Читать книгу "Абсолютист"

– Так что ты хочешь сказать? Что его из-за этого выволокли в лес и убили?

– А что же еще? Ты будешь утверждать, что они на такое не способны? Нас же именно этому и учили – убивать других солдат. Цвет формы – несущественная деталь. Да его в темноте и не различить.

Я открываю рот и хочу что-нибудь сказать, но не нахожу слов. Да, наверняка все именно так и было. И тут я вспоминаю шум, который разбудил меня среди ночи, – шорох, неясный топот, кому-то зажимают рот и волокут по полу.

– Господи Иисусе…

– Ну наконец-то, – устало вздыхает Уилл. – Но что мы можем поделать? Ничего. Мы выполнили то, за чем нас сюда послали. Мы стали крепкими и сильными. Мы научились верить, что стоящий перед нами человек, если он не говорит на нашем языке, – всего лишь кусок мяса, который надо отделить от кости. Мы теперь – идеальные солдаты. Готовые убивать. Сержант Клейтон сделал свое дело. Мы просто чуть раньше начали выполнять свою задачу, вот и все.

В его голосе звучит такой гнев, такая безнадежная смесь ужаса и враждебности, что мне больше всего на свете хочется его утешить. Я так и делаю. Он закрывает лицо руками, и я понимаю, что он плачет. Я смотрю на него в растерянности, а он глядит на меня снизу вверх, прикрывая лицо ладонью, чтобы я не видел, до чего он расстроен.

– Не надо, – просит он, всхлипывая. – Тристан, иди в казарму. Пожалуйста.

– Уилл, – говорю я, трогая его за руку, – ничего. Не расстраивайся. Мы все чувствуем одно и то же. Как потерявшиеся дети.

– Но черт возьми, Господи Исусе, Тристан, что с нами там будет? Я боюсь до усрачки, честно.

Он протягивает руки, берет мое лицо в ладони и привлекает меня к себе. Я много раз проигрывал эту сцену в мечтах, но всегда предполагал, что будет наоборот – что это я потянусь к нему, а он отпрянет, называя меня выродком и обманщиком. Но сейчас я не испуган, не удивлен тем, что он берет инициативу на себя. Я даже не чувствую всепоглощающей страсти, а я всегда думал, что она охватит меня, если это когда-нибудь случится. То, что происходит между нами, абсолютно естественно, кажется, что по-другому и быть не может – все, что он делает со мной, и все, что позволяет делать мне. Впервые с того ужасного вечера, когда отец избил меня до полусмерти, я чувствую, что вернулся домой.

Дышать и быть живым
Норидж, 16 сентября 1919 года

—Мисс Бэнкрофт, – сказал я, возвращая упавшие салфетки на стол и поднимаясь.

Я раскраснелся и сильно нервничал. Мисс Бэнкрофт осмотрела мою протянутую руку, сняла перчатку и наградила меня коротким, деловитым пожатием. Я ощутил загрубелой рукой мягкость ее ладони.

– Вы не заблудились, легко нашли это кафе? – спросила она, и я коротко кивнул:

– Да. Я вообще-то приехал вчера вечером. Давайте присядем?

Она сняла пальто, повесила его на вешалку у двери, мимоходом оперлась о стол и тихо произнесла:

– Извините, я сейчас вернусь, мне нужно помыть руки.

Я смотрел, как она уходит в боковую дверь, и думал, что она, видимо, часто бывает в этом кафе, раз знает, где расположен дамский туалет. Я решил, что она заранее спланировала маневр: войти, поздороваться, окинуть меня взглядом, на несколько минут исчезнуть, чтобы собраться с мыслями, и вернуться уже готовой к разговору. Пока я ждал, вошла молодая пара, о чем-то радостно болтая, и села через один столик от меня. Я заметил на лице у юноши огромный ожог и отвернулся, пока меня не поймали на откровенном разглядывании. Я смутно ощущал, что из угла меня разглядывает мужчина, который пришел раньше. Он выдвинулся из-за колонны и неотрывно смотрел на меня, но стоило мне встретиться с ним взглядом, как он тотчас отвернулся, и я тут же забыл про него.

Подошла официантка с блокнотом и ручкой:

– Принести вам чаю?

– Да, – ответил я. – Впрочем, нет. Ничего, если я подожду свою спутницу? Она вернется через минуту.

