Читать книгу "Абсолютист"

Щурясь на солнце
Франция, июль – сентябрь 1916 года

Вопль отчаяния и усталости вырывается у меня откуда-то из живота, когда стенка окопа за моей спиной начинает крошиться и превращается в медленно текущую реку густой, черной, перемешанной с крысами грязи, которая скользит по спине и попадает в сапоги. Я чувствую, как эта жижа просачивается в мои уже и без того промокшие носки, и бросаюсь навстречу приливу, отчаянно пытаясь подтолкнуть баррикаду на место, пока она меня не погребла. По ладоням скользит тонкий хвост, обжигая ударом; еще удар; острые зубы впиваются в ладонь.

– Сэдлер! – хрипло кричит Хенли, тяжело дыша. Он всего лишь в нескольких футах от меня – с ним, кажется, Ансуорт, а дальше капрал Уэллс. Дождь падает такой тяжелой пеленой, что я сплевываю его вместе с вонючей грязью и не могу разобрать лиц. – Мешки! Видишь, вон там! Наваливай их как можно выше.

Я пробираюсь вперед, с трудом вытягивая сапоги из жидкой грязи. С каждым шагом раздается отвратительный хлюпающий звук, похожий на предсмертные хрипы умирающего – словно кто-то отчаянно хватает ртом воздух и никак не может вдохнуть.

Я машинально развожу руки, когда на меня летит мешок, полный накопанной земли; он ударяет меня в грудь и чуть не сбивает с ног, но я, не позволяя себе перевести дух, так же быстро поворачиваюсь к стене и шмякаю мешок туда, где, по моим прикидкам, должно быть ее основание, поворачиваюсь опять, ловлю другой мешок, так же подпираю им стену, и снова, и снова, и снова. Нас уже пять или шесть человек – все мы делаем одно и то же, громоздим мешки и кричим, чтобы нам подавали еще, пока вся эта чертова стена не обрушилась, и кажется, что это сизифов труд, но все-таки мешки помогают, и мы забываем, что нас чуть не убили сегодня, в предчувствии, что нас убьют завтра.

Немцы используют бетон; мы – дерево и песок.

Дождь идет уже много дней, бесконечным потоком, превращая окопы в подобие свиных корыт вместо защитных сооружений, в которых наш полк мог бы укрываться между нерегулярными вылазками. Когда мы прибыли сюда, мне кто-то сказал, что известковая почва Пикардии, по которой мы наступаем уже много дней, устойчивей, чем в других местах линии фронта, особенно в кошмарных бельгийских полях, где земля заболочена, вода стоит высоко и сооружать окопы практически невозможно. Мне трудно представить, что где-то может быть еще хуже. Мои сравнения основаны только на слухах и шепотках.

Вокруг меня, где утром был чистый проход, теперь течет река грязи. Притаскивают насосы, и три человека становятся к ним. Уэллс что-то кричит, обращаясь ко всем, но голос его, царапучий, как гравий, теряется в общем шуме, и я гляжу на него, понимая, что вот-вот захохочу – впаду в истерику от общей неправдоподобности ситуации.

– Сэдлер, мать вашу! – орет капрал, и я мотаю головой, пытаясь объяснить, что не слышал приказа. – Сейчас же! Или я вас в грязь закопаю, м-мать!

У меня над головой, над бруствером, слышится канонада; это лишь начало – взрывы еще редки, им далеко до той стены огня, которой нас накрывало последние несколько дней. Окопы немцев расположены ярдах в трехстах на север от наших. В тихие вечера мы слышим отзвуки их разговоров, обрывки песен, смех или крики боли. Солдаты противника мало чем отличаются от нас. Если обе армии утонут в грязи, кто останется воевать?

– Сюда, сюда! – надсаживается Уэллс, хватает меня за руку и тащит туда, где Паркс, Хоббс и Денчли сражаются с насосами. – Вон там ведра! Весь этот участок надо очистить!

Я быстро киваю и смотрю по сторонам. Справа от себя я с удивлением вижу два серых жестяных ведра, которые обычно стоят на тыльной от окопов стороне, у сортира. Йейтс поддерживает их в максимально санитарном виде. Он одержим гигиеной – в такой обстановке это больше походит на сумасшествие. “Какого черта эти ведра тут делают? – думаю я, глядя на них. – Йейтс взбесится, если увидит, что они вот так валяются”. Они не могли просто укатиться по склону от дождя и ветра, потому что между тыльным и передовым окопами есть еще наблюдательный окоп, и каждый из них футов восемь глубиной. Видимо, кто-то нес ведра на место и его срезал снайпер. Если они валяются в окопе, значит, солдат, который их нес, – где-то над нами, лежит на спине, глядя в темное небо Северной Франции остекленелыми глазами, коченея и освобождаясь. До меня наконец доходит, что это Йейтс. Ну конечно. Йейтс мертв, и теперь нам в обозримом будущем придется ходить в вонючий сортир.

– Что с вами такое, Сэдлер? – орет Уэллс, и я поворачиваюсь к нему, быстро извиняюсь и наклоняюсь за ведрами.

