Читать книгу "История запорожских казаков. Быт запорожской общины. Том 1"

Глава 11
Характеристика запорожского казака

И по внешнему виду, и по внутренним качествам запорожские казаки в общем представляли собой характернейшие типы своей народности и своего времени. По описанию современников, они были большей частью роста среднего, плечисты, статны, крепки, сильны, на вид полнолицы, округлы и от летнего зноя и степной жары смугловаты[603]603
  Корнелий Крюйс. Отечественные записки, 1824, № 54.


[Закрыть]. С длинными усами на верхней губе, с роскошным оселедцем на темени, в барашковой остроконечной шапке на голове, вечно с люлькой в зубах, истый запорожец всегда смотрел как-то хмуро, вниз исподлобья, посторонних встречал на первых порах неприветливо, отвечал на вопросы весьма неохотно, но затем мало-помалу смягчался, лицо его постепенно во время разговора принимало веселый вид, живые проницательные глаза загорались блеском огня, и вся фигура его дышала мужеством, удальством, заразительной веселостью и неподражаемым юмором. «Запорожец не знал ни «цоб», ни «цабе», оттого был здоров, свободен от болезней, умирал больше на войне, чем дома. «Теперь народ слабый, порожний и недолговечный: как девяносто лет прожил, так под собой и дорожки не видит, а в старину в сто лет только в силу вобрался; оттого запорожцы жили и долго и весело. А молодцы какие были! Он сел на коня – не струснувсь, не здвигнувсь! Тронул ногами – и пошел и пошел! Только пыль столбом»[604]604
  Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.


[Закрыть].

Во внутренних качествах запорожского казака замечалась смесь добродетелей и пороков, всегда, впрочем, свойственная людям, считающим войну главным занятием и главным ремеслом своей жизни: жестокие, дикие, вероломные и беспощадные в отношении своих врагов, запорожские казаки были добрыми друзьями, верными товарищами, истинными братьями в отношениях друг к другу, надежными соседями к своим соратникам, украинским и донским казакам; хищные, кровожадные, невоздержные на руку, попирающие всякие права чужой собственности на земле ненавистного им ляха или презренного басурманина, запорожские казаки считали у себя даже простое воровство какой-нибудь плети или пута страшным уголовным преступлением, влекшим за собой неминуемо смертную казнь[605]605
  Григорий Грабянко. Указ. соч.


[Закрыть].

Светлую сторону характера запорожских казаков составляли их благодушие, нестяжательность, щедрость, бескорыстие, склонность к искренней дружбе, настолько высоко ценимой в Запорожье, что по казацким правилам грехом считалось обмануть даже черта, если он попадал сечевикам в товарищи; кроме того, светлыми чертами характера запорожских казаков были высокая любовь к личной свободе, по которой они предпочитали лютую смерть позорному рабству[606]606
  Бошан. Указ. соч.


[Закрыть]; глубокое уважение к старым и заслуженным воинам и вообще ко всем «военным степеням»[607]607
  Собеский. Указ. соч.


[Закрыть]; простота, умеренность и изобретательность в домашнем быту, при нужде, в разных безвыходных случаях или физических недугах. Как пишет Собеский в «Записках о Хотинской войне»: «Добывая скудную пищу то охотой, то рыболовством, удаленные от сношения с городами, незнакомые или вовсе, или мало с домашним хозяйством, чуждые невоздержания и роскоши, они ничем другим не занимались, кроме оружия, и представляли из себя редкий пример во всем умеренности»[608]608
  Там же.


[Закрыть]. Так, от лихорадки они пили водку с золой или ружейным порохом, полагая на чарку пенного вина ползаряда пороха; от ран прикладывали к больным местам растертую со слюной на руке землю, а при отсутствии металлической посуды ухитрялись варить себе пищу в деревянных ковшах, подбрасывая беспрерывно, один за другим, в ковш накаленные на огне камни, пока не закипала налитая в посуде вода[609]609
  Бошан. Указ. соч.


[Закрыть].

