Читать книгу "Абсолютист"

Мы сопим в знак согласия, и нас начинают обучать основам обращения с винтовкой. Заряжать и разряжать ее оказывается делом непростым – одним эта наука дается быстрее, другим медленнее. Я по способностям оказываюсь где-то посередине и искоса поглядываю на Уилла, который снова болтает с Вульфом, в то же время наполняя магазин патронами, вновь вынимая патроны, примыкая штык и снимая его. Я на миг перехватываю взгляд Вульфа и мгновенно воображаю, что они обсуждают меня, что Вульф читает меня как раскрытую книгу, видит мою душу насквозь и рассказывает Уиллу все мои тайны. Можно подумать, что я выкрикнул свои мысли вслух, потому что Уилл в этот самый миг поворачивается и смотрит на меня; на лице его расплывается радостная улыбка, и он театрально потрясает винтовкой в воздухе. Я улыбаюсь в ответ и машу своей и тут же в награду получаю по ушам от Моуди. Растираю саднящие уши и вижу, что Уилл радостно смеется, – и это одно оправдывает все мои страдания.

– Я вижу, у нас тут некоторые осваивают материал быстрее других, – замечает сержант Клейтон, когда проходит достаточно времени. – Давайте-ка устроим небольшую проверку знаний. Уильямс, выйдите сюда, пожалуйста.

Роджер Уильямс, юноша кроткий и покладистый на фоне прочих моих однополчан, выходит вперед.

– И… Йейтс, прошу вас, – продолжает сержант Клейтон, – вы тоже. И Вульф.

Все трое собираются в передней части комнаты. Двое из них должны участвовать в теперь уже ежедневном ритуале унижения Вульфа. Я чувствую всеобщее злорадство, устремленное на Вульфа, и бросаю взгляд на Уилла, лицо у него хмурое.

– Итак, джентльмены, – говорит сержант Клейтон, – тот, кто последним разберет и соберет винтовку… – Он задумывается и пожимает плечами: – Я еще не знаю, что его ждет. Но он точно не обрадуется.

Сержант слегка улыбается, и взводные подхалимы старательно хихикают над его жалкой шуткой.

– Капрал Уэллс, обратный отсчет, пожалуйста.

Капрал командует: “Три! Два! Один! Пошли!” – и, к моему изумлению, пока Уильямс и Йейтс возятся со своими винтовками, Вульф быстро и уверенно разбирает свою и снова собирает – в общей сложности секунд за сорок пять. Воцаряется тишина, огромное всеобщее разочарование, и два соперника Вульфа на миг останавливаются и в недоумении глядят на него, прежде чем быстро закончить вторыми.

Сержант Клейтон расстроен. Сомнений нет: Вульф выполнил задание, и притом за установленное время; теперь его никак нельзя наказать, выйдет просто неспортивно, и все это поймут. Я вижу, что Уилл не может скрыть улыбку и, кажется, едва удерживается, чтобы не разразиться аплодисментами, но, слава богу, не делает этого.

– Поразительно, – произносит наконец сержант Клейтон. Похоже, он искренен. – Поразительно, что трус может так хорошо обращаться с винтовкой.

Вульф возмущенно и устало выдыхает.

– Я не трус, – говорит он. – Я просто не люблю войну, вот и все.

– Вы трус, сэр, – стоит на своем Клейтон. – Будем хотя бы называть вещи своими именами.

Вульф пожимает плечами – намеренно провокационный жест, – и сержант выхватывает винтовку у Йейтса, убеждается, что она не заряжена, и снова обращается к Моуди:

– Пожалуй, устроим еще один тур. Я с Вульфом. Что, Вульф, не побоитесь принять вызов? Или это тоже против ваших утонченных моральных принципов?

Вульф молча кивает, и Моуди повторяет команду: “Три! Два! Один! Пошли!” На сей раз ясно, кто победит. Сержант Клейтон разбирает и собирает свою винтовку с невероятной скоростью – на это стоит посмотреть. Многие солдаты начинают аплодировать, и я для виду несколько раз сдвигаю ладони в общем подхалимском шуме. Сержант глядит на нас, в восторге от своей победы, и его ухмылка, обращенная к Вульфу, столь горделива, что я понимаю: сержант ведет себя как ребенок, он счастлив, что обошел новобранца в деле, которым занимается уже много лет. Это никакая не победа. Сержант опозорился уже тем, что вызвал Вульфа на состязание.

