Читать книгу "Абсолютист"

– Четыре человека останутся здесь охранять захваченную территорию, – говорит он, и каждый из нас молится про себя, чтобы выбрали его. – Милтон, Бэнкрофт, Эттлинг, Сэдлер, вы четверо, ясно? Думаю, атаки можно не опасаться, но все равно не расслабляйтесь. Милтон, возьмете мой пистолет, ясно? Вы – командир. Остальные, в случае чего, стреляйте из винтовок. Если другое подразделение начнет наступать с востока.

– А если они начнут наступать, сэр, как нам обороняться? – неосторожно спрашивает Милтон.

– Включите соображалку, – отвечает Клейтон. – Вас этому учили. Но я чуть позже вернусь сюда, и если окажется, что фрицы снова заняли этот окоп, я лично расстреляю каждого из вас!

В этот совершенно безумный миг я начинаю хохотать, настолько бессмысленны его угрозы: если немцы снова захватят окоп, мы все четверо мгновенно окажемся на небесах.

* * *

– Пойду осмотрюсь, – говорит Уилл и скрывается за углом, лениво забросив винтовку за плечо.

– Прямо не верится, что нас оставили тут, – ухмыляется мне Милтон. – Вот свезло, а?

– Да нет, – возражает Эттлинг, тощий парень с огромными глазами, похожий на какое-то земноводное. – Я бы с радостью наступал дальше.

– Это легко говорить, когда делать не надо, – презрительно отвечает Милтон. – Сэдлер, что скажешь?

– Говорить легко, – киваю я и оглядываюсь по сторонам. Стрелковые ступени у немцев из лучшего дерева, чем у нас. Стены сделаны из неровного бетона – интересно, был ли у немцев инженер-строитель, когда сооружали этот окоп. Кругом валяются мертвые тела, но я уже давно привык к покойникам.

– Поглядите, какие у них одиночные окопы, – говорит Милтон. – Неплохо устроились, а? По сравнению с нашими – просто роскошно. Вот же идиоты, позволили себя захватить.

– Смотрите, карты. – Эттлинг наклоняется и подбирает восьмерку пик и четверку бубей. Странное дело, то, что я нафантазировал чуть раньше, оказывается реальностью.

– Как ты думаешь, за сколько времени они захватят тот окоп? – спрашивает Милтон, глядя на меня.

Я пожимаю плечами и достаю сигарету.

– Понятия не имею, – говорю я, закуривая. – Часа за два? Если вообще захватят.

– Не смей так говорить, – зло отвечает он. – Как пить дать захватят.

Я отвожу взгляд, думая о том, куда запропастился Уилл, и тут же слышу шаги – кто-то в сапогах идет по грязи. Из-за угла появляется Уилл. Но уже не один.

– Черт возьми, – произносит Милтон, оборачиваясь. На лице у него восторг, смешанный с недоверием. – Кого это ты привел, а, Бэнкрофт?

– Он прятался в одном из укрытий ближе к тыльной части, – объясняет Уилл и выталкивает вперед мальчика, который с ужасом оглядывает нас всех по очереди. Мальчик очень тощий, белобрысый, с челкой, которую, похоже, откромсали как попало, лишь бы волосы не лезли в глаза. Он заметно дрожит, но храбрится. Под слоями грязи – милое, детское лицо.

– Эй, фриц, ты кто такой? – спрашивает Милтон, как говорят с идиотами – громко и угрожающе; он подходит вплотную к мальчику, нависает над ним, а тот пятится в страхе.

– Bitte tut mir nichts[10]10
  Пожалуйста, не делайте мне больно (нем.).


[Закрыть], – говорит мальчик. Слова выскакивают быстро-быстро, словно спотыкаясь друг о друга.

– Что он говорит? – спрашивает Милтон, глядя на Эттлинга, словно тот должен был понять.

– А черт его разберет, – раздраженно отвечает Эттлинг.

– И хрен ли мне тогда от него толку? – злится Милтон.

– Ich will nach hause[11]11
  Я хочу домой (нем.).


[Закрыть]. Bitte, ich will nach hause, – твердит мальчик.

– Заткнись! – рявкает Милтон. – Все равно мы ни слова не понимаем. Так он там один был?

Последняя фраза обращена уже к Уиллу.

– Вроде бы, – отвечает Уилл. – Там окоп кончается. Куча тел, но живой вроде бы он один.

