Читать книгу "Лента Mru"

Глава десятая,
в которой Трикстер держит бессвязный тост

За огромным окном щетинились молнии: ненастье, наконец, разразилось вьяве. Оно словно вылупилось из директорских завываний. Теперь Ядрошников, отведя штору, задумчиво смотрел, как бушует ливень, сменявшийся то снегом, то градом. Электрический свет мигал; стлалось испуганное пламя свечей, которые принесли и зажгли для создания непринужденной обстановки. Обед был в разгаре; трапезничали в прежнем, утреннем зале, стол оставался шведским, и ничто, за исключением обогащенного выбора блюд, не изменилось. После первого – весьма успешного, по оценке директора – занятия столовая полнилась возбуждением и оживлением; стажеры то и дело подходили к столу и вновь отходили, некоторые так ничего и не взяв.

Директор опять пил шампанское, в одной руке держа бокал, а в другой – ополовиненную бутылку, одетую в специальный шершавый жилет для удобства розлива.

Выпитое давно подействовало, и Ядрошников, приобнимая напряженного О'Шипки, возобновил свою бесконечную болтовню.

– Своей отъединенностью этот остров поистине замечателен в смысле фауны, – сказал он, играя игристым. – Кого здесь только нет. Ехидны, ежи, пеликаны, страусы. Целые стада черепах. Множество сумчатых аналогов традиционно шитых зверей. Два престарелых марабу, отряд очаровательных фламинго, удивительные рептилии с кровью настолько холодной, что они, вообразите, будучи приготовленными в пищу, подаются на десерт, в качестве особого лакомства. Поверьте, при надлежащей обработке они ничуть не хуже фисташкового мороженого.

О'Шипки взял у него шампанское, взвесил в руке и задумчиво погладил наждачный жилет.

– Вы что-то говорили про кровавое дело, – напомнил он. – Про метафорическое кровавое дело. Вспоминаете?

– Конечно, – Ядрошников помрачнел. – Если зерно не умрет, то оно и не прорастет. Сударь мой, Центр Роста – жестокое место. Здесь каждому найдется о чем, подумать. Посмотрите на них, – директор указал на остальных, которые бродили с закусками, стаканами и супами. – Посмотрите на себя! – Ядрошников полез себе за пазуху, и О'Шипки, догадавшись, что там зеркальце, придержал его руку. – Посмотрите! Человек жалок! Мне приходит на память один случай, который описал достопочтенный Мак-Грегор. Он изучал агрессивность и как-то раз умышленно испортил своим подопытным настроение. Он предложил им подумать о смерти. Группа подчинилась, подумала; ее члены расстроились и напали на своего товарища. Когда пришло время обедать, они положили ему девять ложек жгучего перцового соуса. Этого человека не любили, он постоянно вылезал с какими-то оригинальными комментариями. Потом они оправдывались, твердя, что, дескать, затеяли опыт и просто хотели выяснить его вкусовые предпочтения. Он, правда, был язвенником, и все об этом знали.

– Браво, – ядовито заметил О'Шипки. Он поставил бутылку на каменный выступ и несколько раз ударил в ладоши. – Перцовый соус – грозное оружие.

– Ну, так а вам чего бы хотелось? – недоуменно уставился на него директор. – Не в решето же его было решетить. Жалкое, коммунальное решение – вот я о чем. Человек – несчастная скотина. Он не знает истины и не желает ее знать, потому что истина убьет его. Возьмите хотя бы Трикстера, – и он грустно кивнул на верзилу Трикстера; тот, держа в паучьих пальцах полупустой стакан, расхаживал вкруг стола и выискивал, к кому бы прицепиться. – Трикстер незауряден хотя бы в своем откровенном презрении ко всему и вся, но что с того? Какие формы это принимает? Люди, которые его сюда направили, порассказали мне о его художествах. Однажды, на производственном сабантуе, он в пьяной беседе просто так, за неимением лучшего предмета, склонил собеседника к скотоложству – тогда, слава богу, еще в проекте; замечательно, что сам он не испытывал к этому разврату никакой тяги, но, тем не менее, старательно расписывал прелести косуль и козочек; с ходом беседы животные становились все мельче; вожделение новообращенного росло пропорционально этому измельчанию. Кончив на ежах, они обнялись и запели какой-то темный гимн… Что это, по-вашему?