– Ну, Вульф, что вы теперь скажете? – спрашивает сержант.

– Скажу, что вы обращаетесь с винтовкой так, как мне никогда не научиться, – отвечает Вульф, заканчивает собирать винтовку и становится в строй рядом с Уиллом, который незаметно хлопает его по спине, словно говоря: “Молодец!”

Клейтон, кажется, никак не может решить, похвалил его Вульф или оскорбил. Сержант отпускает нас и остается один – вероятно, размышляя, как бы поскорей снова наказать Вульфа за какой-нибудь мнимый проступок.

* * *

В день, когда наконец привозят обмундирование, нас с Уиллом ставят в караул. Мы стоим у ворот лагеря в холодном ночном воздухе, радуясь новенькой форме. Каждому из солдат выдали по новенькой паре ботинок, две толстые серые рубашки без воротника и пару брюк защитного цвета, вздернутых выше талии аккуратными подтяжками. И толстые носки – я надеюсь, что для разнообразия у меня за ночь не замерзнут ноги. Завершает комплект тяжелая шинель. В этих-то щегольских обновках мы с Уиллом и стоим бок о бок, зорко всматриваясь в пространство – мало ли, вдруг на холме посреди Хэмпшира появится батальон немцев.

– У меня шея болит, – жалуется Уилл, оттягивая ворот. – Очень грубая материя, правда?

– Да. Но, надо полагать, мы привыкнем.

– После того, как на шее образуется мозоль. Нам придется воображать, что мы французские аристократы и подсказываем мадам Гильотине, где рубить.

Я смеюсь и смотрю на облачка пара, выплывающие у меня изо рта.

– Но все-таки эта форма теплее нашей прежней одежды, – говорю я, подумав. – Я боялся, что придется опять стоять ночь в штатском.

– Я тоже. Но как они сегодня обошлись с Вульфом, а? Правда ведь, отвратительно?

Я думаю, прежде чем ответить. Сегодня, когда Уэллс и Моуди выдавали обмундирование, Вульф получил огромную рубаху и слишком тесные брюки. Он выглядел шутом, и, когда предстал перед нами в новом облачении, весь взвод, кроме Уилла, зарыдал от смеха. Я не присоединился к веселью только потому, что не хотел уронить себя в глазах Уилла.

– Он же сам в этом виноват, – говорю я. Манера моего друга постоянно защищать Вульфа доводит меня до отчаяния. – Слушай, ну почему ты вечно за него заступаешься?

– Потому что он наш однополчанин, – отвечает Уилл, как будто это самая очевидная вещь на свете. – Ну помнишь, нам еще сержант Клейтон объяснял недавно? Эсперт… как там? Эсперт чего-то такое.

– Esprit de corps[5]5
  Дух полкового товарищества (фр.).


[Закрыть], – поправляю я.

– Да-да. Суть в том, что полк – единый организм, одно целое, а не сборище разнородных людей, каждый из которых старается привлечь к себе внимание. Да, Вульфа многие не любят, но это не повод делать из него какое-то чудовище. Он же здесь, с нами, верно? А не убежал куда-нибудь, ну, скажем, на Шотландское нагорье или еще в какую-нибудь дыру. Он ведь мог сбежать и отсидеться до конца войны.

– Он же сам все делает для того, чтобы его не любили, – объясняю я. – Не хочешь ли ты сказать, что согласен с его речами? С его убеждениями?

– В его речах многое разумно, – тихо отвечает Уилл. – Ну, то есть, я не говорю, что мы все должны взяться за руки, объявить себя идейными отказниками и отправиться по домам. Я не дурак и понимаю, что из этого ничего хорошего не вышло бы. Вся страна погрузилась бы в ужасный хаос. Но черт побери, человек ведь имеет право на собственное мнение? Имеет право на то, чтобы его выслушали? Кое-кто на его месте просто смылся бы, а он – нет, и за это я его уважаю. Ему хватает мужества быть тут с нами, тренироваться вместе со всеми и ждать, пока наконец трибунал решит его дело. Если они снизойдут до того, чтобы сообщить ему результат. И за это его травит стадо омерзительных болванов, которым даже не приходит в голову задуматься – а может, все-таки нельзя так просто убивать других людей? Может, это страшное преступление против естественного порядка?