Девушка кивнула – видно, моя просьба была в порядке вещей. Я принялся глядеть в окно, на улицу – там шла группа младших школьников, человек двадцать, в колонну по два, и каждый мальчик крепко держал за руку товарища, чтобы тот не потерялся. Несмотря на весь свой страх и неуверенность, я не удержался от улыбки. Это зрелище напомнило мне мои собственные школьные годы: когда мне было лет восемь-девять и учительница так водила нас по улице, мы с Питером всегда вставали в пару и держались за руки, сжимая их изо всех сил. Каждый был полон решимости выдержать и не запросить пощады первым. Неужели прошло всего двенадцать лет? Кажется, что не меньше века.

– Простите, что заставила вас ждать.

Мэриан села за стол напротив меня, парочка тут же покосилась на нас и зашепталась. Я подумал, что, может быть, они состоят в незаконной связи и не хотят, чтобы их подслушивали, потому что они вдруг встали и пересели за самый дальний столик, у стены, неприязненно поглядывая на нас, словно мы их прогнали. Мэриан проводила их взглядом, чуть оттопырив языком щеку изнутри, а потом повернулась ко мне с непонятным выражением лица – в нем мешались ярость, боль и что-то вроде покорности судьбе.

– Ничего страшного, – ответил я. – Я пришел всего минут за десять до вас.

– Так вы, значит, приехали вчера вечером?

– Да. Послеобеденным поездом.

– Но почему же вы меня не известили? Мы могли бы встретиться и вчера, если вам так было удобнее. Тогда вам не пришлось бы оставаться на ночь.

Я покачал головой:

– Сегодня вполне удобно, мисс Бэнкрофт. Я не хотел рисковать и ехать утром. Поезда из Лондона еще очень ненадежны, и я не стал подвергать опасности нашу встречу. Что, если бы поезд отменили?

– Да, это ужасно, не правда ли? Я ездила в Лондон пару месяцев назад, на свадьбу. Я решила сесть на поезд в десять десять, чтобы оказаться на Ливерпуль-стрит около полудня. И представьте себе, я приехала только в два с чем-то! Когда я вошла в церковь, мои друзья уже успели обменяться обетами и шли от алтаря мне навстречу. Мне было так стыдно! Я чуть не помчалась обратно на вокзал, чтобы уехать домой первым же поездом. Как вы думаете, жизнь когда-нибудь наладится снова?

– Обязательно, рано или поздно.

– Когда? Понимаете, мистер Сэдлер, я ужасно нетерпелива.

– Ну, не в нашем веке, точно. Может быть, через сто лет.

– Нет, это не годится. Мы столько не проживем, ведь правда? Неужели это слишком много – требовать, чтобы при твоей жизни транспорт работал нормально?

Она улыбнулась и на миг отвела взгляд – посмотрела на улицу, где маршировал еще один класс школьников, на сей раз девочек, такой же военной шеренгой по двое.

– Очень было тяжело? – спросила она наконец, и я посмотрел на нее, удивленный тем, что она уже задает такие интимные вопросы. Она тут же уловила мое замешательство. – Ваше путешествие на поезде, я имею в виду. Вам удалось сесть?

Совершенно естественно, что мы начали с беседы на нейтральные темы. Не могли же мы сразу приступить к цели моего визита. Но было как-то странно осознавать, что мы говорим ни о чем, и что моя собеседница тоже это понимает, и что мы оба тянем время и каждый из нас сознает, что и другой вовлечен в этот обман.

– Вполне терпимо, – ответил я, немного развеселившись от собственной ошибки. – Я встретил случайную знакомую. Мы оказались в одном купе.

– Ну, это уже немало. Скажите, мистер Сэдлер, вы читаете?

– Читаю ли я?

– Да. Читаете?

Я заколебался: неужели она спрашивает, умею ли я читать?

– Ну… да, – осторожно признался я наконец. – Разумеется, я читаю.

– Мне в поезде обязательно нужна книга, иначе я не могу, – заявила моя собеседница. – Это в каком-то смысле защита.

– Как это?