О'Шипки почесал в затылке и пожал плечами.

– Вот и я про то же, – заметил Ядрошников с нескрываемым удовлетворением. – При хороших задатках – прискорбное воплощение, сущий пшик. Надеюсь, что Рост пойдет ему на пользу.

– О да, – кивнул О'Шипки. – По-моему, господин директор, кого-кого, а Трикстера уже более, чем достаточно. Мне кажется, что он уже вполне взрослый, ему больше не надо расти. Я вновь повторяю, что готов лично вмешаться и воспрепятствовать его развитию, и сделал бы это давно, будь на то моя воля.

– Смотрите, О'Шипки, как бы с вами не случилось того, что стряслось с человеком из старой мудрой книги, которого черти уволокли под землю за то, что он злобствовал на святках.

Это предостережение прозвучало из уст незаметно приблизившегося Шаттена. Он чистил мандарин; О'Шипки фыркнул и поплелся к закускам, оставив директора любоваться штормом и слушать нравоучения.

Он положил себе салат, налил незнакомого вина. Уши О'Шипки подрагивали, по привычке ловя обрывки чужих разговоров, которые так и порхали, соседствуя с бездумными мотыльками, что летели на пламя.

– Ах, как мы все ошибаемся! Как ошибаемся! – причмокивали близнецы, отвечая на что-то кому-то. – Вот я кормлю кота, он сиамский, я специально такого купил. Так этот кот, представьте, приписывает мне божественные функции.

Там, где речь не шла об абстракциях, близнецы, когда волновались, говорили о себе в единственном числе. О'Шипки счел возможным встрять в разговор:

– Божественные функции! – он пренебрежительно махнул рукой и пригладил волосы. – Знаете, сколько у нас, в нашем городе, божественных ритуалов? Если вы, например, делаете заказ в нашем Агентстве Неприятностей, то вам придется сперва, отстояв очередь, поскоблить особую краску на полученной бумаге, чтобы узнать, какие бумаги еще нужны. Ваши божественные функции – разменная монета…

– Что вы говорите! – вежливо воскликнули близнецы в мелодичном резонансе друг с другом. И сразу переключились на другую, тоже божественную тему, да так, что О'Шипки почувствовал себя угодившим в компанию отличников, которые, томясь и рисуясь в преддверье близкого экзамена, щеголяют вызубренным материалом и делают вид, будто просто повторяют усвоенное. – Внутренний бог залегает в мозговом стволе, самом древнем и примитивном образовании. Внутренний бог непостижим, ибо в ствол не нырнуть. Что касается души, – перебил Цалокупина Холокусов, забирая инициативу, – то она хоть и сложна, но отчасти доступна познанию как объект и проявляется через срединные структуры, а высшая греховная и гордая ступень – интеллект – есть кора, самое молодое образование. Апгрейд, нарост, наворот, – пояснил Цалокупин.

О'Шипки не понял ни слова и счел за лучшее оставить их рассуждать в одиночестве. Он поискал глазами их недавнего собеседника, но так и не выяснил, кому адресовался рассказ о сиамском коте. Тогда он значительно кивнул и, словно был офицером, приложил к виску два пальца, учтиво прощаясь. Близнецы шаркнули. Неся перед собою салат, О'Шипки начал обходить стол. Реплики уже не порхали, но падали. Мамми, повесившая сумочку на левое предплечье, пытала Аниту:

– Прощать до семижды семи. А до восьми? Идет ли все же речь о пределе?

Словно в ответ на этот вопрос от окна донеслись слова Шаттена-младшего:

– Мне нравится мандарин за его кожурность и внутреннюю дольчатость.