– Я и не думал, что ты такой утопист, – говорю я с заметным ехидством.

– Не смей со мной так разговаривать! – взрывается он. – Мне не нравится, как обращаются с Вульфом, вот и все. И я еще раз повторю, если надо: в его словах много разумного.

Я не отвечаю, лишь смотрю перед собой, щурясь – вглядываюсь вдаль, словно заметил какое-то движение на горизонте, хотя мы оба прекрасно знаем, что там ничего нет. Я просто не желаю больше спорить. Не намерен продолжать этот разговор. Честно сказать, я согласен с Уиллом, просто мне больно думать, что он уважает Вульфа и даже смотрит на него снизу вверх, а я для него только приятель, с которым можно поболтать перед сном или встать в пару на занятиях, потому что мы с ним примерно равны по силе, умению и скорости реакции – трем факторам, которые, по словам сержанта Клейтона, отличают британских солдат от их немецких противников.

Воцаряется долгая пауза.

– Слушай, не сердись, – говорю я наконец. – Если по-честному, Вульф и мне нравится. Просто лучше бы он поменьше выпендривался со своими взглядами.

– Давай больше не будем об этом, – отвечает Уилл, шумно дыша на ладони, и мне радостно слышать, что он говорит не сердито. – Мне не хочется с тобой спорить.

– Мне тоже. Ты же знаешь, как мне дорога твоя дружба.

Он смотрит на меня и громко, взволнованно дышит. Прикусывает губу, вроде бы хочет что-то сказать, но передумывает и отворачивается.

– Слушай, Тристан, – начинает он после секундной паузы, явно меняя тему разговора. – Ты никогда не угадаешь, какой сегодня день.

И я тут же догадываюсь:

– Твой день рождения.

– Откуда ты знаешь?

– Просто догадался.

– Тогда где мой подарок? – И его лицо разъезжается в нахальной улыбке, которая прогоняет у меня из головы все остальные мысли.

Я подаюсь вперед и бью его кулаком в плечо.

– Вот, держи!

Он притворно вскрикивает от боли и потирает ушибленное место, я ухмыляюсь в ответ на его улыбку и тут же отвожу взгляд.

– Ну так с днем рождения, бля! – Это я изображаю нашего любимого капрала Моуди.

– Большое спасибо, бля, – хохочет в ответ Уилл.

– Так сколько тебе исполнилось?

– А то ты не знаешь. Я всего на несколько месяцев старше тебя. Девятнадцать.

– Девятнадцать лет – и нецелованный, – машинально говорю я, не заостряя внимания на том, что на самом деле нас разделяет не несколько месяцев, а почти полтора года. Это присказка моей матери – она каждый раз так говорит, когда речь заходит о чьем-нибудь возрасте, и я совершенно ничего конкретного не имею в виду.

– Полегче, старик, – мгновенно парирует он, глядя на меня с улыбкой, к которой примешивается легкая обида. – Я еще как целовался. А ты что, нет?

– Чего это нет, – говорю я. Ведь Сильвия Картер меня в самом деле целовала. И еще один поцелуй был в моей жизни. Оба обернулись катастрофой.

– Вот если б я был дома… – мечтательно произносит Уилл. Это игра, которой мы тешимся каждый раз, когда стоим вдвоем в карауле. – Родители закатили бы обед и соседей позвали бы, а те просто завалили бы меня подарками.

– Очень изысканно, – замечаю я. – А меня пригласили бы?

– Конечно, нет. В наш дом допускаются только представители высших слоев общества. Ты же знаешь, мой отец – настоятель собора, занимает определенное положение. Мы не можем принимать у себя кого попало.

– Ну что ж, тогда я встал бы снаружи у твоего дома, – заявляю я. – На карауле, вот как мы сейчас стоим. По старой памяти, чтобы не забывать об этой чертовой дыре. И никого не пущу внутрь.

Он смеется, но не отвечает, и я думаю, не перехватил ли.

– Ну, одного человека тебе придется пропустить, – говорит он наконец.

– Да? Кого это?

– Элинор, конечно.

– Ты вроде говорил, что твою сестру зовут Мэриан.

– Да, но при чем тут это?