– Ну, правду сказать, я не очень люблю и не умею разговаривать с незнакомцами. Нет-нет, не беспокойтесь, с вами я буду стараться. Но, по-моему, каждый раз, как я еду в поезде, рядом со мной оказывается какой-нибудь разговорчивый старый холостяк, который непременно должен сказать комплимент моему платью, или прическе, или похвалить мой вкус в выборе шляпки, а меня это смущает: я считаю подобное недопустимой фамильярностью. Я надеюсь, мистер Сэдлер, вы не собираетесь говорить мне комплиментов.

– Даже не думал, – улыбаясь, ответил я. – Я совсем не разбираюсь в дамских платьях, прическах и шляпках.

Она воззрилась на меня. Моя реплика ей явно понравилась, судя по тому, что ее губы приоткрылись, а на лице появился очень слабый намек на улыбку. Очевидно, она еще не решила, что обо мне думать.

– А если не холостяк, то какая-нибудь ужасная старуха принимается меня допрашивать – замужем ли я, служу ли где-нибудь, чем занимается мой отец и не родня ли мы Бэнкрофтам из Шропшира. И так далее, до бесконечности, и все это ужасная тоска.

– Могу себе представить. К мужчинам обычно никто не пристает с разговорами. Молодые дамы точно не пристают. Молодые мужчины тоже. Старики… да, иногда. Они задают вопросы.

– Действительно, – отозвалась она, и по ее тону я сразу понял, что она пока не хочет углубляться в эту тему.

Она полезла в сумочку, вынула портсигар, вытащила сигарету и предложила мне другую. Я хотел было согласиться, но передумал и покачал головой.

– Вы не курите?! – в ужасе спросила она.

– Курю. Но сейчас не буду, с вашего разрешения.

– Я не возражаю. – Она убрала портсигар в сумочку и прикурила стремительным, скользящим движением большого пальца и запястья. – С чего мне возражать? О, Джейн, привет.

– Здравствуй, Мэриан, – ответила официантка, которая подходила ко мне раньше.

– Видишь, я опять вернулась, как фальшивый грош.

– Мы рады и фальшивым грошам – надеемся на них разбогатеть в один прекрасный день. Вы готовы заказывать?

– Мистер Сэдлер, мы уже собираемся обедать? Или пока только выпьем чаю? – спросила она, выдувая дым мне в лицо. Я отвернулся от дыма, и она тут же разогнала его, помахав рукой в воздухе, и в следующий раз выпустила дым уже в сторону от меня. Она не стала дожидаться моего ответа. – Наверное, только чаю. Джейн, чай на двоих, пожалуйста.

– А кушать не будете?

– Пока нет. Мистер Сэдлер, вы ведь не торопитесь? Или вы уже проголодались? Мне кажется, молодые люди нынче вечно голодны. Во всяком случае, те, кого я знаю.

– Нет, не беспокойтесь, – ответил я, выбитый из колеи ее резкими манерами. Интересно, это форма защиты или ее подлинный характер?

– Тогда сейчас просто попьем чаю. Может, мы потом съедим чего-нибудь. Кстати, как там Альберт? Ему лучше?

– Получше, – улыбнулась официантка. – Доктор сказал, что через неделю или около того можно будет снять гипс. Он, бедняжечка, ждет не дождется. Да и я, если честно, тоже. У него ужасно чешется под гипсом, и он так жалуется, что просто сил нет. Я дала ему вязальную спицу, чтобы чесать там, внутри, но ужасно боялась, что он будет чесаться слишком сильно и поранится. Так что я ее отобрала, но теперь он еще больше жалуется.

– Кошмар, – отозвалась Мэриан, качая головой. – Ничего, осталось лишь неделю потерпеть.

– Да. А как там твой отец, держится?

Мэриан кивнула, снова затянулась сигаретой, улыбаясь, а потом отвела взгляд, давая Джейн понять, что мы больше ее не задерживаем и разговор окончен. Официантка уловила намек.

– Принесу ваш чай. – С этими словами она ушла.

– Ужас, какая печальная история, – шепнула Мэриан, наклонившись ко мне, когда официантка отошла. – Понимаете, это ее муж. Они всего несколько месяцев женаты. Месяца полтора назад он менял черепицу на крыше и свалился. Сломал ногу. А он только за месяц до этого оправился после перелома руки. Видно, у него кости хрупкие. И ведь не то чтобы с большой высоты упал.

– Муж? – удивленно переспросил я. – Я решил, что вы говорите о ребенке.