Он сказал в пустоту, ибо директор уже присоединился к стажерам и слонялся среди обедающих; Ядрошников поминутно оправдывался заплетавшимся языком, ведя речи следующего содержания:

– Я вовсе не пью, я отправляю религиозный обряд. Об этом замечательно написал Хендерсен, когда разбирал оргиастические обряды. Вино в них служило инициирующим средством перехода к дионисийскому состоянию. Он утверждал, будто при этом возникало символическое понижение сознания… Оно необходимо для введения новообращаемого в строго охраняемые таинства природы, сущность которых выражалась символом эротического осуществления желаний – я цитирую дословно, прямо по тексту, а если проще, то это по бабам, стало быть…

А Трикстер, как выяснялось, совсем не боялся Аромата и, расставшись на время с полупустым стаканом, взахлеб рассказывал Ахиллу про какого-то иностранца, посетившего, на свою беду, Москву, но рассказывал так, чтобы слышал и Пирогов, стоявший поблизости:

– Вообразите – этого Жерара угораздило жениться на русской. Но в России он до того никогда не был, и вот явился. Я был зван, пришел, вижу: стол уставлен водками, копченостями. Молодая находится в сильной тревоге, только и знает, что шепчет: «Я никогда не видела его таким пьяным!» А мой Жерар восхищается: «Какая чудесная страна! Почему, дорогая, ты меня раньше в нее не привозила? Мы теперь будем полгода жить здесь, полгода отдыхать дома…»

Трикстер захохотал и скосился на Пирогова. Шахматист, до того чавкавший и обдумывавший новую партию, грозно зарычал. Трикстер согнулся в насмешливом полупоклоне:

– Извините. Я оскорбил вашу идентичность с великой и славной страной…

Принеся извинения, он вновь, как ни в чем не бывало, обратился к не менее разгневанному Ахиллу:

– Я не учел, что существуют люди, которым ровня – одни лишь абстрактные высокие понятия. На уровне городского скверика эти личности растворяются, их нет. Они умеют быть только напыщенной фразой с национальной или этнической окраской, ниже они – ноль. Не имея ни гроша за душой, они как можно и должно гордятся славою своих предков, уверяя при этом, что поступают по-пушкински. Густопсовое державное мышление извинительно лишь при отсутствии своего – как и повода к гордости за собственную персону, – Трикстер, увлекшись, говорил все более замысловато и вычурно, словно стоял за кафедрой. Ломались и черты его вытянутого лица; к тому же он так ловко подделывал слог, что временами казалось, будто вещает не он, а сам директор.

О'Шипки поставил тарелку на стол.

– Когда-нибудь вы доиграетесь, Трикстер. Попомните слова человека, который на неприятностях собаку съел. Поверьте, расплата гораздо ближе, чем вам хотелось бы. Не думайте, что я забуду про вашу пакостную выходку с морсом.

– Пфф! – Трикстер взмахнул салфеткой. – Какие достойные лица. Джентльмены, прошу внимания! Дамы, уймитесь! У меня есть тост.

Он взял со стола фужер и вилку, постучал по стеклу и громко произнес:

– Достойное собрание! Бодатель сего, – он приставил себе к черепу рожки, приготовленные из членистых пальцев, – бодатель всего, – поправился он, – молит вас поддержать меня в желании устроить маленький фокус. Среди нас находится человек, полный черных мыслей и злобных замыслов. Господа близнецы! Отвлекитесь на минуточку от высокого. Шабаш, говорю вам! Эй, Цалокупин! Космическое яйцо Айн-Соф попало в дверной засов! Помолчите секунду. Итак, уважаемые, прежде, чем я разоблачу эту темную личность, позвольте мне поднять тост за нашего директора. Его отеческая забота сделала, казалось бы, невозможное: она увела мои беспорядочные мысли от дурашливых каверз и мелочного юмора. Я просто чувствую, как мой разум вскипает и обращается к логике – со всей прежней энергией, в коей, я полагаю, никто из присутствующих не имел оснований усомниться. Господин Ядрошников! – Трикстер повернулся к директору. – Спасибо вам за искусно подобранное общество. Теперь-то я знаю наверняка!

Директор, приняв озабоченный вид, неохотно поклонился.

– О чем вы толкуете, милый Трикстер? Что вы такое знаете? И причем тут наше общество?

О'Шипки напрягся и украдкой проследил за реакцией остальных. Все, кроме Пирогова, который то ел, то терзал, не решаясь пойти, ладью, с неподдельным интересом внимали оратору.

– О чем? – рассмеялся Трикстер. – О том, господин директор! О том, что я-то знаю, кто здесь кто! Пьем, джентльмены и дамы!