– Нет, я только… – смутившись, начинаю я. – А если эта Элинор не твоя сестра, тогда кто? Ваша любимая собачка? – Я выдавливаю смешок.

– Нет, Тристан, – фыркает он. – Ничего подобного. Элинор – моя невеста. Разве я тебе про нее не рассказывал?

Я пристально смотрю на него. Я прекрасно знаю, что он мне про нее ни слова не говорил, и вижу по его лицу, что он тоже это знает. Этими словами он как будто пытается мне что-то доказать.

– Твоя невеста? Ты обручен?

– Ну, в каком-то смысле… – отвечает он, и в голосе слышится нотка замешательства и даже сожаления. Но я не уверен, на самом деле так или мне чудится. – Мы с ней очень давно встречаемся. И говорили о браке. Видишь ли, наши семьи дружат, ну и наверное, родители с самого начала собирались нас поженить. Она замечательная девушка. У нее широкие взгляды – ты понимаешь, о чем я. Я терпеть не могу девиц с узкими взглядами. А ты?

– Просто не выношу. – Я ковыряю землю носком ботинка и пинаю ее, словно ком земли – это голова Элинор. – Меня от них блевать тянет.

Я не совсем понимаю, что означает эта “широта взглядов”. Выражение непривычное. И тут я вспоминаю наш разговор о храпе – Уиллу кто-то сказал, что он ужасно храпит, – и эта фраза впивается в меня, как ядовитая змея, потому что до меня наконец доходит, что он имеет в виду.

– Когда все закончится, я тебя с ней познакомлю, – говорит Уилл после секундного молчания. – Я уверен, она тебе понравится.

– Непременно. – Теперь уже я дышу в ладони. – Я уверен, что она – само очарование, бля.

Он колеблется несколько секунд, потом поворачивается ко мне. На лице ярость.

– А это еще что такое?!

– Что?

– То, что ты только что сказал. “Я уверен, что она – само очарование, бля”.

– Не обращай на меня внимания, – говорю я, закипая злостью. – Я просто замерз, вот и все, бля. А ты, Бэнкрофт, не замерз? Кажется, нам зря хвалили эту форму.

– Я же просил не звать меня так! Мне это не нравится! – взрывается он.

– Прости, Уилл.

Воцаряется натянутое молчание. Оно длится пять, десять минут. Я ломаю голову, что бы такое сказать, но тщетно. Значит, Уилл водится с какой-то девкой и это тянется уже черт знает сколько времени. Больше всего на свете мне хочется упасть к себе в койку, зарыться лицом в подушку и надеяться, что я скоро забудусь сном. Я не могу себе представить, о чем сейчас думает Уилл, но он тоже молчит, и я предполагаю, что ему тоже неловко, и одновременно пытаюсь думать о причине этого и стараюсь о ней не думать.

– А у тебя, значит, никого нету? – спрашивает он наконец. Похоже, эти слова задумывались как сочувственные, но звучат они совершенно по-другому.

– Ты же знаешь, что нет, – холодно отвечаю я.

– Откуда мне знать? Ты ничего об этом не говорил.

– Если бы кто-нибудь был, я бы тебе сказал.

– Но я же не говорил тебе про Элинор, – парирует он. – Если верить тебе, во всяком случае.

– Не говорил.

– Ну, мне просто не хотелось думать о том, как она там, в Норидже, тоскует по мне совсем одна.

Он хочет пошутить, смягчить возникшее между нами напряжение, но не получается. Он только выставляет себя самоуверенным наглецом, что вовсе не входит в его намерения.

– Ты знаешь, что кое-кто из нашего взвода женат? – спрашивает он, и я заинтересованно откликаюсь.

– Правда? Я не слыхал. А кто?

– Например, Шилдс. И Эттлинг. И Тейлор тоже.

– Тейлор? – поражаюсь я. – Да брось, кто согласится выйти замуж за Тейлора? Он же выглядит как первобытный дикарь.

– Ну, кто-то, очевидно, согласился. Тейлор говорил, что свадьба была прошлым летом.

Я пожимаю плечами, словно ничего скучнее быть не может.

– Должно быть, это ужасно приятно – быть женатым, – говорит вдруг Уилл. – Представь себе, каждый вечер, приходишь домой, а тебя ждет горячий ужин и кто-то уже согрел твои тапочки перед камином…

– Действительно, мечта каждого мужчины, – ядовито соглашаюсь я.