– Наверное, лучше его связать, – предлагаю я. – Мы сможем взять его с собой, когда двинемся дальше.

– Взять его с собой? – переспрашивает Милтон. – Это еще зачем?

– Затем, что он военнопленный, – говорит Уилл. – А что мы, по-твоему, должны с ним сделать? Отпустить?

– Бля, еще чего, отпускать его. Но обуза нам тоже не нужна. Давайте отделаемся от него прямо тут, и все.

– Ты прекрасно знаешь, что так нельзя, – резко обрывает Уилл. – Мы не убийцы.

Милтон смеется и оглядывается кругом, указывая на лежащих мертвых немцев: их тут десятки. Мальчик-немец тоже на них смотрит, и я вижу по его глазам, что он узнает их – это были его друзья, а теперь он остался один-одинешенек. Как бы ему хотелось, чтобы они ожили и защитили его.

– Was habt ihr getan?[12]12
  Что вы наделали? (нем.)


[Закрыть] – спрашивает мальчик, глядя на Уилла, в котором, похоже, видит главного защитника, раз это Уилл его нашел.

– Тихо, – говорит Уилл, качая головой. – Сэдлер, посмотри кругом, нет ли веревки.

– Бэнкрофт, да не будем мы его связывать! – сердится Милтон. – Не строй из себя исусика. Это даже не смешно.

– Не тебе решать. – Уилл повышает голос: – Я взял его в плен, ясно? Я его нашел. Я и буду решать, что с ним делать.

– Mein vater ist in London zur schule gegangen[13]13
  Мой отец ходил в школу в Лондоне (нем.).


[Закрыть], – говорит мальчик, и я гляжу на него, всем сердцем желая, чтобы он молчал, потому что его мольбы лишь ухудшают дело. – Пиккадилли-Серкус! Трафальгарская плошать! Букингемски тфорец!

Он выкрикивает эти названия с фальшивой бодростью.

– Пиккадилли-Серкус? – удивленно переспрашивает Милтон. – Трафальгарская площадь, бля? О чем это он?

Безо всякого предупреждения Милтон отвешивает мальчику оплеуху – такую сильную, что у того изо рта вылетает гнилой зуб, у нас у всех зубы гнилые, и падает на лежащее рядом мертвое тело.

– Господи, Милтон, ты что, спятил? – Уилл делает шаг к нему.

– Он немец, скажешь – нет? Противник, черт бы его побрал. Ты что, не помнишь, какой нам дали приказ? Противников мы убиваем.

– Только не тех, которых взяли в плен, – не сдается Уилл. – Именно этим мы отличаемся от них. Или должны отличаться. Мы уважаем человеческое достоинство. И человеческую жизнь.

– А, ну да! – кричит Эттлинг. – Я и забыл, твой папаша ведь священник? Ты, Бэнкрофт, как есть алтарного вина перепил.

– Захлопни пасть, – парирует Уилл, и трус Эттлинг повинуется.

– Слушай, Бэнкрофт, – говорит Милтон. – Я не собираюсь с тобой спорить. Но выход только один.

– Уилл прав, – соглашаюсь я. – Мы сейчас свяжем этого парня и отдадим сержанту Клейтону, а тот пускай уже сам решает, что с ним делать.

– Сэдлер, тебя вообще кто-нибудь спрашивал? – насмешливо кривится Милтон. – Чего еще от тебя ждать, бля. Ты вечно Бэнкрофту в рот смотришь.

– Заткнись, Милтон. – Уилл надвигается на него.

– Не заткнусь! – рявкает Милтон, глядя на нас так, словно готов смахнуть обоих одним движением, не задумываясь, как только что ударил мальчика-немца.

– Bitte, ich will nach hause, – снова говорит мальчик. Голос его испуганно срывается.

Мы все трое смотрим на него, а он очень медленно, осторожно подносит руку к нагрудному карману гимнастерки. Мы, заинтригованные, смотрим. Карман такой маленький и плоский, что в нем как будто ничего и нету, но немец вытаскивает небольшую карточку и протягивает нам; рука у него дрожит. Я первым беру фотографию и гляжу на нее. Мужчина и женщина средних лет улыбаются в камеру; между ними стоит маленький светловолосый мальчик, щурясь на солнце. Лица едва различимы – фотография очень зернистая. Она явно очень давно живет у него в кармане.