Близнецы чокнулись; заинтригованные Мамми, Анита и Шаттен приветственно отсалютовали своими бокалами; Ядрошников, не сводя с говорившего глаз, уже отхлебывал; Ахилл взял стакан и, памятуя об Аромате, подлил ему крюшона в чайную чашку. О'Шипки решил не поддерживать тост и молча ждал продолжения.

Трикстер опрокинул фужер. Его белое лицо внезапно побагровело, как если бы он выпил не шампанского, но краски. Фужер выпал из костлявой руки и со звоном разбился. Трикстер вцепился в душный бант, но распустил его только наполовину; не доделав дела, он рухнул на пол прямо под ноги окаменевшему О'Шипки. Все еще только начинали догадываться, но сотруднику Агентства Неприятностей было ясно с первого взгляда, что Трикстер мертв.

Глава одиннадцатая,
в которой бледнеет Ахилл

Трапезная вздохнула мучительным вздохом. От грез очнулся даже Пирогов, который теперь перетаптывался, сумрачно смотрел сквозь шерсть и что-то, казалось, порывался сказать. Свеча, стоявшая ближе других к Трикстеру, встрепенулась и погасла; поплыл дымок, мешаясь с невидимой и тоже отлетающей душой.

– Не приближайтесь! – рявкнул О'Шипки.

– Но ему надо распутать бант, он задохнется, – пролепетала Анита.

– Нет. Он уже задохнулся. Отойдите в сторону, вы мне застите свет.

– Зачем вам свет, вы же нюхаете, – заметил Ахилл.

– Как же мне не нюхать, если пахнет миндалем, – О'Шипки уже поднимался с коленей, отряхиваясь.

– Пропустите меня, – приказала Мамми и выступила вперед. – Мне знаком этот запах.

– Откуда, позвольте спросить? – пробормотал Шаттен, с опаской отодвигаясь.

Тем временем Мамми присела на корточки, принюхалась и встала, оправляя юбку.

– Мистер прав, – согласилась она. – Ошибиться трудно.

О'Шипки расправил на ладони носовой платок и взял им за ножку недавний фужер.

– Вы можете понюхать и здесь, если угодно. Все тот же Аромат, – в последнем, намеренно подчеркнутом слове, таился смертельный яд.

– Я не понимаю, – каркнул Ядрошников, который до сих пор безмолвствовал и постепенно приходил в себя после сильного потрясения. – Он что же, мертв?

О'Шипки отвесил ему поклон:

– С вашего позволения. Не возникает ли у вас желания пересмотреть ваши взгляды насчет метафорической природы кровавых дел?

И он победно умолк, потому что длинная фраза лишила его кислородных резервов.

В ту же секунду Цалокупин запрокинул голову и закатил глаза, падая в обморок, что оказалось серьезным испытанием для его брата. Анита, отвлекшись от созерцания трупа, поспешно подставила им стул. Перепуганный Холокусов взялся делать Цалокупину искусственное дыхание, дыша рот в рот.

– Подложите салфетку, – шепотом подсказала Мамми. – Мало ли, вдруг у него зараза какая.

Растревоженный Пирогов кряхтел, не находя в себе силы выступить с заявлением.

– Утешься, брат, – Ахилл приобнял его за полотняные плечи. – Ты видел лики смерти, ты знаешь. Гони от себя печаль, мы еще разыграем не один эндшпиль.

И тот, бесконечно доверяя своему вечному противнику и столь же неизменному партнеру, притих и вернулся к партии.

О'Шипки пристально посмотрел на Ахилла.

– Что это у вас в руке?

Тот уставился на свой стакан:

– Если не ошибаюсь, джин. А в чем дело?

О'Шипки не успел ответить, вмешался Шаттен:

– Дамы и господа, я предлагаю немедленно удалиться из этого скорбного зала. Давайте оставим здесь все, как есть, и ничего не будем трогать до прибытия полиции.

– Полиция! – нервно воскликнул Ядрошников, багровея. – Она не прибудет, мистер Шаттен! Вы, кажется, забыли, что мы оказались заложниками стихии.

– Не век же нам быть заложниками, – ответил Шаттен с неожиданным хладнокровием. – Рано или поздно сообщение восстановится, и силы правопорядка доберутся до острова.

– Мистер Шаттен тоже прав, – подала голос Мамми, имевшая вид еще более строгий, чем обычно. – Это наш долг. Нам нельзя прикасаться ни к телу, ни к рюмке – ни к чему.