– И все прочее, – продолжает он. – В любой момент, по первому требованию. Это стоит любых забот и трудов, ты согласен?

– Прочее? – повторяю я, прикидываясь тупым.

– Ты же понимаешь, о чем я.

Я киваю:

– Да. Да, я понимаю, о чем ты. О сексе.

Он смеется и кивает:

– Именно о сексе. Но ты так говоришь, как будто это что-то плохое. Как будто в ужасе выплевываешь это слово.

– Да?

– Да.

– Вовсе нет, – высокомерно отвечаю я. – Просто я считаю, что есть вещи, о которых не говорят.

– Может, и не говорят… посреди проповеди моего отца. Или в присутствии моей матери и ее подруг на дамском карточном вечере. Но здесь-то? Ладно тебе, Тристан, не будь ханжой.

– Не смей меня так называть! Я не потерплю обзывательств.

– Да я ничего, – защищается он. – Чего это ты так завелся?

– Ты по правде хочешь знать? Потому что если по правде, я тебе скажу.

– Конечно, по правде, – отвечает он. – А то и не спрашивал бы.

– Ну ладно. Мы тут уже шесть недель, так?

– Да.

– И я считал, что мы с тобой друзья.

– Так мы и есть друзья. – Он неуверенно смеется, хотя ничего смешного в нашем разговоре нет. – Почему ты думаешь, что это не так?

– Может, потому, что за шесть недель ты ни разу ни словом не обмолвился, что тебя дома ждет невеста.

– Ну а ты ни разу не обмолвился о том… о том… – он запинается, – не знаю, ну, о том, как тебе больше нравится путешествовать – на корабле или на поезде. Как-то к слову не пришлось, вот и все.

– Не говори глупостей. Меня это просто удивило, ничего больше. Я думал, ты мне доверяешь.

– Да, я тебе доверяю. И вообще, ты лучше всех в нашем взводе.

– Ты правда так думаешь?

– А то. Плохо быть в таком месте без друга. Не говоря уже о месте, куда нас отправят потом. А ты мой друг. Лучший. Надеюсь, ты не ревнуешь? – Он смеется над абсурдностью этого предположения. – Ты ведешь себя ужасно похоже на Элинор. Она тоже все время пилит меня из-за другой девушки, Ребекки. Клянется, что Ребекка в меня влюблена.

– Да нисколько я не ревную! – Я в отчаянии сплевываю на землю. Господи! Теперь еще и какая-то Ребекка появилась. – С какой стати мне ревновать? Что за ерунда?

Мне хочется продолжать. Отчаянно хочется сказать больше. Но я знаю: нельзя. Мы словно стоим на краю пропасти. Уилл поворачивается, и наши глаза встречаются, он сглатывает слюну, и я понимаю: он чувствует то же, что и я. Я могу броситься вниз в надежде, что он меня поймает, – или отступить на шаг.

– Давай забудем об этом, – говорю я наконец, тряся головой, словно пытаясь вытрясти из нее все недостойные мысли. – Я просто обиделся, что ты мне про нее не говорил. Не люблю секретов.

Краткая пауза.

– Но это же никакой не секрет, – тихо отзывается он.

– Да что бы там ни было. Забудем. Я просто устал, и все. Несу не пойми что.

– Мы оба устали. – Он пожимает плечами и отворачивается. – Я вообще не понимаю, о чем мы спорим.

– Мы не спорим, – возражаю я, сверля его взглядом. На глаза наворачиваются слезы, потому что я вовсе не хочу с ним спорить, как бог свят не хочу. – Уилл, мы вовсе не спорим.

Он делает шаг ко мне, протягивает руку и осторожно касается моего предплечья. Глаза его при этом следят за рукой, словно она действует независимо от него и может в любой момент выкинуть неизвестно что.

– Просто я ее всю жизнь знаю, – говорит он. – Я всегда думал, что мы с ней созданы друг для друга.

– И что, действительно так? – Сердце бьется у меня в груди как бешеное, а Уилл все еще касается меня, и я уверен, что он ощущает это биение.

