделал широкий жест, обводя рукой видимую часть острова. Действительно, пейзаж впечатлял. В черных пятнах, разбросанных там и тут, угадывалась экзотическая растительность. Угрюмая зелень была припорошена снегом. Луна освещала острые пики скал и стреловидные шпили замка, который возвышался, словно мрачный и негостеприимный горный король. Большая часть его длинных и узких окон оставалась темной, и только в нижних горел тусклый свет; скрипучий фонарь раскачивался на ветру, высвечивая чугунную дверь. Пахло морем и плесенью; в низких, рваных облаках плескали крылья. Огромный ворон сел на придорожный валун и гортанно крикнул, словно предостерегая идущих от радужных заблуждений. Правее, в низине, белели надгробья.

– Кладбище? – О'Шипки поднял брови. – Центр Роста содержит собственное кладбище?

– Декоративный момент, – возразил Ядрошников. – Оно не настоящее. Но способствует готическим ощущениям, согласны? Мы прикупили могильные плиты… и целые склепы, побираясь там и сям… Мы выбирали обреченные погосты, предназначенные к утилизации. Их все равно запашут, распашут… возможно, посеют хлеба… отчего бы не спасти хоть часть? Зато при Центре возник… – он запнулся, подыскивая слово. – Возник… антураж, благоприятный для медитаций и погружения.

– Богато живете! – заметил Шаттен, который уже почти оправился от одышки. – Держать кладбище… только, чтобы создать философское настроение… И кому-то же надо за ним смотреть. Поди, вам приходится кормить целую свору прислуги?

– Нет, – беззаботно ответил Ядрошников. – Здесь нет никаких слуг. Я же сказал, что нас будет десять человек, и сверх того – ни души. Нам не нужны лакеи, мы не держим дворецкого. Мы все делаем сами, как в коммуне. Стряпаем, стираем, прибираем в саду. Не забывайте, что вы находитесь в Центре Роста. А созидательный труд – известное средство добиться высот или глубин, кому куда хочется…

Слова эти пришлись не по вкусу О'Шипки:

– Стирать? Стряпать? – прорычал он. – Вы хотите сказать, что я должен самолично варить себе овсяную кашу, дрызгаться в тазу и чистить лестницы? Нет уж, увольте!

Ядрошников огорченно вздохнул:

– Прискорбные настроения! Впрочем, поступайте, как знаете. Никто вас не неволит. На такой случай у нас есть Анита и Мамми, с которыми вы скоро познакомитесь. Они обожают уборку и с удовольствием избавят вас от этой тяжкой обязанности.

Обрадованный Шаттен приостановился:

– Женщины? Здесь есть женщины!

Ядрошников иронически прищурился:

– Вас это радует? Советую настроиться лишь на одну… Но если вам понравится Мамми – точнее говоря, если вы ей понравитесь…

Шаттен поскучнел и неприязненно покосился в сторону О'Шипки. Тот не стал его разубеждать:

– Верно, треугольник! И не забудьте, что я ирландец.

– И что это значит? – немедленно встрял Ядрошников.

– Это значит многое, – ответил О'Шипки. – Мне палец в рот не клади.

– Очень надо, – пробормотал Шаттен. – Господин директор, мои силы на исходе. Мне не терпится принять ванну и лечь в постель. Я даже готов пожертвовать ужином.

– Пожертвуете, раз готовы, – директор полез в дождевик и вынул огромный ключ, похожий на те, что вручали победителям мэры поверженных городов. Он вставил его в замочную скважину и приналег всей тушей.

О'Шипки непонимающе следил за его действиями:

– Они что – сидят у вас взаперти?

– Издержки анализа, – развел руками Ядрошников, на миг оторвавшись от ключа. – В них проснулись детские страхи. Они сами попросили меня запереть дверь. Но я не стану их лечить, нет! Мы поступим иначе. Я намерен официально объявить на острове чрезвычайное положение. Судно ушло. Буря усиливается. Мы отрезаны от внешних миров, и никто посторонний не сможет проникнуть в замок. Мы одни на этом острове. Нечего бояться! Нечего запираться!

Он радостно подпрыгнул и в последний раз навалился на ключ. В замке лязгнуло. Дверь, вымахавшая в три человеческих роста, звонко ахнула и отворилась.