– Mutter![14]14
  Мама (нем.).


[Закрыть] – произносит он, указывая на женщину на фотографии. И на мужчину: – Und vater[15]15
  И отец (нем.).


[Закрыть].

Я смотрю на фотографию, потом на него, а он с умоляющим видом оглядывает нас всех.

– В бога душу мать! – кричит Милтон, хватает мальчика за плечо и дергает к себе, одновременно отступая на несколько шагов, так что они оказываются на противоположной стороне окопа от нас с Уиллом и Эттлингом. Милтон выхватывает из кобуры пистолет Клейтона и взводит курок, проверяя, заряжен ли пистолет.

– Nein! – кричит мальчик, и голос его срывается от ужаса. – Nein, bitte!

Я в отчаянии гляжу на него. Ему вряд ли больше семнадцати-восемнадцати лет. Мой ровесник.

– Милтон, а ну-ка убери это, – говорит Уилл и тоже тянется к пистолету. – Слышишь, что говорю. Убери.

– А то что будет? Что ты сделаешь, преподобный Бэнкрофт? Застрелишь меня?

– Я сказал, убери пистолет и отпусти мальчика, – спокойно отвечает Уилл. – Бога ради, подумай, что ты делаешь. Он же еще ребенок.

Милтон колеблется, смотрит на мальчика, и я вижу у него на лице искру сострадания – он словно вспоминает того человека, которым был раньше, до всего, до того, как он превратился вот в это существо, стоящее сейчас перед нами. Но тут немец совсем теряет самообладание, и одна штанина у него – как раз со стороны Милтона – быстро намокает от изливающейся мочи. Милтон смотрит вниз и с отвращением трясет головой.

– В бога душу мать! – снова кричит он, и не успеваем мы что-нибудь сказать или сделать, как он подносит пистолет к виску мальчика, взводит курок – мальчик снова вскрикивает: “Mutter!” – и его мозги брызгают на стену окопа. Красные сгустки попадают на указатель, стрелкой обращенный на восток: “ФРАНКФУРТ, 611 КМ”.

* * *

На следующий вечер Уилл подходит ко мне. Я дико устал. Я не спал двое суток. И еще, похоже, съел что-то испорченное, потому что желудок крутит все сильней и сильней. В кои-то веки при виде Уилла я не чувствую ни радости, ни надежды – лишь неловкость.

– Тристан, – зовет он, не обращая внимания на еще троих человек, сидящих рядом. – Разговор есть.

– Я плохо себя чувствую, – отвечаю я. – Мне надо отдохнуть.

– Только на минуту.

– Я же сказал, мне надо отдохнуть.

Он смотрит на меня, и в его лице появляется что-то похожее на мольбу.

– Тристан, я тебя очень прошу. Это важно.

Я вздыхаю и кое-как поднимаюсь на ноги. Бог свидетель, я не могу ни в чем отказать Уиллу.

– Ну что такое? – спрашиваю я.

– Не здесь. Давай отойдем, пожалуйста.

Он не ждет моего согласия, поворачивается и идет прочь; меня это бесит до чрезвычайности, но я тем не менее следую за ним. Он идет не к новому тыльному окопу, а дальше по линии – туда, где лежат в ряд несколько носилок и тела на них накрыты шинелями с головой.

Под одной из шинелей – Тейлор: двенадцать – восемь.

– Ну что? – спрашиваю я, когда Уилл останавливается и поворачивается ко мне. – Что у тебя такое?

– Я говорил со стариком.

– С Клейтоном?

– Да.

– О чем?

– А то ты не знаешь о чем.

Я смотрю на него, не понимая. Не мог же он признаться в том, что мы с ним делали наедине? Нас обоих отправят под трибунал. Разве что он хочет свалить все на меня, чтобы меня убрали из полка? Он видит недоверие у меня на лице и чуть краснеет, качая головой, чтобы развеять мое заблуждение.

– Про того немецкого мальчика. Про то, что сделал с ним Милтон.

Я киваю:

– Ах, это.

– Да, это. Это было хладнокровное убийство, ты же сам видел.

Я снова вздыхаю. Меня удивляет, что он поднял эту тему. Я думал, что дело кончено и забыто.

– Возможно, – говорю я наконец. – Да, наверное, так.

– Послушай, какое там “наверное”! Этот юноша, совсем мальчик, был военнопленным. И Милтон его застрелил. Хотя он нам никак не угрожал.