Он смотрит на меня – на лице замешательство и печаль. Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но молчит; все это время мы смотрим друг другу в глаза, три, четыре, пять секунд, и я уверен – сейчас один из нас что-нибудь скажет или сделает, но я не могу рисковать и предоставляю это Уиллу, и мне кажется, что вот сейчас он сделает первый ход, но он так же быстро передумывает и отворачивается, отчаянно ругаясь и изо всех сил тряся рукой – словно желая, чтобы она отвалилась.

– Да пошел ты… – шипит он, идет прочь и исчезает в темноте. Я слышу, как его новые ботинки топчут землю. Он обходит вокруг казарм в поисках какого-нибудь незаконно проникшего в лагерь существа, чтобы выместить на нем всю свою злость.

* * *

Наши девять недель в Олдершоте почти истекли. Я просыпаюсь среди ночи – впервые за все время. Через тридцать шесть часов нас отправят дальше, но меня будит вовсе не беспокойство о судьбе нашего взвода после того, как мы все станем полноправными солдатами. С другого конца казармы доносится непонятный приглушенный шум. Я приподнимаю голову от подушки. Шум ненадолго стихает, но тут же слышится с новой силой: кого-то тащат, он брыкается, что-то шуршит, открывается дверь, потом закрывается, и снова воцаряется тишина.

Я гляжу на Уилла, спящего на соседней койке. Голая рука свесилась вниз, губы чуть приоткрыты, густые темные волосы падают на лоб и глаза. Он что-то бормочет во сне, смахивает волосы с лица и поворачивается на другой бок.

И я снова засыпаю.

* * *

На следующее утро сержант Клейтон командует построение и тут же оказывается оскорбленным в лучших чувствах: третье место во втором ряду пустует, кто-то дезертировал, ушел в самоволку. Подобного не случалось за все время, пока мы находимся в лагере, с апреля.

– Я думаю, что спрашивать бесполезно, – начинает сержант. – Я уверен: если бы кто-то из вас знал ответ на этот вопрос, он бы давно пришел ко мне. Но все же: кому-нибудь известно, где Вульф?

Стоит мертвая тишина. Девять недель назад мы начали бы озираться и переглядываться. Но теперь мы стоим молча, глядя прямо перед собой. Нас обучили.

– Ну что ж, – говорит сержант, – в таком случае могу вам сообщить, что наш так называемый абсолютист, этот идейный отказник, пропал. Смылся среди ночи, как и положено трусу. Мы его рано или поздно поймаем, это я вам гарантирую. Мне даже приятно думать, что, когда в субботу вас отправят, трусов среди вас не будет.

Я слегка удивлен, однако ни на секунду не верю, что Вульф мог сбежать, и не сомневаюсь, что рано или поздно он объявится с какой-нибудь смехотворной байкой в оправдание своего отсутствия. Для меня гораздо важнее то, что случится в субботу утром. Нас посадят на поезд до Саутгемптона, а оттуда ночным рейсом во Францию? И в понедельник утром мы окажемся в гуще сражений? Может, через неделю меня уже не будет на свете? Эти вопросы занимают меня гораздо больше, чем предполагаемый побег Вульфа.

В тот же день после обеда мы с Уиллом идем из палатки-столовой обратно в казарму, и я замечаю впереди столпотворение: солдаты сбились в кучки и оживленно переговариваются.

– Стой, не говори ничего, я постараюсь угадать, – опережает меня Уилл. – Война кончилась, и нас отправляют домой.

– А кто победил, как ты думаешь?

– Никто. Все проиграли. Вон Хоббс идет.

Хоббс уже завидел нас и бежит к нам; он подпрыгивает на ходу, как упитанный золотистый ретривер, которого он мне всегда напоминает.

– Где вы были, ребята? – запыхавшись, спрашивает он.

– Ездили в Берлин к кайзеру, сказать ему, чтобы не валял дурака и сдавался, – отвечает Уилл. – А что случилось?

– Вы что, не слыхали? Вульфа нашли.

– И все? – разочарованно спрашиваю я.

– Что значит “и все”? Этого мало, что ли?

– Где его нашли? – спрашивает Уилл. – С ним все в порядке?

– Милях в четырех отсюда, – отвечает Хоббс. – В том лесу, куда нас гоняли на марш-броски в первые недели.

– В том лесу? – недоверчиво переспрашиваю я. Тот лес – неприятное, противное место, полное болот и ручейков с ледяной водой; сержант Клейтон уже давно перестал нас туда гонять и выбрал маршрут посуше. – Что он там делал? Нашел где прятаться.