Глава пятая,
в которой появляются стихи

Если о самом Центре Роста каждый был волен думать что угодно, то и замок старался не уступить своему расплывчатому наполнению. Со времен основания здание неоднократно перестраивалось, пока не приобрело современный событиям вид. У замка отсутствовали два атрибута, положенных классическим замкам: ров, наполненный гадами и водой, и, соответственно, подъемный мост. Проектировщики были против, крича, что уж замок – так замок, но сотрудники Центра, желавшие облегчить себе доступ в рабочие помещения, настояли на своем. Зато во всем прочем замок являл собой солидное, добротное сооружение. Казалось, что сами его камни прекрасно знали обо всех отличительных признаках замка, и готическая громадина вытянула из многомирного бытия все мыслимые соки. Она предъявила мирозданию счет, и мироздание безропотно заплатило. А замку полагалось многое, и все это в нем содержалось, и было представлено, и явлено, и вознесено к суровым небесам, а также выдолблено, вырыто, пристроено и расписано. Здесь были статуи, застенчивые и серьезные – слепые, как Гомер, их современник и дальний родственник по миру прекрасных форм и капризных муз, разве что без десантного камуфляжа и при ногах. В паучьих углах, облюбованных летучими мышами и собаками, прятались рыцари, закованные в тусклые латы. Эти доспехи угнетали настроение, заставляя судить да рядить, а в итоге – гадать в бесплодных попытках докопаться до их нынешней начинки; никто не сомневался в сыпучести, которую со временем приобретали мумифицированные герои, и споры сводились к догадкам, докуда доходит их внутренняя труха: одни утверждали, что до колен; другие, подходя к броненосному панцирю и молотя в него, словно в бубен, доказывали, будто в чреслах у рыцарей глуше, и это ущербное эхо весьма показательно в плане того, что нет, не в коленях, любезные судари, и даже не в бедрах, а вот где, по заднице, сзади, господа, ударьте в него сзади и приложите свои глухие, плебейские уши, не отличающие пасхального колокольного звона от поминального. Там высились лестницы, благоухали знамена и стяги; там мрачно улыбались витражи, живописующие сцены благовещения и псовой охоты. Там были тысячи альковов и горестных закоулков для невинных рыданий, любовных признаний и порки. Там содержались в благородном запустении винные погреба, хранившие коллекционные бочонки, бутыли, канистры и амфоры. В замке насчитывалось несколько десятков спален, иные – с холодными ложами на восемь персон и пышными бархатными балдахинами. Не меньше было и залов для торжественных церемоний и вольной еды. Камины, похожие на доменные печи, пылали денно и нощно, хотя их пламя почти не грело, везде царили холод и сырость. По стенам были развешаны алебарды, гобелены и дуэльные пистолеты; сами стены, с изнанки осклизлые, были задрапированы мехами и кожами, которые стали тесны и, тесные, разошлись, простираясь на чужое в хищнейшем и обреченном на неудачу порыве; там и тут попадались рогатые и клыкастые головы трофейных чучел, гербы и душные шкуры; при удачном маршруте находился и штучной работы клавесин с неразборчивой подписью мастера-изготовителя, предназначенный для специального вдумчивого музицирования в минуты готической грусти. Почти на каждом из них стояла недопитая рюмка в компании с недокуренной сигарой на фарфоровом блюдечке; рядом часто лежало какое-нибудь перо – либо гусиное, либо павлинье. От статуэток рябило в глазах, тут был опять-таки фарфор, и гипс, и белая глина, разноцветное стекло, черное и красное дерево, камень и сталь; все эти материалы пошли в свое время, никому не известное, на изготовление слабоумной хохломы, лошадок, кабанчиков, единорогов и пастушек, но не только фигурок мирского, несовершенного происхождения, попадались и настоящие божки, среди которых разборчивое око антиквара могло обнаружить такие редкости, как, скажем, маленьких глиняных идолов, изображавших самих Джима Стюарта и Роберта Эденборо, специалистов по тренингу трудовых организаций. Им кланялись китайские, японские и советские болванчики, как кланялись они, конечно же, и масляному портрету Абрахама Маслоу, но те молчали, застыв на века в многозначительном надменном прищуре; доскональное знание преобразило и выворотило их некогда гуманоидные черты, и только галстуки, намеченные наспех, еще напоминали о прежнем человеческом статусе. Пол был покрыт ворсистыми коврами, а там, где ковра не хватило, представлял собой потускневшую мозаику, узоры которой повторяли всем знакомые символы, в том числе мандалу, уроборос, свастику, зодиакальный круг и олимпийские кольца. Чадили факелы, пахло соляркой и лампадным маслом. Под сводами, соревнуясь с перепончатой нечистью, летало эхо, которому вторили и которое множили вороны и совы. В галереях бродили добротные призраки: замученные герои, хитроумные отравители, преступники в белых воротничках и синих чулках, при синих бородах, летучие стайки изящных девиц – либо утопленных, либо утопившихся, седобородые старцы и древние дамы пиковой масти в спальных чепцах и с вязальными спицами – все они гремели кандалами, сокрушались, стонали, изрыгали проклятья и накликали беду, не забывая смахивать пыль времени с макушек отслоенных голов, которые они бережно носили перед собою на вытянутых руках. Ветер выл в трубах, скрипели мясные крючья; на стопудовых люстрах тихо пели хрустальные висюльки, напоминая об эльфах и, может быть, снежных ямщиках, что с бубенцами… нет, не висюльки, у этих штук есть какое-то другое, порядочное название, подумал было О'Шипки, но тут же, зазевавшись, наступил на ногу Шаттену-младшему, и тот закричал, распугивая летучую жизнь.