– Уилл, ну конечно, это было неправильно. Но такое случается. Я видывал и похуже. И ты тоже. – Я выдавливаю из себя горький смешок и показываю взглядом на окружающие нас тела. – Я тебя умоляю. Посмотри кругом. Одним больше, одним меньше – кого это волнует?

– Меня волнует. И тебя тоже. Тристан, я тебя знаю. Ты ведь чувствуешь разницу между добром и злом, правда?

Я делаю каменное лицо и смотрю на него. Меня бесит, что он якобы читает у меня в душе – после всего, что я от него вынес.

– Уилл, чего ты хочешь? – спрашиваю я наконец, устало проводя тыльной стороной ладони по глазам. Голос у меня тоже усталый. – Скажи, чего тебе от меня надо.

– Я хочу, чтобы ты подтвердил мой рассказ. Нет, не так. Я хочу, чтобы ты просто описал сержанту Клейтону, что произошло. Всю правду, как есть.

– Зачем? – растерянно переспрашиваю я. – Ты же сам только что сказал, что ты к нему уже ходил.

– Он отказывается мне верить. Говорит, что ни один английский солдат так не поступил бы. Он вызвал Милтона и Эттлинга, и они оба все отрицают. Они подтверждают, что мы нашли в окопе немецкого мальчика, но говорят, что он пытался нас атаковать и у Милтона не было другого выхода, как застрелить его ради самозащиты.

– Они это говорят? – Я удивлен и в то же время не удивлен.

– Я хочу обратиться к генералу Филдингу, – продолжает Уилл. – Но Клейтон говорит, что об этом и речи быть не может, если у меня нет свидетелей. Я сказал ему, что ты все видел.

– Госсподи, – шиплю я. – Зачем ты меня в это втягиваешь?

– Потому что ты там был, – восклицает Уилл. – Боже мой, ну почему это вообще нужно объяснять? Так поддержишь ты меня или нет?

Подумав, я качаю головой:

– Не хочу в это впутываться.

– Ты уже в это впутан.

– Ну так оставь меня в покое, и все. Все-таки наглости тебе не занимать. В чем в чем, а в этом тебе не откажешь.

Он разглядывает меня, хмурясь и чуть склонив голову набок.

– А это еще что значит?

– Ты прекрасно знаешь что, – говорю я.

– Господи Иисусе! Тристан! То есть ты оскорблен в своих нежных чувствах и потому намерен лгать, чтобы поддержать Милтона? Решил сквитаться со мной, так, что ли?

– Нет, – я мотаю головой, – ничего подобного. Почему ты вечно искажаешь мои слова? Я сказал, что, с одной стороны, я не хочу впутываться в это дело, потому что идет война; одним мертвым солдатом больше, одним меньше – по большому счету все едино. А с другой стороны…

– Одним мертвым… – перебивает он, явно потрясенный моей черствостью; впрочем, я и сам был потрясен собственными словами.

– А с другой стороны, раз уж ты наконец удостоил меня разговором, слушай: я не желаю иметь с тобой ничего общего. Ты понял? Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Ясно тебе?

Несколько секунд мы оба молчим. Я знаю, что мы подошли к развилке. Уилл может разозлиться на меня – или раскаяться. К моему удивлению, он выбирает второй вариант.

– Прости меня, Тристан, – говорит он. И чуть погромче: – Я прошу у тебя прощения. Слышишь?

– Ты просишь у меня прощения, – повторяю я, качая головой.

– Тристан, неужто ты не видишь, как мне трудно? Почему тебе всегда нужны драмы? Почему нельзя просто… ну… просто быть друзьями, когда нам одиноко, и обычными солдатами, как все, всё остальное время?

– “Друзьями”? – повторяю я и едва не начинаю хохотать. – У тебя это так называется?

– Потише, ради бога, – шикает он, нервно оглядываясь. – Кто-нибудь услышит.

Я вижу, что мои слова выбили его из колеи. Он, кажется, хочет что-то сказать в ответ, делает шаг ко мне, поднимает руку, желая коснуться моего лица, но передумывает и отступает, словно мы едва знакомы.

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Мы прямо сейчас пойдем к сержанту Клейтону, и ты расскажешь ему в точности, что произошло с немецким мальчиком. Мы подадим рапорт и будем настаивать, чтобы дело передали на рассмотрение генералу Филдингу.