В отношении к захожим людям запорожские казаки всегда были гостеприимны и страннолюбивы. Никита Корж рассказывает: «Сей обычай был у запорожцев не только к приятелям и знакомым, но и к посторонним людям, и наблюдали сию страннолюбия добродетель строго и неупустительно». «В Запорожье всякий желающий явиться в курень может жить и есть с ними без всяких расспросов или благодарности за гостеприимство», – пишет англичанин Рондо в журнале «Киевская старина». Кулиш в «Записках о Южной Руси» повествует: «Там никто, бывало, не смеет сказать старому человеку: «ты даром хлеб ешь». Приезжай туда всяк, воткни в землю копье, повесь янчарку (саблю) и лежи себе хоть три месяца, – пей и ешь все готовое. Только и дела, что встань да помолись Богу; а когда есть деньги, ступай в корчму пить водку. Если же кто скажет: «даром хлеб ешь», то казаки тотчас и накинутся: «а, ты, ты уже заказаковался, сякой-такой сын!» Я служил два года в Бериславе, а оттуда невдалеке были запорожские рыбные заводы. Бывало, как придешь на завод, то запорожцы не спрашивают, что ты за человек, а тотчас: «дайте-ка поесть казаку и чаркой водки попотчевайте; может быть, он пришел издалека и устал». А когда поешь, то еще ложись отдохни, а потом уже спрашивают: «Кто ты таков? Не ищешь ли работы?» Ну, скажешь им: «ищу». «Так и у нас есть работа, приставай к нам». Пристанешь, бывало, на работу и иной раз в месяц рублей двадцать заработаешь»[610]610
  Кулиш. Указ, соч., I.


[Закрыть].

Наравне с гостеприимством и страннолюбием запорожские казаки ставили личную честность в отношении врагов православной веры как на войне, так и у себя на Запорожье. Хотя в Сечи, говорит на этот счет католический патер Китович, жили люди всякого рода – беглые и отступники от всех вер, – однако там царствовали такая честность и такая безопасность, что приезжавшие с товарами или за товарами или по другим каким делам люди не боялись и волоска потерять с головы своей. Можно было на улице оставить свои деньги, не опасаясь, чтобы они были похищены. Всякое преступление против чьей-либо честности, гостя или селевого жителя немедленно наказывалось смертью»[611]611
  Opis obyczajow і zwyczajow, Posnan, 1840, II.


[Закрыть].

 
У нас над усе честь и слава, войськовая справа, —
Шоб и себе на смих не дати, и воротив пид нога топтаты.
 

На войне казак отличался умом, хитростью, уменьем у неприятеля «выиграть выгоды, скоропостижно на него напасть и нечаянно заманить», – как пишет Крюйс. Казаки изумляли врага большой отвагой, удивительным терпением и способностью переносить крайние лишения и ужасы смерти. «Наш враг, – пишет Симон Окольский, – умеет выдерживать татарские атаки, привык переносить жажду и голод, зной и стужу, он неутомим в нападениях. А на море что делает? Посреди волн легкими чайками своими нападает на суда, искусные в чужеземных оборотах, и побеждает все их военные хитрости»[612]612
  Отечественные записки. СПб., 1864, X.


[Закрыть]. О храбрости запорожских казаков турецкий султан выразился: «Когда окрестные панства на мя возстают, я на обидве уши сплю, а о казаках мушу единим ухом слушати»[613]613
  Григорий Грабянко. Указ. соч.


[Закрыть]. А сам летописец казацкий на этот счет замечает: «В мире жити никогда не хощут, но егда в земле их мир оглашен будет, то самовольно идут на помощь иним царствам, и малия ради користи великую нужду подиймут, море перепливати дерзают в еднодревских суднах»[614]614
  Там же.


[Закрыть]. «Они вояки великие были. Бывало, отец мой как начнет рассказывать про ту удаль запорожцев да про баталии их с турками, татарами или поляками, так страшно слушать его. Вот это в летнее время, вечером, как станет прудиться около кабыцы да как скинет с себя сорочку, так жутко смотреть на него: все тело, точно решето, пошматовано да побито пулями, а на плечах и на ногах так мякоть и мотается. Страшные вояки были! А только у себя, на Сечи, никого не трогали, исключая одних жидов: жидам иногда таки плохо приходилось от запорожцев. Если только услышат, что жиды где-нибудь прошкодили, то уже бережись, а иначе как «нагрюкают» которого-нибудь, то тут ему «капец». У запорожцев такая и поговорка на этот счет сложилась: «А, нумо, паны-молодцы, кукиль з пшеныци выбырать!»[615]615
  Яворницкий. Запорожье, II.