– Как тут мило, – пробормотал О'Шипки, присаживаясь на каменную скамью и не обращая внимания на Шаттена. – Здесь все построено из краеугольного камня… Где же хлеб-соль, господин директор?

Ядрошников вытер ноги о коврик и огляделся. Судя по виду, его нимало не смутило отсутствие встречающих, которым, по его же недавним словам, не терпелось познакомиться с последними участниками семинара. Он с нахальной укоризной ответил:

– Поздняя ночь, господа, помилуйте. Все, должно быть, давно уже спят. Мы соберемся за завтраком, и вам воздадут все положенные почести.

О'Шипки дернулся, как от ожога – это и был ожог, потому что с факела чем-то капнуло.

– Привыкайте, – сочувственно заметил Ядрошников и достал не первой свежести носовой платок. – Позвольте, я вытру… Как хотите: видите, я его уже убрал. Ваши комнаты – во втором этаже, господин Шаттен займет первую из спален правого крыла, а вы, мистер О'Шипки, поселитесь в левом. Тоже в первой спальне, но со знаком минус. Уловили? Там будет цифирка, единичка, с минусом. Отрицательный числовой ряд во избежание путаницы. Бесконечность души и ума. Поднимайтесь по главной лестнице и никуда не сворачивайте, кроме как к своим комнатам, иначе заблудитесь. Завтра, при свете дня, я познакомлю вас с остальными стажерами, а сегодня – покойного сна без снов, ибо сны здесь, знаете ли, причудливые.

О'Шипки молча ждал, пока не догадался, что обещанный показ апартаментов уже завершился. Он рассматривал Ядрошникова целую минуту и, не дождавшись ничего нового, нехотя встал. В свете факела его волосы, и без того огненно-рыжие, расцвели присмиренным костром. Ядрошников улыбнулся, как ни в чем не бывало, словно и не было между ними никакой зрительной дуэли. Шаттен, одолевший к тому времени половину пролета, позвал со ступеней:

– Оставьте его, О'Шипки. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Завтра так завтра, лично я смертельно устал и мечтаю выспаться.

О'Шипки смерил директора прощальным уничтожающим взглядом и последовал за Шаттеном, в душе признавая его правоту. «Потому он и в правом крыле, – мелькнула мысль. – Неспроста! Здесь ушлая публика, за ними нужен глаз да глаз».

Ядрошников стоял, не двигаясь с места, и радостно махал носовым платком, который он снова извлек из кармана. Ему, как решили новоиспеченные стажеры, хотелось скрасить гнетущую неприветливость обстановки, добавить праздника.

Шаттен, который почти дошел до второго этажа, отшатнулся, столкнувшись с эфирной фигурой, куда-то спешившей с головой, прихваченной за пышную шевелюру.

– Чур меня! – воскликнул Шаттен.

– Не так! – оттолкнул его подоспевший на помощь О'Шипки. Он выкрикнул вдогонку призраку длинное ругательное заклинание, имевшее хождение среди сотрудников Агентства Неприятностей. Голова, покачиваясь, удивленно открыла глаза, моргнула, но ничего не успела, потому что ее владелец зашел за очередного рыцаря и пропал.

– Какое-то издевательство, – вспыхнул Шаттен-младший. – Я говорю о пожелании спокойных снов. Я терпеть не могу призраков, они для меня вроде крыс или тараканов: не страшные, но мерзкие…

– Без крыс вы не останетесь, – успокоил его О'Шипки. – Здесь, верно, даже комары водятся… Укройтесь с головой, примите таблетку. Вам направо, если я правильно понял? Тогда мальчикам – налево.

Он отвесил погрустневшему Шаттену поклон, проследовал в левое крыло и распахнул дверь с табличкой «-1». Тут же нечто пыльное, желтое от старости, слетело ему на лицо; тот, приняв бумагу за летучую мышь, прикрылся локтем.