– Не пойду, – прямо говорю я.

– Ты понимаешь, что в этом случае дело закрыто и Милтону все сойдет с рук?

– Да. Но мне все равно.

Он смотрит на меня долгим, жестким взглядом, и когда снова открывает рот, то голос у него тихий и усталый:

– И это твое последнее слово?

– Да.

– Ладно, – говорит он. – Тогда у меня не остается выбора.

С этими словами он снимает с плеча винтовку, открывает магазин, высыпает патроны в грязь и кладет винтовку на землю перед собой.

Поворачивается и идет прочь.

От непопулярности мнений
Норидж, 16 сентября 1919 года

Мы с Мэриан пообедали в пабе “Убийцы” на Тимбер-хилл, за столиком у окна. Инцидент с Леонардом Леггом остался в прошлом, но синяк у меня на скуле все еще напоминал о нем.

– Болит? – спросила Мэриан, когда я осторожно коснулся скулы пальцем.

– Не очень. Завтра, может быть, распухнет.

– Простите меня, – сказала она, стараясь не улыбаться при виде моей несчастной физиономии.

– Вы не виноваты.

– Но все равно ему ничего не светит. Так ему и скажу в следующий раз. Он, наверное, уполз куда-нибудь зализывать раны. Если нам повезет, мы его сегодня больше не увидим.

Я тоже на это надеялся, а пока что занялся едой. По пути сюда мы избегали больных вопросов и вместо этого вели светскую беседу ни о чем. Теперь, под конец обеда, я вспомнил, что не знаю, чем занимается сестра Уилла, живя в Норидже.

– А вам удобно было встретиться со мной в будний день? – спросил я. – Вам не составило труда отпроситься с работы?

Она пожала плечами:

– Это было нетрудно. Я работаю неполный день. И к тому же волонтером, так что приду я на работу или нет – это ни на что не повлияет. Впрочем, нет, я не совсем точно выразилась. Это не повлияет на мое материальное положение, поскольку мне не платят.

– А можно поинтересоваться, чем вы занимаетесь?

Она чуть скривилась, отодвинула тарелку с остатками пирога и потянулась к стакану с водой.

– Я работаю в основном с бывшими фронтовиками, вроде вас. С теми, кто был на войне и кому трудно освоиться с пережитым.

– И это работа на неполный день? – спросил я, слегка улыбаясь.

Она рассмеялась и опустила глаза.

– Ну, пожалуй, нет. По правде сказать, даже если бы я с ними работала круглые сутки и без выходных, это были бы лишь крохи по сравнению с тем, что действительно нужно сделать. Я всего лишь девочка на побегушках у врачей – вот они на самом деле знают, что делают. Моя работа, как говорится, эмоционально изматывает. Но я делаю что могу. Конечно, лучше было бы, если бы я была подготовленным специалистом.

– Вы могли бы выучиться на медсестру.

– Я могла бы выучиться и на доктора, – отпарировала она. – Уж конечно, в этом нет ничего особенно непредставимого?

– Нет, конечно, нет. – Я слегка покраснел. – Я только…

– Я вас дразню, не надо так пугаться. Но если бы я могла вернуться назад на несколько лет, я бы обязательно пошла в медики. Мне хотелось бы изучать работу человеческого мозга.

– Но вы еще молоды. Наверняка еще не поздно. В Лондоне…

– Ну конечно, в Лондоне, – перебила она, негодующе вздымая руки. – Почему это все лондонцы считают Лондон пупом вселенной? К вашему сведению, в Норидже тоже есть больницы. И морально искалеченные мальчики. Притом немало.

– Безусловно. Я, кажется, все время умудряюсь что-нибудь ляпнуть, да?

– Понимаете, Тристан, женщинам приходится очень трудно. – Она подалась вперед через стол. – Возможно, вы это не до конца осознаете. Ведь вы мужчина. Вам гораздо легче жить.

– Вы уверены?

– В чем? Что женщинам жить тяжелее?

– Что мне легко.

Она вздохнула и пожала плечами, словно сбрасывая сказанное со счетов.

– Ну, мы ведь не близко знакомы. Я ничего не могу сказать о ваших конкретных обстоятельствах. Но поверьте, нам приходится гораздо тяжелее.

– Возможно, события последних пяти лет не подтверждают вашу точку зрения.

Настала ее очередь краснеть.