[Закрыть]

Для того чтобы напугать или устрашить врага, запорожцы нередко сами распускали о своей силе и непобедимости невероятные разсказы и заставляли верить в то других. Говорили, например, что между ними всегда были так называемые «характерники», которых ни огонь, ни вода, ни сабля, ни обыкновенная пуля, кроме серебряной, не брали. Такие «характерники» могли отпирать без ключей замки, плавать в лодках по полу, как по морским волнам, перебираться через реки на суконных войлоках или рогожевых циновках, брать в голые руки каленые ядра, видеть за несколько верст вокруг себя посредством особых «верцадел», жить на дне рек, вылазить из туго завязанных и даже зашитых мешков, «перекидаться» в котов, превращать людей в кусты, всадников в птиц, влазить в обыкновенное ведро и плыть в нем под водой сотни, тысячи верст[616]616
  Яворницкий. Запорожье, II; Корж. Устное повествование; Кулиш. Указ, соч., I.


[Закрыть]. Много говорили запорожцы и о силе своих богатырей. «Богатыри у них были такие, – пишет нам знакомый Кулиш, – каким равных нигде не было. Они толстейшие железные полосы как снопы в поле вяжут, вокруг шеи ляхов скручивали; они страшно тугие луки, над которыми в Польше несколько человек напрасно силились, играючи натягивали. У них в Сечи между другими богатырями жил Васюринский козарлюга; то был такой силач, что когда он причащался, то 4 человека поддерживали священника, чтобы он не упал от одного духу богатыря, потому что он только дохнет, и от того дыхания человек с ног упадет. А когда разоряли Сечь, так там был такой силач, который одним дыханием мог бы убить человека. Как подошел он к причастию, не затаив дыхания, то священник едва с причастием не упал навзничь. «Кто ты таков, старче?» – «Что же, батюшка, я такой-то». – «Изыди же из сего града, а то узнают о тебе, то погибнешь»[617]617
  Кулиш. Указ, соч., I.


[Закрыть].

На войне запорожцы мало дорожили жизнью и умирали в боях как истые рыцари: «Умилы шарпаты, умилы и вмёрты не скыгляче»; «От козали, будьто воно боляче, як кожу з живого здирають, а воно мов комашки кусают».

По врожденным качествам, присущим истому малороссу, запорожцы отличались уменьем мастерски рассказывать, умели подмечать смешные стороны у других и передавать их в шутливом, но ни для кого не обидном тоне. «Обычаи у запорожцев чудны, поступки хитры, а речи и вымыслы остры и большей частью на насмешку похожи», – говорит Никита Корж. Этой чертой характера запорожских казаков отчасти объясняются и те странные прозвища, которые они давали приходившим в Сечь новичкам: Гнида, Пивторикожуха, Непийпиво, Неижмак, Лупынос, Загубыколесо, Задерыхвист, Держихвист-Пистолем и т. п. Человека малого роста они, рассказывает Никита Корж, по свойству своего юмора, называли Махиной, человека большого роста – Малютой, шибенника – Святошей, ленивого – Доброволей, неуклюжего – Черепахой; кто у них сжег курень, тот Палий; кто схож с лепешкой, тот Корж; кто высок, прямо держится, тот Толкач и т. п. «Они всех поднимают на смех: Украина у них не Украина, а Польша; люди там не люди, а недолюдки, мажутся там не святым миром, а гусиным жиром», – читаем у Кулиша.

В свободное от походов время запорожские казаки любили, лежа на животах, побалагурить, послушать рассказы других, держа при этом в зубах коротенькие люлечки, так называемые «носогрейки» или люльки-буруньки (от татарского «бурун» – нос), и попыхивая из них дымком. Люлька для казака первое дело: запорожец принесет на Велик день пасху из церкви, поставит ее на стол, а сам скорей за трубку. «А нуте, сынкы, беритця за люлькы, нехай паска постое, а поросяты кат не визьме», – шутливо говорят о запорожских казаках их потомки; люлька для запорожца – родная сестра, дорогая подруга его: он как сел на коня, зараз же запалил люльку да так верст шесть, а то и больше все смолит и смолит и изо рта ее не выпускает; у запорожцев кроме того, что каждый казак имел у себя люльку, а то была еще «обчиська» люлька, очень больших размеров, обсаженная монистами, дорогими камнями, разными бляхами, иногда исписанная надписями, вроде «казацька-люлька – добра думка»; из такой люльки потягивало целое общество или собрание, когда обдумывало какое-нибудь предприятие или замышляло против кого-нибудь поход[618]618
  Яворницкий. Запорожье, I, II.