– Проклятая ветошь, – прошипел О'Шипки, убеждаясь, что до мышей дело пока не дошло, а под ногами валяется рваный клочок с каким-то текстом. Судя по всему, бумажку в незапамятные времена пришпилили к двери, да так и забыли; время питалось ею, делясь с прожорливой живностью всех калибров, в результате чего к приходу постояльца от прежнего текста остались лишь три куплета. О'Шипки прочел:

 
«Десять аватар собрались в Центре Роста,
Они хотели подрасти, решив, что это просто».
 

О'Шипки крепко задумался. Где-то, когда-то, с чем-то подобным он уже встречался. Далее шло:

 
«Одна аватара отведала нектара,
И девять аватар позвали санитара».
 
 
«Девять аватар запели под гитару,
Одна из аватар не вынесла кошмара».
 

Ага! Текст обрывался, но О'Шипки хватило прочитанного. Он вспомнил, где это было. Очень подозрительно. «Надо быть начеку», – в который уже раз решил про себя О'Шипки.

На обороте корявым почерком стояло: «Глобальная беда для маленькой компании…» – и дальше шел рваный край.

Он сунул листок в карман, швырнул шляпу в угол и приступил к осмотру помещения.

«Какой же это стиль?» – бормотал О'Шипки, переходя от предмету к предмету и убеждаясь в эклектичности, а проще говоря – всеядности планировщиков, меблировщиков и архитекторов. Большую часть затхлой, сырой комнаты занимало каменное ложе на львиных лапах, надстроенное обязательным помпезным балдахином, чьи складки напоминали как о театральном занавесе, так и о директорских брылах; невдалеке стояла декоративная (в боковой комнатушке был душ) ванна, чугунное корытце с лапами воспитанного львенка.

«Крыша», – усмехнулся О'Шипки, щурясь на балдахин.

Он перевел взгляд на оконную мозаику, изображавшую румяного, тоже похожего на Ядрошникова пастора, который вразумлял куртизанку, стриптизершу современного вида вроде той, что вечерами лениво приплясывала возле шеста в кабаке Густодрина. Возле пастора томился условный ослик.

На маленьком бюро, чьи ящики, как выяснилось позже, пустовали, лежала гостиничная Библия, недо… раз… резанный, запутался О'Шипки, недо… резанный новенький томик с надписью «Holy Bible», к которой неизвестный шутник прицарапал спереди дубль-вэ, а ниже дописал: «Сущий клад!» О'Шипки наугад раскрыл книгу, попав на угрозу Всевышнего в изложении пророка Захарии. «…И козлов я накажу», – предупреждал Саваоф.

В углу стояло китайское зеркало, отражавшее больше, чем есть. В другом углу мертво хохотал полярный мишка, давно и навеки поменявший на солому свои северные потроха. В смысле масс-медиа – шиш, конечно. Пыльная радиоточка без приемника.

Лампа дневного света гудела, словно дырчатый зуб.

Одеяло оказалось с электроподогревом, пришлось включить и убедиться, что все работает. В изголовье ложа дыбились ветвистые рога, грозившие, как померещилось утомленному О'Шипки, съехать прямо на голову спящего постояльца. Под рогами висело распятие, намекая на крестную муку, терновый венец. О'Шипки проверил рога на прочность, недоверчиво хмыкнул. И тут же заметил неповрежденную холодную индейку, обложенную на медном блюде подозрительными кусочками, которые чередовались с кусточками вялой зелени, добавленной для красоты и затмения запаха. Рядом распирало графин, налитый морсом, если верить парам.

О«Шипки забрался под одеяло, не раздеваясь; включил подогрев, взял в постель индейку и начал медленно разжевывать ее целлулоидное крыло. Морс был богат витаминами, кислый. Насыщаясь, О'Шипки заметил сиротливый шнурок от звонка, который смахивал на ослиный хвост; он даже обратился к мозаике, чтобы проверить, на месте ли хвост у того самого животного. Позвоночный шнурок оказался на поверку именно тем, чем виделся, да еще и подрагивал как-то мелко, если присмотреться, будто и сам осел был рядом, за стенкой, в соседнем номере «– 2».

«Кому звонить-то», – с досадой подумал О'Шипки, запивая индейку.

Он сунул руку под подушку и проверил, на месте ли пистолет. Пистолет был на месте. О'Шипки похлопал себя по карманам, чтобы удостовериться в прочем: выкидные ножи, удавка, шприц, яд, скорострельная авторучка семи цветов радуги – все было в целости и сохранности. Он не стал гасить свет и заснул прямо так, под гудение лампы и рев далекой судовой сирены, которая проснулась бог знает, зачем, и навевала человечеству золотой сон о соблазнах кругосветного путешествия.