– Дорогая Мамми, – раздраженно запыхтел директор. – Помощи может не быть ни завтра, ни через неделю, ни даже через месяц. Вы не знаете здешних штормов. Что вы под этим разумеете: «не прикасаться к телу»? Уж к телу-то нам хочешь, не хочешь, а придется прикоснуться! Вы представляете, во что превратится мистер Трикстер через месяц, если останется здесь? И где нам кушать? Нет, его обязательно надо положить в специальный холодильник.

Почти все присутствующие содрогнулись, узнав о существовании специального холодильника. Директор между тем полез себе в одежду и вынул пузырек с каким-то снадобьем.

– Цалокупин! Как вы себя чувствуете?

– Я Холокусов, – поправил его Холокусов, обнимавший обмякшего брата. – Ему очень плохо, господин директор. Он в шоке.

– Возьмите вот это, и пусть он вдохнет.

– Минуточку, – О'Шипки отреагировал молниеносно и выхватил у Ядрошникова пузырек. – Позвольте полюбопытствовать, что в нем?

– В нем? Нашатырный спирт, – опешил директор, не понимая. Но тут же начал понимать и сразу побагровел еще сильнее: – Вы… вы намекаете… вы позволили себе предположить…

– Господин директор, поверьте, что у меня нет другого выхода, я должен быть начеку, – объяснил О'Шипки, стараясь быть предельно любезным. – Это не самоубийство. Старина Трикстер был не из тех, кто стал бы сводить счеты с жизнью таким вот образом.

И он дернул ногой, метя в труп.

– Правильно, – серьезно согласилась Анита. – Я не буду распутывать бант. Пусть распутывает полиция.

– Если я правильно вас понял, О'Шипки, – заметил Ахилл, – вы считаете… Аромат, дружище, постой, не лезь сюда, наступишь… Вы твердо уверены, что смерть мистера Трикстера имеет насильственную природу.

– Загубили, – слабо прошептал со стула Цалокупин, очнувшийся без участия нашатыря.

– Именно так, – поклонился О'Шипки. – И, кто бы это ни совершил, он смог бы сделать неплохую карьеру в нашем Агентстве. Он не только организовал Неприятность, но и сумел сообщить ей некоторую пикантность, донельзя запутав дело. Господин Ахилл, я повторяю свой вопрос: что вы держите в руке?

– Я же ответил, что джин, – Ахилл заносчиво нахмурился.

– Меня пока что не интересует содержимое. Во что налит этот джин?

– В стакан, как видите, – озабоченно констатировал Ахилл, понемногу начиная соображать. – Но это не мой стакан, я взял со стола первый попавшийся. Здесь, знаете, не принято церемониться….

– Верно, – О'Шипки сочувственно кивнул. – Вы взяли стакан Трикстера, потому что это Трикстер пил из стакана. А вы из чего изволили выпивать?

– Из фужера, – Ахилл побледнел, моментально забыв о своей хрестоматийной пяте, которую расписывал в качестве единственного уязвимого места.

О'Шипки, ничего не говоря, помахал перед собранием остатком фужера.

– Из этого следует, – снимая очки, деловито продолжила Мамми, – что…

– Что мишенью убийцы был вовсе не Трикстер, – закончил О'Шипки. – Метили в вас, Ахилл. Вам придется напрячь свою память и вспомнить, кому из присутствующих вы успели насолить своими былинными подвигами.

– Господа, уйдемте же отсюда! – взмолился Шаттен.

– Я… я… – Ахилл тем временем заклацал зубами. – Великие боги, я… ничего такого… разве что на ногу наступил, госпоже Аните… как нарочно, больным ботинком…. То есть больной ногой, которая у меня в ортопедической обуви… и все, больше ни-ни, ни единого подвига…

– Успокойтесь, Ахилл, – раздраженно сказал Ядрошников, тщетно порываясь застегнуть уютный клубный пиджак, который с некоторых пор сделался ему мал, и на который он, питая слабость к нарядам, сменил утренний охотничий костюм. – Мистеру О'Шипки мерещится, будто он действует по заданию Скотланд-Ярда, тогда как на деле ему привычнее устраивать катастрофы, нежели расследовать их причины. Их и не приходится расследовать. Не слушайте его.