[Закрыть]. Люльки, однако, не исключали и употребления нюхательных рожков: нюхари были преимущественно старые деды, которые, избегая слишком большой затраты времени около люльки, предпочитали ей рожок с табаком: «Покы ий наложиш, покы ии запалыш, покы ии накрыиш та покы ий насмокчишься, ерытычои души, а то смык-дерг! утёр носа тай готов!..» А некоторые употребляли и то и другое: «Люлька душу услаждае, а рижок мозок прочищае».

Будучи в душе поэтами и мечтателями, запорожцы всегда выбирали самые живописные и красивые места для своих временных и вечных жилищ, влезали на высокие скалы, уединялись в лесные пущи, поднимались на большие курганы и с высоты птичьего полета любовались ландшафтами и предавались тихим думам и возвышенным размышлениям. Будучи высокими ценителями песен, дум и родной музыки, запорожцы любили послушать своих баянов, слепцов-кобзарей, нередко сами складывали песни и думы и сами брались за кобзы. Кобзарь, тот же трувер, мейстерзингер, слепчак-пьевак, всегда был желанным гостем у них, потому что он «всюды вештаетця и долю спивае»; кобзарь – хранитель заветных запорожских преданий, живоописатель «лыцарских подвигов», иногда первый лекарь больных и раненых, иногда освободитель невольников из плена, иногда поджигатель к военным походам и славным подвигам низовых молодцов. Кобза, то есть известный музыкальный инструмент[619]619
  От татарского слова «кабыз», то есть музыкальный инструмент.


[Закрыть], кругленький, пузатенький, около полутора аршин длины, с кружочком посредине, со множеством металлических струн, с дорогой ручкой, украшенной перламутром, по понятию казаков, выдумана самим Богом и святыми людьми[620]620
  Яворницкий. Запорожье, II.


[Закрыть]. Для одинокого запорожца, часто скитавшегося по безлюдным степям, не имевшего возможности в течение многих дней никому промолвить слова, кобза была истинной подругой, которой он поверял свои думы.

 
Струны мои золотим, заграйте мни зтыха,
Нехай казак нетяжыще позабуде лыхо.
 

Как дорога была кобза для запорожского казака, видно из той казацкой думы, где запорожец, умирая один в дикой степи от «безвиддя и безхлибья», в самые последние минуты своей жизни обращается к кобзе и называет ее «дружиною вирною, бандурою малёванною» и в страшном горе спрашивает ее:

 
А деж мини тебе диты?
А чи у чистому поли испалыты?
И попілець по вітру пустыты?
А чи на мотыли положыти?
 

Темными сторонами характера запорожских казаков было то, что многие из них любили прихвастнуть своими военными подвигами, любили пустить пыль в глаза, шикнуть перед чужими, щегольнуть своим нарядом, убранством и оружием[621]621
  Бошан. Указ. соч.


[Закрыть]; кроме того, запорожцы зачастую отличались легкомыслием и непостоянством, хотя сами себя всегда в письмах и посланиях называли «верным войском его королевского или царского величества»; на этот счет о них можно сказать: «гульливы, как волна, непостоянны, как молва». Еще больше того запорожцы отличались своей беспечностью и ленью; недаром на этот счет они сложили сами о себе виршу:

 
Се казак запорожец, не об чим не туже:
Як люлька ей тютюнець, то ему и байдуже,
Вин те тилько и знае —
Колы не пье, так воши бье, а всеж не гуляе!
 

Характерным недостатком запорожских казаков была также их страсть к спиртным напиткам. «В пьянстве и бражничестве, – говорит очевидец, – они старались превзойти друг друга, и едва ли найдутся во всей христианской Европе такие беззаботные головы, как казацкие. Нет в свете народа, который мог бы сравниться в пьянстве с казаками: не успеют проспаться и вновь уже напиваются»[622]622
  Бошан. Указ. соч.


[Закрыть]. Сами о себе на этот счет запорожцы говаривали: «У нас в Сечи норов – хто отче-наш знае, той в раньци встав, умьется тай чаркы шукае».

 
Ой, Сич-мате, ой Сич-мате,
А в тій Сичи добре житы:
Ой, тилькы спаты, спаты та лежати,
Та торил очку кружати.
 