– Ты что, Сэдлер, совсем тупой? – Хоббс расплывается в широкой ухмылке. – Он там не прятался. Его там нашли. Он мертв.

Я удивленно гляжу на Хоббса, не в силах понять, что он такое говорит. Потом сглатываю и тихо повторяю, но как вопрос, а не как утверждение:

– Мертв? Но как? Что с ним случилось?

– Я еще не знаю всех подробностей. Но я над этим работаю. Насколько мне удалось выяснить, он лежал в ручье лицом вниз, с разбитой головой. Может, хотел убежать, споткнулся о камень в темноте и упал лицом в воду. Либо умер от раны, либо захлебнулся. Да это уже неважно – главное, что его больше нет. Избавились от труса – и слава богу.

Я инстинктивно настораживаюсь и успеваю перехватить руку Уилла, кулак которой целится Хоббсу в лицо. Хоббс удивленно отскакивает.

– Ты что, с ума сошел? – смотрит он на Уилла. – Только не говори, что купился на его белиберду. Ты-то хоть не собираешься сбежать прямо перед отправкой?

Уилл пытается вырваться, однако наши силы примерно равны. Но вот он обмяк, и я его отпускаю. Но продолжаю за ним следить: Уилл яростным взглядом сверлит Хоббса, потом разворачивается и идет прочь – туда, откуда мы пришли, и все время, пока я его вижу, негодующе вздымает руки к небу.

Я решаю не идти за ним, возвращаюсь в казарму и ложусь на койку, не обращая внимания на разговоры окружающих, – они строят фантастические теории относительно того, как именно Вульф окончил свои дни. Я обдумываю это в одиночку. Вульф мертв. Это не укладывается в голове. Он лишь на год или два старше меня, молодое здоровое существо, у которого впереди вся жизнь. Я только вчера с ним разговаривал – он мне рассказал, что играл с Уиллом в викторину по географии, стоя на посту, и Уилл совершенно опозорился.

– Он не блещет умом, а? – спросил меня Вульф, и я от злости потерял дар речи. – Я вообще не понимаю, что ты в нем нашел.

Да, я знаю, что идет война и что каждого из нас в любую минуту подстерегает смерть. Но мы ведь даже не успели покинуть Англию! Мы еще в Олдершоте, черт возьми! Из двадцати обитателей нашей казармы осталось девятнадцать – медленное и неизбежное убывание в числе началось еще до отправки. А все остальные смеются над кончиной Вульфа, обзывают его трусом и собирателем перышек. Интересно, они стали бы так же веселиться, если бы погиб я? Или, например, Рич? Уилл? Думать об этом невыносимо.

И еще я думаю о другом – и презираю себя за это. Можно больше не ревновать Уилла к Вульфу. Да простит меня бог, но эта мысль приносит мне облегчение.

* * *

Уилл не возвращается до темноты, и я иду его искать – до отбоя осталось меньше полутора часов. Завтра мы уже не будем новобранцами – нас отправят дальше и сообщат, какие у армии планы в отношении нас. В честь этого события нам всем дали увольнение на вечер. Мы можем идти куда угодно, при условии, что вернемся в казарму к отбою, к полуночи, – а не то Уэллс и Моуди выяснят, куда это мы подевались.

Кое-кто из наших пошел в деревню, в местный паб, где мы собирались в редкие часы свободы. Иные отправились на свидание с возлюбленными, которых завели в окрестных деревнях за прошедшие недели. Другие – в долгие одинокие прогулки, видимо, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Бедняга Йейтс, глупец, заявил, что устроит себе марш-бросок по холмам ради старой памяти, и его немилосердно осмеяли за такой пыл. Но Уилл просто испарился.

Я первым делом иду в паб, но там Уилла нет; владелец паба сообщает мне, что Уилл заходил раньше и сидел один в углу. Старик из местных предложил ему пинту эля, из уважения к военной форме, но Уилл отказался, это сочли оскорблением чести мундира, и чуть не вышла драка. Я спрашиваю, не был ли Уилл пьян, но мне говорят, что нет, он выпил лишь две пинты, потом встал и ушел, не сказав ни слова.

– Чего это он тут на рожон лезет? – спрашивает меня владелец паба. – Если сил много, они ему еще там пригодятся, вот что.