Она пожала плечами:

– Ну, он и правда как большой ребенок. Он мне не слишком нравится, вечно попадает в какие-нибудь истории, но Джейн очень милая. Мы с ней в детстве дружили, и она…

Мэриан осеклась, и лицо ее вытянулось, словно она сама не верила тому, что собиралась сказать. Потом в последний раз затянулась сигаретой и раздавила ее, лишь наполовину выкуренную, в пепельнице.

– Хватит. Знаете, я подумываю бросить.

– В самом деле? По какой-то определенной причине?

– Ну, по правде сказать, мне как-то разонравилось курить. Кроме того, ведь это, вероятно, плохо для здоровья? Столько дыма в легких, каждый день. Если вдуматься, в этом нет ничего хорошего.

– Ну, это не может быть так уж вредно. Все курят.

– Вы вот – нет.

– Я курю. Мне просто сейчас не хочется.

Она кивнула и прищурилась, словно оценивая меня взглядом. Мы замолчали, и у меня появилась возможность разглядеть ее поподробнее. Она была старше Уилла и меня; я решил, что ей лет двадцать пять, но на пальце не было обручального кольца – значит, она еще не замужем. Мэриан не очень походила на брата: он был темноволосый, такой задорный, скорый на улыбку. У нее волосы были светлее – почти такие же светлые, как у меня, – и безукоризненно чистая кожа, ни прыщика, ни пятнышка. Прическа очень практичная – самая простая, аккуратная стрижка длиной чуть ниже подбородка. Я решил, что моя собеседница хорошенькая, даже, можно сказать, красивая, и не носит косметики – разве что чуточку губной помады, но и это мог быть натуральный цвет ее губ. Я был уверен, что она очень многим молодым людям вскружила голову. Или попросту откусила.

– Ну так что, – продолжила она. – Где вы, кстати, остановились на ночь?

– В пансионе миссис Кантуэлл, – сказал я.

– Кантуэлл? – повторила она, задумчиво морща лоб, и я чуть не ахнул. Вот он, как живой! Это его выражение лица. – Кажется, я не слыхала про таких. Где это?

– Совсем рядом с вокзалом. У моста.

– А, да. Там куча гостиниц, правда?

– Кажется, так.

– В своем городе никогда не знаешь гостиниц, верно?

– Да, – согласился я. – Видимо, так и есть.

– Когда я наведываюсь в Лондон, то останавливаюсь в очень милой гостинице на Рассел-сквер. Ее держит ирландка по фамилии Джексон. Она, конечно, пьет. Джин, “мамочкину погибель”, галлонами. Но она очень вежливая, комнаты чистые, она не лезет в мои дела, и меня это вполне устраивает. Правда, она совершенно не умеет готовить, ее завтраки и в рот не возьмешь, но это ничтожная плата за такую роскошь, верно? Мистер Сэдлер, вы знаете Рассел-сквер?

– Да, – ответил я. – Кстати говоря, я работаю в Блумсбери. Я раньше жил в Южном Лондоне. Теперь живу к северу от реки.

– В центр не планируете переезжать?

– Сейчас пока нет. Понимаете, там все ужасно дорого, а я работаю в издательстве.

– Что, издательское дело денег не приносит?

– Мне, во всяком случае, нет, – сказал я, улыбаясь.

Она тоже улыбнулась и посмотрела на пепельницу. Может быть, пожалела, что загасила сигарету, – мне показалось, что она хочет чем-нибудь занять руки. Потом поглядела в сторону прилавка, где не было видно ни нашего чая, ни даже официантки. Мужчина постарше, который стоял за прилавком раньше, тоже куда-то исчез.

– Я хочу пить, – заявила моя спутница. – Куда она подевалась?

– Наверное, сейчас придет.

Правду сказать, мне стало не по себе. Я уже начал задаваться вопросом, зачем меня вообще сюда принесло. Ясно было, что нам обоим неловко друг с другом. Я в основном молчал и мало способствовал разговору – разве что подавал реплики, которые напрашивались сами собой. А мисс Бэнкрофт… Мэриан… походила на сгусток нервной энергии. Она перескакивала с одной темы на другую безо всякой связи и без колебаний. Я понимал, что она по характеру не такова: все дело в нашей встрече. Мэриан сейчас не могла быть собой.