Оттого в думах казацких всякая корчма называется «княгиней», а в той княгине «много казацкого добра загыне, и сама она неошатно ходит и казаков под случай без свиток водит». Настоящий запорожец неспроста пил горилку, а с разными прибаутками да с присказками, вроде: «Чоловик не скотина, билып видра не выпье»; «Розступись, душа казацька, обилью»; «Вонзим копий в души своя». Водку он называл горилкой, а чаще всего оковытой, то есть водой жизни (aqua vita), и обращался к ней как к живому существу. «Хто ты?» – «Оковыта!» – «А з чого ты?» – «Из жита!» – «Звидкиля ты?» – «Из неба!» – «А куды ты?» – «Куды треба!» – «А билет у тебе е?» – «Ни, нема!» – «Так оттут же тоби й тюрьма!» Водка для запорожских казаков столь была необходима, что они без нее не отправлялись даже в столицу по войсковым делам первой важности. Так, в 1766 году в Петербурге проживали несколько человек запорожцев с кошевым атаманом Петром Ивановичем Калнишевским во главе; казаки поиздержались, поистратились; недостало у них собственной водки в столице; тогда кошевой через посредство президента Малороссийской коллегии графа П.А. Румянцева отправил в Сечь старшину Антона Головатого для привоза в столицу из Сечи кошевому и старшине «для собственного их употребления, 50 ведер вина горячего»[623]623
  Киевская старина. Киев, 1889. № 1.


[Закрыть].

Только во время военных походов запорожские казаки избегали пьянства, ибо тогда всякого пьяного кошевой атаман немедленно выбрасывал за борт лодки[624]624
  Бошан. Указ. соч.


[Закрыть]. Не одобрялось также пьянство и в среде «начальных лиц»; если кошевой и сечевая старшина замечали этот недостаток у кого-либо из служебных лиц, то предостерегали его особыми ордерами на этот счет и приказывали ему строго исполнять ордера и, как пишет Феодосий, не «помрачаться проклятыми люлькою и пьянством»[625]625
  Феодосий. Самарско-Николаевский монастырь. Екатеринослав, 1873.


[Закрыть]. Вообще, всякое пьянство Запорожский Кош считал пороком и хотя часто безуспешно, но все же боролся с этим злом, строго запрещая особенно тайные шинки, как «истинный притын» всяких гайдамаков и харцызов[626]626
  Скальковский. Указ, соч., I.


[Закрыть]. Впрочем, предаваясь разгулу и бражничеству, запорожские казаки, однако, не были похожи на тех жалких пьяниц, которые пропивали свои души в черных и грязных кабаках и теряли в них всякий образ и подобие созданий Божьих: здесь было своего рода молодечество и особый, эпикурейский, взгляд на жизнь человека, напрасно обременяющего себя трудом и заботами и не понимающего истинного смысла жизни – существовать для веселья и радости. Однако, смотря на жизнь с точки зрения веселого и праздного наблюдателя, запорожец не был чужд и мрачных дум. В основе характера казака, как и всякого русского человека, замечалась всегда какая-то двойственность: то он очень весел, шутлив и забавен, то он страшно грустен, молчалив, угрюм и недоступен. Эта двойственность вытекала, конечно, из самого склада жизни запорожского казака: не имея у себя в Сечи ни роду, ни племени – «вин из рыбы родом, од пугача плодом», отрезанный от семьи, видя постоянно грядущую в очи смерть, казак, разумеется, смотрел на все беспечно и свой краткий век старался усладить всякими удовольствиями, доступными ему в Сечи; с другой стороны, тоска по далекой родине, оставленным на произвол судьбы дорогим родным, а может быть, и милой казацкому сердцу «коханке», черствость одиноких товарищей, думы о грядущей беспомощной старости – заставляли не раз казака впадать в грустные размышления и чуждаться всякого веселья.

 
Казакови – як тому бидному сиромаси:
Ненька стара, жинкы нема, а сестра малая,
Чом же в тебе, казаченьку, сорочки не мае?
Ой сів пугач на мотыли, та як «пугу»! тай «пугу»!
Гей, пропадати казакови та в темном лугу»!..
 