Но было поздно. Ахилл сорвал свою бобровую шапку и вытер с лица испарину.

– Не суйтесь, сударь, – прошипел он, уподобляясь прародителям своего кафтана. – Это мой фужер! Мой! Я посмотрел бы на вас, когда б несчастный Трикстер хлебнул из вашей посуды…

– Мррр, – Аромат, обретший прежнее спокойствие, мельком взглянул на тело, подсунул Ахиллу шахматы и начал тыкать в пешку, показывая, что только что сделал ход.

Ахилл ударил по его руке, и шахматы рассыпались по каменным плитам. Белый ферзь укрылся в устье рта бездыханного Трикстера, а черная ладья очутилась в миндальной лужице. Вокруг была пена, но пена не морского, а совсем другого, человеческого происхождения. Она подсыхала на полу, как мыльные хлопья на щеках окаменевшего тролля, который начал бриться, но не закончил, застигнутый восходом солнца.

Пирогов горестно заскулил и упал на колени. Его борода приняла участие в аллегории, обернувшись помазком; Пирогов мел ею пол, собирая разбитое войско.

Ахилл стал расхаживать, словно пойманный зверь, и все потел; у него потекла тушь; бобровую шапку он мял в руках, и голый череп сиял отраженным светом многих светильников. В конце концов Мамми догадалась, что сделать, и распростерла объятия; Ахилл немедленно уткнулся ей в грудь, а Мамми, строго взирая поверх его могучей спины, похлопывала сумочкой по змеиным пятнам.

– Это отвратительно, – негодующе заметила Анита. – Как он себя ведет! Мы все-таки люди…

Шаттен выступил вперед, решительно задирая отсутствующий подбородок и делаясь похожим на ученую выпь:

– Дамы и господа, я настаиваю. Давайте покинем это печальное место. Бедняге Трикстеру уже не помочь, и мы решим после, как с ним поступить. Дружище О'Шипки, обождите с выводами, не пугайте людей. Совершенство жизни, как это ни грустно, порой допускает несчастные случаи. Неприятности, – добавил он, не удержавшись. – Возможно, здесь случилось обычное недоразумение. Роковое стечение обстоятельств, неудачная шутка, приведшая к трагическому финалу….

Говоря все это и не умолкая ни на секунду, Шаттен-младший уже вел к выходу самых безвольных: правой рукой, обернув ее кренделем, он увлекал к выходу вялых близнецов; левой же на ходу порывался достать О'Шипки, но тот уворачивался.

– Да, – нехотя согласился Ядрошников и потеребил свой мясистый нос, доискиваясь до хрящей. – Пожалуй, вы сказали дело, мистер Шаттен. Простите, что погорячился. Мне, как ведущему терапевту, такое тем более непростительно. Дорогие друзья, давайте перейдем на четвертый этаж, в библиотеку. Это спокойное, мудрое место. Там улягутся страсти, там нам удастся обсудить наше несчастье и найти виновного, если таковой существует в природе. Прошу вас, господа…

– Я бы предпочел заглянуть в бойлерную, – возразил О'Шипки.

– В бойлерную? Зачем же?

– Не знаю… Она меня притягивает, вот и все. Мне кажется, что все беды идут оттуда.

– Это проекция, – вздохнул директор, не теряя своего высокого профессионализма. – Все беды, как мы недавно имели удовольствие слышать из уст господ Цалокупина и Холокусова, приходят из нижнего, темного этажа. Вполне естественно, что вы приписываете нашим подвалам некие мрачные функции…

– Что вы такое городите, – устало и грубо ответил О'Шипки, которого Шаттен тем временем успел-таки поймать и вел к дверям. О'Шипки оглянулся и бросил через плечо: – Не прячьтесь за мудреными словами, мистер Ядрошников. Не надо. Я знаю, что дела обстоят гораздо проще…

Директор запальчиво приосанился:

– Всему свое время, О'Шипки. Ваше упорство понятно. Вы просто не хотите знать о той бойлерной, которая клокочет в глубинах вашей души… Но вы узнаете, потому что занятия, господа, – он уже обращался ко всем, – занятия, обещаю вам, будут продолжены. Несмотря ни на что. И даже если среди нас завелся злодей, он не сможет помешать нашему Росту.