– Здесь обычно хорошо обслуживают, – она покачала головой. – Думаю, я должна перед вами извиниться.

– Ничего страшного.

– Хорошо, что мы не заказали еды, правда? Боже, мы всего лишь попросили две чашки чаю. Но вы, должно быть, умираете с голоду? Вы поели? Все мои знакомые молодые люди вечно голодны.

Я взглянул на нее, не уверенный, помнит ли она, что уже говорила это, почти слово в слово. Странно, но, кажется, она этого не замечала.

– Я позавтракал, – ответил я, несколько помедлив.

– У вашей миссис Кантуэлл?

– Нет, не там. В другом месте.

– Правда? – спросила она, сильно заинтересованная. – Куда вы заходили? Там хорошо?

– Я не помню. Кажется…

– В Норидже предостаточно мест, где можно хорошо поесть. Наверное, вы считаете нас ужасными провинциалами, которые даже еду приготовить не могут как следует. Вы, лондонцы, всегда так думаете, верно?

– Вовсе нет, – запротестовал я. – На самом деле…

– Лучше бы вы меня заранее спросили. Если бы вы сказали, что приедете накануне вечером, мы бы, может, пригласили вас на ужин.

– Я не желал вас беспокоить.

– Но это было бы никакое не беспокойство, – возразила она почти обиженно. – На одного человека больше за столом, и все. Разве это беспокойство? Вы просто не хотели идти к нам на ужин, мистер Сэдлер. Признавайтесь.

– Да нет, я об этом даже не думал. – Мне было страшно неловко. – Просто я ужасно устал, пока добрался до Нориджа, вот и вся причина. Я пошел прямо к себе в гостиницу и лег спать.

Я решил не рассказывать ей о злоключениях с комнатой; о пабе я тоже не упомянул.

– Конечно, еще бы. Путешествия по железной дороге могут быть очень утомительны. Я люблю брать с собой книгу. Вы читаете, мистер Кантуэлл?

Я уставился на нее, чувствуя, как у меня отвисает челюсть, и не находя слов. Все складывалось так, словно меня против моей воли поставили в совершенно невыносимое положение, причем я как будто предвидел, что оно будет невыносимым, но до сих пор не подозревал насколько. Ирония заключалась в том, что я предвидел трудность этой встречи для себя, но даже не подумал о том, какой трудной она будет для моей собеседницы. Мэриан Бэнкрофт, сидящая напротив меня, была комком обнаженных нервов, и, по-моему, с каждой минутой ей становилось все хуже и хуже.

– О боже, кажется, я это уже спрашивала. – Она неестественно рассмеялась. – Вы ответили, что любите читать.

– Да. И еще моя фамилия Сэдлер, а не Кантуэлл.

– Я знаю, – хмурясь, ответила она. – Зачем вы это говорите?

– Вы назвали меня “мистер Кантуэлл”.

– Да?

– Да, буквально секунду назад.

Она недоверчиво помотала головой:

– По-моему, мистер Сэдлер, ничего подобного не было. Но это неважно. Что вы читали?

– В поезде?

– Ну да, – заметила она с легким раздражением, оглянулась и уставилась на официантку – та раскладывала сконы на тарелочки для пары, которая пересела от нас подальше. Судя по всему, нести нам чай никто не собирался.

– “Белого Клыка”. Автор Джек Лондон. Вы читали?

– Нет. Это американский писатель?

– Да. Так вы его знаете?

– Никогда не слыхала. Просто звучит по-американски.

– Даже с такой фамилией, как “Лондон”? – улыбнулся я.

– Да, мистер Кантуэлл, даже с такой фамилией.

– Сэдлер, – поправил я.

– Слушайте, хватит уже, – взорвалась она. Лицо стало гневным, замкнутым, и она хлопнула обеими ладонями по столу. – Хватит меня поправлять. Я этого терпеть не могу.

Я заморгал, не в силах придумать, как поступить. Я совершенно не понимал, как мы зашли в такой тупик. Может быть, это случилось уже в тот день, когда я взял перо и написал: “Дорогая мисс Бэнкрофт! Вы меня не знаете… я был другом Вашего брата Уилла”. А может, и еще раньше. Во Франции. Или еще раньше. В Олдершоте, в тот день, когда я вытянул шею, стоя в строю, и поймал взгляд Уилла. Или он поймал мой взгляд.