Глава 12
Домашняя жизнь запорожских казаков в Сечи, на зимовниках и бурдюгах

Жизнь запорожских казаков в самой Сечи и жизнь в зимовниках и бурдюгах значительно разнились одна от другой. В Сечи жили неженатые казаки: сечевые казаки, по своей жизни и по чистоте нравов, говорит все тот же Мышецкий, считали себя мальтийскими кавалерами, и оттого в Сечь отнюдь не допускали женщины, будет ли то мать, сестра или посторонняя женщина для казака. Манштейн в «Записках о России» пишет: «Запорожским казакам не позволяется быть женатыми внутри их жилищ (в Сечи), а которые уже женаты, должно, чтобы жены их жили в близких местах, куда ездят они к ним временно; но и сие надобно делать так, чтобы не знали старшины». Этот обычай безженства соблюдался так строго у запорожцев, что из всех уголовных дел, дошедших до нашего времени от сечевых казаков, имеется лишь одно, раскрывающее грех казака против седьмой заповеди[627]627
  Скальковский. Указ, соч., I.


[Закрыть]. В одной из дошедших до нас казацких песен шутливо рассказывается даже, что запорожцы так мало были сведущи в распознавании женщин, что не могли отличить «дивчины» от «чапли».

 
Славни хлопци-запорожци
Вик звикували, дивкы не выдали,
Як забачили на болоти чаплю,
Отаман каже: «Отто, братци, дивка!»
Осаул каже: «Що я и женыхався!»
А кошовый каже: «Що я и повинчався!»
 

Не любили запорожцы, когда к ним в Сечь привозили женщин и посторонние для них люди. Так, приводит в пример случай Манштейн, когда в 1728 году, во время Русско-турецких войн, в Сечь приехал русский подполковник Глебов с собственной женой и некоторыми другими женщинами, то казаки обступили жилище Глебова и требовали выдачи им находящихся там женщин, «дабы каждый имел в них участие». Разумеется, это нужно понимать только как угрозу, чтобы удалить из Сечи женщин, потому что за преступление казацкой заповеди виновных карали смертью. Подполковник с большим трудом мог отговорить запорожцев от нанесения ими жестокого позора женщинам, и то не иначе, как выставив им несколько бочек горилки. Но и после этого он принужден был немедленно удалить свою жену из Сечи ввиду возможности нового смятения казаков[628]628
  Манштейн. Указ, соч., I.


[Закрыть].

Обычай безженности запорожских казаков может быть объясним прежде и более всего военным положением их. Постоянно занятый войной, постоянно в погоне за врагом, постоянно подвергаясь разного рода случайностям, запорожец не мог, разумеется, и думать о мирной, семейной жизни:

 
Ему з жинкою не возыться,
А тютюн та люлька
Казаку в дорози знадобытця.
 

Но кроме этого, бессемейную жизнь запорожских казаков обусловливал и самый строй их воинского порядка: товарищество требовало от каждого казака выше личного блага ставить благо общества; в силу этого военная добыча запорожских казаков делилась между всеми членами товарищества поровну, недвижимое имущество казаков в принципе составляло собственность всего войска. Но чтобы совершенно выполнить долг казацкой жизни, нужно было отказаться от всех семейных обязательств, так как, по евангельскому слову, только «неоженивыйся печется о Господе, оженивыйся о жене».

Таким образом, жизнь запорожского казака – своего рода аскетизм, но аскетизм, до которого он дошел опытом, а не заимствовал извне: «Лыцарю и лыцарьска честь: ему треба воювати, а не биля жинкы пропадати». Но чтобы облегчать трудности своей одинокой доли, чтобы иметь если не спутниц, то спутников жизни, запорожские казаки часто прибегали у себя к так называемому побратимству. С одной стороны, сечевой казак, как человек, имевший душу и сердце, чувствовал потребность кого-нибудь любить, «до кого-нибудь прыхылытися»; но любить женщины он не мог, нужно было, следовательно, «прыхыляться» до такого же «сиромы», как и он сам. С другой стороны, сечевой казак, который или сам нападал, или от других ждал нападения, нуждался в верном друге и неразлучном сотоварище, который мог бы вовремя подать ему помощь или устранить от него непредвиденную опасность. Нуждаясь с этой стороны друг в друге, два казака, совсем чужие один другому, приходили к мысли «побрататься» между собой с целью заботиться, вызволять и даже жертвовать жизнью друг за друга, если в том случится надобность. А для того, чтобы дружба имела законную силу между побратимами, они отправлялись в церковь и здесь, в присутствии священника, давали такого рода «завещательное слово»: «Мы нижеподписавшиеся даем от себе сие завещание перед Богом о том, что, мы – братии, и с тем, кто нарушит братства нашего соуз, тот перед Богом ответ да воздаст перед нелицемерным судею нашим Спасителем. Вышеписанное наше обещание вышеписанных Федоров (два брата Федор да Федор) есть: дабы друг друга любить, невзирая на напасти со стороны наших, либо прыятелей, либо непрыятелей, но взирая на миродателя Бога; к сему заключили хмельного не пить, брат брата любить. В сем братия росписуемось»[629]629
  Киевская старина. 1887. Т. XIX. Октябрь.