– Вы правы. Но давайте ненадолго забудем про войну и рассмотрим наше положение. В этой стране с женщинами обращаются совершенно невозможным образом. И кстати, вам не приходило в голову, что каждая вторая женщина с радостью сражалась бы в окопах бок о бок с мужчинами, если бы можно было? Я бы сама пошла, не думая ни минуты.

– “Иногда мне кажется, что действия и споры лучше оставить мужчинам”.

Она воззрилась на меня; наверное, если бы я вдруг вскочил на стол и грянул “Уложи беду в заплечный мешок”, она и то удивилась бы меньше.

– Прошу прощения? – холодно произнесла она.

– Да нет. – Я расхохотался. – Это не мои слова. Это из “Говардс-Энд”. Вы не читали Форстера?

– Нет, – она покачала головой, – и не буду, если он пишет подобную чушь. Судя по всему, от таких, как он, нужно держаться подальше.

– Да, но в книге эти слова произносит женщина. Миссис Уилкокс. В своей речи на обеде, устроенном в ее честь. Если я правильно помню, половина слушателей приходит в ужас.

– Тристан, я же вам сказала, что не читаю современных романов. “Действия и споры лучше оставить мужчинам”! Подумать только! Никогда в жизни не слыхала подобного. Эта ваша миссис Уилтон…

– Уилкокс.

– Уилтон, Уилкокс, какая разница. Подобными заявлениями она предает всех женщин.

– Тогда вам не понравится и то, что она говорит после этого.

– Выкладывайте. Шокируйте меня.

– Боюсь, я не вспомню дословно. Но что-то вроде: есть очень веские доводы против того, чтобы давать право голоса женщинам. И лично она очень рада, что у нее нет этого права.

– Невероятно. Тристан, я в ужасе. Честное слово, в ужасе.

– Ну, она умирает вскоре после произнесения этой речи, так что уносит свои взгляды с собой в могилу.

– От чего она умирает?

– От непопулярности своих мнений, надо полагать.

– Совсем как мой брат.

Я промолчал, будто не слышал, и она долго смотрела мне в глаза, а потом отвернулась и лицо ее расслабилось.

– А я ведь и сама была суфражисткой, – сказала она чуть погодя.

– Я не удивлен, – улыбнулся я. – Что же вы делали?

– О, ничего особенного. Ходила на марши протеста, рассовывала листовки в почтовые ящики и все такое. Не приковывала себя наручниками к решетке возле Парламента и не скандировала лозунги за равноправие у дома Асквита. Прежде всего, мой отец такого не допустил бы. Нет, он сочувствует борьбе женщин за равноправие, искренне сочувствует. Но в то же время он убежден, что люди не должны ронять свое человеческое достоинство.

– Ну что ж, вы добились своего. Женщинам дали право голоса.

– Нет, Тристан, не дали, – с горечью отозвалась она. – У меня его нету. И не будет до тридцати лет. И потом не будет, если только я не стану домовладелицей. Или не выйду замуж за домовладельца. Или не закончу университет. А вот у вас уже есть право голоса, несмотря на то, что вы моложе меня. Вам это кажется справедливым?

– Конечно, нет. По правде сказать, я рекомендовал к публикации брошюру на эту тему. О несправедливом распределении права голоса. Автор, вы не поверите, мужчина. Он пишет весьма остроумно, и его сочинение вызвало бы фурор, я не сомневаюсь.

– И что, опубликовали вы его?

– Нет, – признался я. – Мистер Пинтон не пожелал браться за эту вещь. Понимаете, у него несколько устарелые взгляды.

– Ну вот видите. У вас права уже есть, а нам наши только предстоит завоевать. Поразительно, как все готовы нестись за море отстаивать права каких-нибудь иностранцев, но в то же время так равнодушны к ущемлению прав своих соотечественников. Но наверное, мне лучше помалкивать об этом. Если я начну распространяться о несправедливостях, принимаемых нами как должное, мы с вами тут до вечера просидим.

– Я не тороплюсь, – заметил я, и она, кажется, оценила это – улыбнулась мне, потянулась через стол и похлопала меня по руке, задержав ладонь на моей явно дольше, чем нужно.

– Что-нибудь не так? – спросила она через несколько секунд.

– Нет, все в порядке, – ответил я, убирая руку. – А что?

– Вы как-то заметно расстроились.