– Простите. – Я нервно сглотнул. – Я не хотел вас обидеть.

– Может, и не хотели. Но обидели. И мне это не нравится. Вы Сэдлер. Тристан Сэдлер. Совершенно незачем мне об этом все время напоминать.

– Простите, – повторил я.

– И перестаньте все время извиняться, это ужасно раздражает.

– Я… – Мне удалось вовремя остановиться.

– Да, да.

Она барабанила пальцами по столу, глядя в пепельницу, и я знал, что где-то в глубине души она гадает, будет ли это ужасным нарушением этикета – вытащить недокуренную сигарету из пепельницы, очистить обгорелый конец и снова зажечь. Я тоже посмотрел на сигарету. От нее оставалось больше половины, и это казалось ужасным расточительством. На фронте недокуренная сигарета ценилась не меньше возможности поспать несколько часов в одиночном окопе. Сколько раз я растягивал даже крошки табака – любой нормальный человек выкинул бы жалкий окурок, ни секунды не думая, – на долгие часы.

– А… что вы любите читать, мисс Бэнкрофт? – спросил я наконец в отчаянной попытке спасти положение. – Романы, я угадал?

– Почему это? Потому что я женщина?

– Ну… да. То есть я знаю, что многие женщины любят читать романы. Я сам люблю.

– Но вы мужчина.

– Да, действительно.

– Нет, я не люблю романы. Если честно, я их никогда не понимала.

– В каком смысле?

Даже интересно, что именно может быть непонятным в идее романа как таковой. Конечно, есть писатели, которые закручивают сюжет самым невероятным образом, – и многие из них посылают рукописи “самотеком” в “Уисби-пресс”. Но есть и другие, взять хотя бы Джека Лондона, – они дают читателям такой отдых от невыносимого ужаса существования, что их книги – словно дар богов.

– Ну, ведь ничего из этого на самом деле не было, верно? Я не могу понять, какой смысл читать о людях, которых никогда не было на свете, и о том, как они делали то, чего на самом деле никогда не делали, в местах, куда они на самом деле и ногой не ступали. Например, Джейн Эйр в конце концов выходит замуж за мистера Рочестера. Ну так вот, Джейн Эйр никогда не существовало, и мистера Рочестера тоже, и сумасшедшей, которую он держал в подвале.

– На чердаке, – поправил я, как истинный зануда.

– Неважно. Все это – сплошная чепуха, правда же?

– Я думаю, это скорее способ убежать от действительности.

– А мне не нужно убегать, мистер Сэдлер. – Она произнесла мое имя с напором, чтобы подчеркнуть, что уж на этот-то раз не ошиблась. – А если бы я хотела убежать, то купила бы билет куда-нибудь в жаркую экзотическую страну, где смогу ввязаться в историю со шпионажем или в какое-нибудь романтическое недоразумение – по примеру героинь ваших драгоценных романов. Нет, я предпочитаю книги о том, что существует в действительности, – о том, что случилось на самом деле. Книги по истории. О политике. Биографии. И все такое.

– О политике? – удивленно переспросил я. – Вы интересуетесь политикой?

– Представьте себе. А вы думаете, что мне это не подходит? Потому что я женщина?

– Не могу судить, мисс Бэнкрофт. – Меня уже начала утомлять ее воинственность. – Я просто… просто поддерживаю разговор, ничего более. Конечно, вы можете интересоваться политикой, почему нет. Мне все равно.

Я почувствовал, что больше не могу. Мне не по силам справляться с этой женщиной. Мы пробыли вместе меньше пятнадцати минут, но я уже хорошо представил, каково приходится женатым людям. Вечные препирательства, словесное фехтование; нужно постоянно быть начеку и следить за каждым своим словом, иначе тебя поправят и воспользуются любым предлогом, чтобы одержать верх, завоевать лишнее очко, выиграть этот тайм и весь матч, черт бы его побрал, не пропустить ни одного гола.

– Да нет же, вам не все равно, мистер Сэдлер, – ответила она, подумав минуту, уже тише, словно поняла, что зашла слишком далеко. – Вам не может быть все равно, потому что мы с вами не сидели бы тут сейчас, если бы не политика. Верно ведь?