[Закрыть]. После этого побратимы делали собственноручные значки на завещательном слове, слушали молитву или подходящее случаю место из Евангелия, дарили один другого крестами и иконами, троекратно целовались и выходили из церкви как бы родными братьями до конца своей жизни.

Итак, в Сечи жили исключительно неженатые казаки, называвшие себя, в отличие от женатых, лыцарями и товарищами. Здесь часть из них размещалась по тридцати восьми куреням, в самой Сечи, а часть вне ее, по собственным домам; сообразно с этим часть питалась войсковым столом, часть собственным[630]630
  Мышецкий. Указ. соч.


[Закрыть], но в общем жизнь тех и других была одинакова.

Обыденная повседневная жизнь запорожских казаков в Сечи складывалась следующим образом. Казаки поднимались на ноги с восходом солнца, тот же час умывались холодной ключевой или речной водой, затем молились Богу и после молитвы, спустя некоторое время, садились за стол к горячему завтраку. Время от завтрака до обеда казаки проводили разно: кто объезжал коня, кто осматривал оружие, кто упражнялся в стрельбе, кто чинил платье, а кто просто лежал на боку, попыхивал из люльки-носогрейки, рассказывал о собственных подвигах на войне, слушал рассказы других и излагал планы новых походов. Ровно в 12 часов куренной кухарь ударял в котел, и тогда, по звуку котла, каждый казак спешил в свой курень к обеду. Обед приготовлялся в каждом курене особым кухарем или поваром и его помощниками, небольшими хлопцами, на обязанности которых лежало приносить воду в курень и держать в чистоте котлы и посуду. «Посуду – котлы, ложки, корыты – очень чисто держут и чище как себя, а паче одежды, из которой и самых рубах почти до сносу не переменяют, а мыть и совсем не знают», – говорится в «Записках Одесского общества истории и древностей». Пища готовилась в больших медных или чугунных котлах, навешивавшихся при помощи железных крючков на кабице в сенях каждого куреня, и варилась три раза в день на все наличное число казаков куреня, за что платилось кухарю по два рубля и по пяти копеек с каждого куреня в год, то есть 9 рублей и 50 копеек при 150 человеках среднего числа казаков в каждом курене. К столу, по-запорожски «сырну», обыкновенно подавались соломаха, или саломать, то есть ржаная мука, густо сваренная с водой[631]631
  Мышецкий. Указ. соч. Грабянко соломахой называет житное квашеное, редко сваренное тесто: Указ, соч.; Боплан соломахой называет тесто, распущенное в воде, смешанное с просом, кисловатое на вкус: Указ. соч.


[Закрыть], тетеря, то есть ржаная мука или пшено, не очень густо сваренное на квасу, и щерба – та же редко сваренная мука на рыбьей ухе[632]632
  У татар щербою называлось просо с маслом и кислым молоком: Записки Одесского общества истории и древностей, XI.


[Закрыть]. Очевидец Василий Зуев касательно пищи запорожцев говорит, что у них употреблялись тетеря и братко; тетерею, говорит он, называлась пшенная кашица, к которой, во время кипения, прибавлялось кислое ржаное тесто; в крутом виде тетеря елась с рыбьей ухой, жиром, молоком или просто водой; братко – та же пшенная кашица с примесью, вместо кислого ржаного, пшеничного или другого какого-либо пресного теста[633]633
  Зуев. О бывших промыслах запорожских казаков.


[Закрыть]. Если же казаки, сверх обыкновенной пищи, желали полакомиться мясом, дичиной, рыбой, варениками, сырниками, гречаными с чесноком галушками или чем-нибудь другим в этом роде, то для этого они составляли артель, собирали деньги, на них покупали продовольствие и передавали его куренному кухарю. Кроме названных кушаний, казаки употребляли еще рубцы, свинину. «Свинячу голову до хрину, и та локшину на перемину», – как говорит Никита Корж; мамалыгу – тесто из проса или кукурузы, которую ели с брынзой, то есть соленым овечьим сыром, или с пастремою, то есть высушенной на солнце бараниной, и загребы – коржи, которые назывались так, потому что клались в натопленную печку и загребались золой и горячими угольями[634]634
  Устное повествование Никиты Коржа. Одесса, 1842.