Я не отвечаю и молча ухожу. Меня осеняет, что Уилл, должно быть, убежал в гневе из-за происшествия с Вульфом и теперь хочет дезертировать. Вот же дурак, думаю я. Он попадет под трибунал, если… когда его поймают. От места, где я стою, ведут три тропинки – он мог пойти по любой из них. Делать нечего, надо возвращаться в лагерь в надежде, что Уиллу хватило ума тоже вернуться туда, пока меня не было.

Но судьба распоряжается иначе. Мне не приходится идти далеко: по чистой случайности я обнаруживаю Уилла на полпути между пабом и лагерем, на прогалине в лесу – в тихом, уединенном месте у ручья. Уилл сидит на поросшем травой склоне, глядит в воду и перебрасывает камушек из руки в руку.

– Уилл! – Я бегу к нему, счастливый, что он не попал в беду. – Вот ты где. А я тебя повсюду ищу.

– В самом деле? – спрашивает он, поднимая голову. При свете луны видно, что он плакал: на щеках, там, где он пытался вытереть слезы, – грязные потеки, кожа под глазами опухшая и красная. Он снова отворачивается. – Прости. Я хотел побыть один. Не думал, что ты забеспокоишься.

– Ничего, – говорю я, садясь рядом с ним. – Я просто испугался, что ты натворишь каких-нибудь глупостей.

– Каких это?

– Ну, мало ли, – пожимаю я плечами, – убежишь куда-нибудь.

Он качает головой:

– Нет, убегать я не собираюсь. Пока, во всяком случае.

– Что значит “пока, во всяком случае”?

– “Пока” значит “пока”.

Он тяжело вздыхает, снова трет глаза, смотрит на меня с печальной улыбкой.

– Вот и конец пути. Как ты думаешь, оно того стоило?

– Я думаю, мы скоро выясним, – отвечаю я, глядя в прозрачную воду. – То есть когда попадем во Францию.

– Да, во Францию, – задумчиво повторяет он. – Нам еще все предстоит. Пожалуй, сержант Клейтон будет разочарован, если мы не погибнем при исполнении.

– Не шути так. – Меня передергивает.

– Почему? Это же правда, разве нет?

– Клейтон, безусловно, не ангел. Но и не чудовище. Я уверен, он никому из нас не желает смерти.

– Не будь таким наивным! Уж Вульфу-то он точно желал смерти. И добился своего.

– Вульф сам себя погубил, – возражаю я. – Может, не по собственному желанию, но по собственной глупости. Только идиот стал бы бегать по тому лесу среди ночи.

– Ох, Тристан… – Уилл снова качает головой, улыбаясь мне. Он произносит мое имя очень тихо, и я вспоминаю о нашей дружеской возне на полу казармы. Сейчас он протягивает руку и хлопает меня по колену – раз, другой… заносит руку в третий и медленно убирает ее. – Ты временами просто невероятно наивен. Может, ты мне еще и поэтому так нравишься.

– Не смей со мной так разговаривать, – сержусь я. – Ты думаешь, что все знаешь?

– А что я еще должен думать, по-твоему? Ты же веришь, что Вульф погиб по собственной вине? Только очень наивный человек может так считать. Или последний дурак. Тристан, Вульф вовсе не падал. Его убили. Хладнокровно.

– Что? – Его слова так нелепы, что я едва удерживаюсь от смеха. – Да как тебе такое могло в голову прийти? Уилл, ради бога, он же дезертировал. Сбежал из лагеря…

– Никуда он не сбегал, – гневно говорит Уилл. – Он сам мне сказал всего за несколько часов до того, что ему дали статус абсолютиста. Трибунал наконец-то принял решение. Его даже носилки таскать не послали. Оказывается, у него были способности к математике, и он согласился работать на министерство обороны и жить до конца войны под домашним арестом. Его должны были отправить домой, ты понимаешь? Прямо на следующее утро. И вдруг он исчезает. Совершенно удивительное совпадение, тебе не кажется?

– А кто еще об этом знал?

– Клейтон, конечно. Уэллс и Моуди, его верные сподручники. И, надо полагать, еще пара человек. Слух разнесся вчера ночью. Я слышал, как кое-кто возмущался.

– Я ничего подобного не слышал.

– Не значит, что этого не было.