Я несколько растерялся.

– Да, пожалуй. Возможно, не сидели бы.

– Ну и вот. – Она раскрыла сумочку и снова полезла за портсигаром, но только вытащила его, как он выскользнул и упал на пол со страшным грохотом, рассыпая сигареты нам под ноги, – точно так же, как у меня чуть раньше рассыпались салфетки.

– Черт возьми! – крикнула она, и я вздрогнул. – Смотрите, что случилось!

В тот же миг официантка Джейн очутилась рядом, присела на корточки и стала собирать сигареты, но это оказалось ошибкой с ее стороны: мисс Бэнкрофт была уже сыта по горло. Она взглянула на Джейн с такой яростью, что я испугался – как бы она на нее не бросилась.

– Джейн, оставь! – закричала мисс Бэнкрофт. – Я их сама подберу. А ты принеси нам чай наконец! Сделай одолжение! Неужели это так сложно – принести две чашки чаю?

* * *

Появление чая дало нам возможность прервать натянутый разговор и ненадолго переключиться на что-то тривиальное, а не беседовать через силу. Мэриан была очень напряжена и сильно тревожилась. Перед этой встречей я в своем эгоизме думал только о том, каково придется мне, но ведь Уилл, в конце концов, ее брат. И он погиб.

– Простите меня, мистер Сэдлер, – после долгой паузы произнесла она, отставляя чашку и покаянно улыбаясь. Меня снова поразило, до чего она хорошенькая. – Иногда я бываю ужасной мегерой, правда?

– Не за что извиняться, мисс Бэнкрофт, – отозвался я. – Конечно, мы оба… ну… это не самый легкий разговор в моей жизни.

– Верно. Не будет ли нам легче, если мы отбросим кое-какие формальности? Не могли бы вы звать меня Мэриан?

– Конечно, – кивнул я. – А вы меня – Тристаном.

– Рыцарем Круглого стола?

– Не совсем, – улыбнулся я.

– Неважно. Но все-таки я рада, что мы с этим разобрались. Мне казалось, я не вынесу, если вы меня еще хоть раз назовете “мисс Бэнкрофт”. Это звучит так, будто я – незамужняя престарелая тетушка. – Она поколебалась, прикусила губу и заговорила снова, уже серьезнее: – Надо полагать, я должна спросить, зачем вы мне написали.

Я прокашлялся. Похоже, наконец-то мы переходим к делу.

– Как я уже упоминал, у меня осталось кое-что, принадлежащее Уиллу…

– Мои письма?

– Да. И мне показалось, что вы, возможно, хотите получить их обратно.

– Вы очень добры.

– Он наверняка хотел бы, чтобы они вернулись к вам. По-моему, это будет правильно.

– Пожалуйста, не воспринимайте это как упрек, но вы очень долго хранили их у себя.

– Я вас уверяю, я даже не заглянул ни в один из конвертов.

– Разумеется. Я в этом ни минуты не сомневалась. Меня просто удивляет, почему вы так долго ждали, прежде чем списаться со мной.

– Я был нездоров.

– Да, конечно.

– И чувствовал, что у меня не хватит сил для этой встречи.

– Я вас прекрасно понимаю.

Она бросила взгляд в окно и снова повернулась ко мне:

– Ваше письмо удивило меня сильнее, чем вы, может быть, подозреваете. Но мне было знакомо ваше имя.

– В самом деле? – осторожно переспросил я.

– Да. Видите ли, Уилл мне часто писал. Особенно из учебного лагеря, из Олдершота. Мы получали от него письма раз в два-три дня.

– Я помню. То есть я помню, как он все время сидел у себя на койке и что-то царапал в блокноте. Солдаты смеялись над ним, говорили, что он кропает стихи или что-то вроде, но мне он сказал, что пишет вам.

– Стихи – это еще хуже романов, – заметила она, и ее передернуло. – Только пожалуйста, не считайте меня ужасной мещанкой. Впрочем, с вашей стороны это будет вполне естественно, раз я говорю такое.

– Вовсе нет. В любом случае Уиллу было плевать на чужие насмешки. Он писал, как вы и говорите, все время. Думаю, его письма были очень длинные.