[Закрыть].

Провизия для пищи или доставлялась каждому куреню после раздела царского хлебного жалованья, или покупалась на общественные деньги всего куреня, всегда хранившиеся в куренной скарбнице под ведомством куренного атамана.

Войдя в курень, казаки находили кушанья уже налитыми в «ваганки», или небольшие деревянные корыта, и расставленными в ряд по краям сырна, а около ваганков разные напитки – горилку, мед, пиво, брагу, наливку – в больших деревянных коновках с привешанными к ним деревянными коряками, или михайликами. Прежде чем сесть за сырно, товарищи становились в ряд друг подле друга, крестились на иконы, читали молитву о насущном хлебе и потом уже рассаживались вдоль стола на узких скамьях, предоставляя всегда место в переднем углу, под образами, около лампадки и карнавки, непременно куренному атаману. Жидкая пища бралась ложками, твердая – руками; рыба подавалась на особом железном стябле, представлявшем собой род плоских ваганков с небольшой шейкой для процеживания через нее ухи[635]635
  Записки Одесского общества истории и древностей, VI.


[Закрыть], и непременно головой атаману – как отец голова, то ему и начинать с головы. «Сей обычай, до рыбы касающийся, по всем куреням и зимовникам одинаков был», – утверждает Никита Корж; печеного хлеба совсем к столу не подавали: его употребляли больше те, которые жили в предместье Сечи собственными домами или в паланках собственными зимовниками[636]636
  Мышецкий. Указ. соч. Никита Корж, однако, говорит, что хлебы приготовлялись в больших печах особых отделений, особо от куреней построенных, где жили куренные повара; отсюда можно думать, что хлебы были в употреблении и у сечевых казаков.


[Закрыть]. Кушанья запивались разными напитками посредством металлических чарок, а чаще всего посредством деревянных михайликов, вместимостью от трех до пяти и даже больше обыкновенных наших рюмок: «А у инчого такий корик, то в нёму можно и мызерного жидка утопыти»; «А у якого така чарка, шо й собака не перескоче». Отобедав чем Бог послал, казаки вставали из-за стола, крестились на иконы, благодарили сперва атамана, потом куренного кухаря: «Спасыби, братику, що ты нагодував казакив!» Затем бросали каждый по шагу, то есть по мелкой монете, а по желанию и больше того, в карнавку для закупки провизии к следующему дню и, наконец, выходили из куреня на площадь[637]637
  Мышецкий. Указ, соч.; Летопись Грабянко; Устное повествование Коржа.


[Закрыть]. На собранные деньги кухарь покупал необходимую провизию к следующему дню, причем если оставленных в карнавке денег оказывалось мало, то куренной атаман должен был додать кухарю из куренных доходов. Время от обеда до ужина проводилось в тех же занятиях. Вечером, по заходу солнца, казаки вновь собирались в курени; здесь они ужинали горячим ужином; после ужина одни тот же час молились Богу и потом ложились спать, зимой в куренях, летом и в куренях, и на открытом воздухе; другие собирались в небольшие кучки и по-своему веселились: играли на кобзах, скрипках, наганах, лирах («реллях»), басах, цимбалах, козах, свистели на сопилках-свистунах, – одним словом, на чем попало, на том и играли, и тут же танцевали. «А танцуют, бывало, так, что против них никто на всем свете не вытанцует: весь день будет музыка играть, весь день будут и танцевать, да еще и приговаривать:

 
Грай-грай! Ог закину зараз ноги аж за спыну,
Щоб свит вдывувався, якый казак вдався.
 

Если музыка перестанет играть, то они заберут в руки скамьи, с одного конца возьмется один, а с другого другой, станут друг против друга и танцуют»[638]638
  Яворницкий. Запорожье в остатках старины, II.


[Закрыть]. Третьи просто пели песни без пляски и музыки; четвертые забирались в курени, садились в них по уголкам, зажигали свечи и играли там в карты, а чтобы не беспокоить светом спящих товарищей, сверху прикрывали себя своими кафтанами[639]639
  Самуил Величко. Летопись предельной брани. Киев, 1851, II.


[Закрыть]. То была игра в «чупрундырь», во время которой победивший столько раз таскал за чуб побежденного, сколько у последнего оставалось на руках очков в картах.