Я покачал головой и повернулся к окну. Честно говоря, ее касание так сильно напомнило мне Уилла, что я не совладал с собой. Она и внешне его напоминала. Особенно выражениями лица, поворотом головы, улыбкой, внезапными ямочками на щеках. Но я не догадывался, что манера касаться тоже может быть семейной чертой. Или я сам себя обманываю? Приписываю ей несуществующие качества из желания на миг воскресить Уилла и таким образом искупить свою вину?

– Наверное, это приносит вам большое удовлетворение.

– Что именно?

– Помощь солдатам. То, что вы облегчаете чужие страдания.

– Со стороны, пожалуй, так и кажется, – ответила она и задумалась. – Послушайте, я сейчас скажу ужасную вещь, но я очень многих из них ненавижу. Вы понимаете почему? Когда они говорят о пережитом или о фронтовой дружбе, о чувстве локтя, мне хочется заорать. Иногда я не выдерживаю и выхожу из комнаты.

– Но ведь фронтовая дружба действительно была, – запротестовал я. – Почему вы думаете, что нет? И чувство локтя тоже. Настолько вездесущее, что иногда из-за этих локтей становилось трудно дышать.

– И где была ваша фронтовая дружба, когда они так поступили с моим братом? – отрезала она. Глаза ее наполнились яростью – видимо, той же, что по временам заставляла ее выбегать из врачебных кабинетов или больничных палат. – Где она была, когда его поставили к стенке и нацелили на него ружья?

– Не надо! – умоляюще воскликнул я, прикрывая глаза рукой. Я надеялся, что, закрыв их, избавлюсь от неотвязных воспоминаний. – Мэриан, умоляю, не надо!

Я выпалил эти слова залпом, и меня тут же настигла память о чудовищном, невыразимом. Она резала меня как ножом.

– Простите, – тихо сказала Мэриан, явно удивленная моей вспышкой. – Но вы же понимаете, я не могу не видеть, что все это так называемое фронтовое братство пропитано ужасным лицемерием. Впрочем, что сейчас об этом говорить. Я знаю, что вы стояли за него до конца. Я вижу, как вы расстраиваетесь каждый раз, как я упоминаю о его смерти. Конечно, вы ведь были очень близки. Расскажите мне, вы сразу подружились?

– Да, – ответил я, и это воспоминание вызвало у меня улыбку. – Да, я думаю, что нас роднило похожее чувство юмора. И наши койки оказались рядом, так что мы естественным образом стали союзниками.

– Бедняжка вы, – заметила она, тоже улыбаясь.

– Почему?

– Потому что у моего брата была масса достоинств, но чистоплотность к ним не относилась. Помню, я по утрам приходила его будить и чуть не падала в обморок от смрада. Почему это вы, мальчишки, так ужасно воняете?

Я засмеялся.

– Вот уж не отвечу. Нас в казарме было двадцать человек, так что вряд ли там царила особенная чистота. Хотя Левый и Правый, как вы их называете… как он их называл… присматривали за тем, чтобы мы застилали постели и наводили порядок. Но да, мы быстро подружились.

– И как он держался? Тогда, в самом начале? Как вам показалось – он был рад, что попал туда?

– Я полагаю, он не думал об этом в таком ключе, – ответил я, поразмыслив. – Это была просто очередная часть жизни, которую надо прожить. Мне кажется, тем, кто старше, пришлось труднее. Как ни глупо это звучит сегодня, мы думали, что нам предстоит ужасно большое приключение, – во всяком случае, поначалу думали.

– Да, я уже не первый раз слышу эти слова. Люди, с которыми я работала, – те, кто помоложе, – по их словам, они так до конца и не понимали, что их ждет, пока не оказались там.

– Вот именно, совершенно верно, – согласился я. – Нас обучали военному делу, но это мало чем отличалось от школьных тренировок по футболу или регби. И мы все наверняка считали, что когда всему научимся, нас отправят на футбольное поле, там мы всласть побегаем и потолкаемся с противником, а потом пожмем друг другу руки и разбежимся по раздевалкам, к апельсинам и горячим ваннам.

– Но теперь-то вы знаете… – пробормотала она.

– Да.

Подошел помощник бармена и забрал наши грязные тарелки. Мэриан задумчиво постучала пальцем по столу и снова обратилась ко мне:

– Может, пойдем? Здесь ужасно жарко, правда? Можно в обморок упасть.