– Так и есть. Некоторые были очень длинными. Мне кажется, он хотел, чтобы письма читались как литературные произведения. Он иногда употреблял очень высокопарные фразы – наверное, пытался возвысить пережитое. Я так думаю.

– И что, у него хорошо получалось?

– Вовсе нет. – Она вдруг засмеялась. – О, мистер Сэдлер, пожалуйста, поймите меня правильно, я вовсе не хочу говорить о нем плохо.

– Тристан, – поправил я.

– Да, Тристан. Нет, я только имела в виду, что он в этих письмах явно пытался передать свои чувства, ощущение ужаса, ожидания, которое испытывал во время пребывания в Олдершоте. Он, кажется, почти постоянно предвкушал, как попадет на фронт. Это вовсе не значит, что он ждал этого с нетерпением или мечтал туда попасть, а просто…

– Просто ожидал этого?

– Да-да, именно. И это было интересно, потому что он рассказывал так много, но в то же время – очень мало. Вы понимаете, о чем я?

– Кажется, да.

– Он, конечно, подробно описал ваш распорядок. И кое-кого из новобранцев, которые были в лагере вместе с ним. И человека, который был главным, – Клейтон, если не ошибаюсь?

Я слегка напрягся, услышав это имя. Сколько ей известно о роли сержанта Клейтона во всем этом деле, о приказах, отданных им в конце? И о людях, которые повиновались этим приказам?

– Да, он был с нами с самого начала и до конца.

– А другие двое? Уилл называл их Левый и Правый.

– Левый и Правый? – переспросил я, нахмурясь, не понимая, что она имеет в виду.

– Вроде бы подручные сержанта Клейтона или что-то в этом роде. Один всегда стоял справа от него, а другой – слева.

– О! – Я наконец понял. – Он, должно быть, имел в виду Уэллса и Моуди. Странно. Я никогда не слыхал, чтобы Уилл называл их Левый и Правый. Это на самом деле очень смешно.

– Он их все время так называл. Я бы показала вам письма, но мне не хочется, – надеюсь, вы не обижаетесь? Они очень личные.

– Ну что вы.

Я даже не подозревал, насколько мне хочется прочитать эти письма, пока не услышал, что мне их не дадут. Правду сказать, я никогда не задумывался, что там Уилл пишет домой. Я сам никому не писал из Олдершота. Но однажды, из окопов Франции, написал матери, прося у нее прощения за всю боль, которую я причинил. В тот же конверт я положил записку для отца, в которой сообщал, что я здоров и благополучен, и врал, что здесь не так уж плохо. Я уговаривал себя, что отец будет рад получить от меня весточку, но ответа не дождался. Почем я знаю – может, он как-то утром заметил мое письмо на коврике у своей двери среди прочей почты и вышвырнул невскрытым, чтобы я не навлек на его дом еще больший позор.

– Судя по письмам Уилла, эти Левый и Правый были совершенно ужасны, – заметила она.

– Да, они умели быть ужасными, – задумчиво произнес я. – По правде сказать, они и сами боялись. Сержант Клейтон был трудным человеком. С ним было тяжело и в учебном лагере. Но когда мы оказались там… – Я покачал головой. – Видите ли, он уже бывал там. Пару раз. Я его совершенно не уважаю – меня тошнит при одной мысли о нем, – но ему тоже было несладко. Он однажды рассказал нам, как рядом с ним убили его родного брата и его… ну… мозги забрызгали всю форму самому сержанту.

– Господи… – Она отставила чашку.

– И только потом стало известно, что он уже потерял на войне трех других братьев. Ему нелегко пришлось, Мэриан, это правда. Хотя это никак не извиняет того, что он сделал.

– Почему? – Она подалась вперед. – Что он сделал?

Я открыл рот, прекрасно понимая, что не готов сейчас ответить на этот вопрос. Да и смогу ли вообще когда-нибудь на него ответить? Ведь рассказать о преступлении Клейтона – это сознаться в моем собственном преступлении. А все связанное с ним я старался держать как можно крепче взаперти, внутри. Я напомнил себе, что я приехал, чтобы вернуть пачку писем. И все.

– А ваш брат… Уилл упоминал обо мне в своих письмах? – Жажда знать оказалась сильнее страха перед тем, что он мог ей поведать.

– Да, конечно. – Мне показалось, что она колеблется. – Особенно в ранних. Да, он о вас много писал.