– Да, – согласился я.

На этот раз по счету платила она. Когда мы вышли на улицу, она куда-то решительно направилась, а я последовал за ней, предполагая, что она знает, куда идет.

– А что, как скоро у него проявились эти наклонности? – на ходу спросила она, и я растерянно уставился на нее.

– Простите?

– У моего брата, – ответила она. – Я не помню, чтобы у него были пацифистские наклонности, пока он жил дома. Если мне не изменяет память, в школе он был ужасным драчуном. Но потом, когда он решил сложить оружие, его письма стали меня пугать – столько в них было гнева и разочарования. Он разочаровался во многих вещах.

– Мне трудно сказать, когда именно это началось, – задумчиво произнес я. – На самом деле, что бы ни говорили газеты и политики, далеко не каждый, кто был там, действительно хотел драться. Все мы располагались в разных точках шкалы – от полных пацифистов до отпетых садистов. Среди нас были кровожадные типы, в которых патриотизм так и бурлил, – дай им волю, они бы и сейчас носились по Европе, убивая немцев. Были и другие – люди, привыкшие анализировать свои поступки. Они выполняли свой долг, делали то, что от них требовалось, но безо всякого удовольствия. Мы с вами уже говорили про Вульфа…

– Про того мальчика, которого убили?

– Ну, может, и так. – Я почему-то не желал уступать в этом. – Как бы то ни было, он, несомненно, повлиял на взгляды Уилла.

– Выходит, с Вульфом он тоже дружил?

– Они не были слишком близкими друзьями. Но Вульф интересовал Уилла, это точно.

– А вас он тоже интересовал?

– Вульф?

– Да.

– Нет, ни в малейшей степени. Если честно, я считал, что он работает на публику. Самый худший вид собирателя перышек.

– Удивительно слышать такое от вас.

– Почему? – Я нахмурился.

– Ну, судя по вашим словам, вы согласны со всеми утверждениями этого Вульфа. Да, я вас сегодня увидела в первый раз, но все равно, по-моему, вы не очень воинственны. Вы даже Леонарду не дали сдачи, когда он вас ударил. Почему же тогда Вульф не интересовал вас так, как моего брата?

– Ну, он… Понимаете, если бы вы его видели…

Я не знал, что сказать. По совести, у меня не было ответа на ее вопрос. Я потер глаза и задумался – действительно ли я верил, что Вульф работает на публику, или же я просто злился на него за то, что он так ладит с Уиллом? Неужели я до такой степени пристрастен? Неужели из-за какой-то ревности я осудил достойного, мыслящего человека?

– Понимаете, возможно, что наши взгляды совпадали, – ответил я наконец. – Но мы просто не сошлись характерами. Ну и конечно, он умер, был убит, называйте как хотите. И это не могло не подействовать на вашего брата.

– И с этого все началось?

– Да. Но не забывайте, что все это происходило еще в Англии. А кризис наступил только во Франции. Один случай подтолкнул Уилла к тому, чтобы бросить оружие. Впрочем, сейчас, задним числом, мне кажется, что не стоит все объяснять одним этим случаем. Я уверен, что на решение Уилла повлияли и другие события. Каким-то из них я был свидетелем, многим – нет. Думаю, его решение стало плодом длительного непрестанного напряжения сил. Вы понимаете, что я пытаюсь сказать?

– Отчасти. Только мне кажется, что был какой-то один толчок. Ну, чтобы превратить Уилла в яростного противника войны. Вы упомянули некий инцидент…

– Да, он произошел, когда мы захватили немецкий окоп. Мэриан, это очень неприятная история. Я вовсе не уверен, что вы жаждете ее услышать.

– Расскажите, пожалуйста, – попросила она, заглядывая мне в лицо. – Может быть, она многое объяснит.

– Понимаете, нас было четверо, – начал я. Мне страшно не хотелось рассказывать. – Мы захватили в плен мальчика-немца, он один остался в живых из всего подразделения.

Я поведал ей про Милтона и Эттлинга и про то, как Уилл нашел мальчика и привел его к нам. Я ничего не скрыл – ни решимости Уилла отправить мальчика в генштаб как военнопленного, ни того, что мальчик обмочился и Милтон из-за этого слетел с катушек.

– Простите, этот рассказ не для дамских ушей, – извинился я, закончив. – Но вы хотели узнать все как есть.