Стоит мне взяться за ручки, как я тут же вымазываюсь в дерьме, но какая разница? Ставлю одно ведро у ног, другое беру под дно и за край, зачерпываю четверть галлона воды и – предварительно взглянув наверх, нет ли там кого, – выплескиваю грязную кашу на северо-восток, по направлению к Берлину и по ветру, и смотрю, как она летит по воздуху и падает на бруствер. Может, и на него падает, на Йейтса, думаю я. На Йейтса, одержимого чистотой. Неужели я поливаю дерьмом его труп?

– Шевелись! – кричат мне слева.

Кричавший – кажется, Хоббс? – продолжает работать насосом, а я раз за разом зачерпываю ведром как можно глубже, набирая воду, отправляя ее вон из окопа и снова наклоняясь. И вдруг на меня надвигается кто-то массивный – он движется быстро, поскальзывается в грязи, ругается, выпрямляется, протискивается мимо меня, и я падаю, лечу лицом в жижу из воды и дерьма, выплевываю эту дрянь и упираюсь в дно окопа, чтобы встать, но рука только проваливается глубже и глубже, и я думаю: “Как же это возможно, как могла моя жизнь увязнуть в такой грязи и мерзости?” Когда-то, теплыми летними вечерами, я ходил с друзьями плавать в бассейн в общественных банях. Я играл в конкерс каштанами, подобранными в Садах Кью, – специально вываренными в уксусе, чтобы верней победить.

Сверху протягивается рука и помогает мне подняться.

Крики становятся громче, но не осмысленней, в лицо вдруг хлещет пелена воды, это еще откуда? Может, ветер поднялся и гонит дождь? Мне в руки с силой пихают ведро, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это мне помог. Лицо черное, грязное, почти неузнаваемое, но я на миг ловлю его взгляд – того, кто меня поднял, – и мы смотрим друг на друга, Уилл Бэнкрофт и я, и не говорим ни слова, и он отворачивается и тащится прочь по окопу, не знаю куда – его послали не нам на подмогу, а дальше, к неизвестным ужасам, подстерегающим в десяти или двадцати футах отсюда.

– Дождь усиливается! – кричит Денчли, на миг задирая голову к небесам, и я делаю то же, прикрываю глаза и подставляю лицо дождю, смывающему дерьмо, – я могу позволить себе лишь несколько секунд этой роскоши, прежде чем Уэллс опять заорет на меня, чтобы я хватал ведро и осушал этот сраный окоп, пока нас не похоронило заживо в этих гребаных французских полях.

И я снова берусь за дело, как всегда. Сосредотачиваюсь на нем. Наполняю ведро. Выплескиваю наверх. Снова наполняю. Я верю, что если так делать достаточно долго, то время пройдет, и я в конце концов проснусь дома, и отец обнимет меня и скажет, что я прощен. Я разворачиваюсь и перехожу туда, где лужа глубже, а сам поглядываю вдоль окопа, который с этого места просматривается футов на двадцать или тридцать, – пытаюсь разглядеть, куда делся Уилл, и убедиться, что он жив-здоров, и гадаю, как всегда в такие минуты, увижу ли я его живым еще хоть раз.

* * *

Очередной день.

Я просыпаюсь и вылезаю из одиночного окопа, где пытался поспать три или четыре часа. Собираю все свое походное снаряжение: винтовку со штыком, боеприпасы (в передние и задние карманы), саперную лопатку, неполную фляжку жидкости, которая здесь называется водой; она сильно отдает хлорной известью и периодически вызывает понос, но раз уж приходится выбирать между поносом и обезвоживанием, по мне, понос всяко лучше. Надеваю скатку. Изогнутые пластины бронезащиты под рубашкой впиваются в тело – они мне малы, рассчитаны на меньший рост, но мне сказали: “Черт возьми, Сэдлер, у нас тут не галантерейный магазин, берите что дают”. Я говорю себе, что сегодня вторник, – безо всяких на то оснований. Зная, какой сегодня день, можно по крайней мере притвориться, что вокруг идет нормальная жизнь.

К счастью, дождь стих, стенки окопа держатся крепко и застывают в монолит, мешки с землей лежат один на другом, черные и грязные после вчерашней укладки. Через двадцать минут я заступаю на пост, и если обернусь быстро, то успею до этого забежать в столовую, выпить чаю и заглотать мясных консервов. По пути сталкиваюсь с Шилдсом, у которого совсем измочаленный вид. Правый глаз подбит и почти заплыл; на виске ручеек засохшей крови. Он имеет форму Темзы: у брови отклоняется к югу, к Гринвичскому пирсу, на лбу – к северу, к Лондонскому мосту, и наконец исчезает в глубинах Блэкфрайерс и всклокоченных зарослях завшивленных волос. Я молчу: мы все далеко не в парадном виде.

– Сэдлер, ты на пост? – спрашивает он.

– Через двадцать минут.

– Я как раз сменился. Теперь бы только поесть и поспать, больше ничего не надо.

– Может, чуть попозже заглянем в паб? Ударим по пиву, поиграем в дротики. Составишь компанию?

Он молчит, не откликаясь на шутку. Мы все время от времени говорим что-нибудь такое и находим в этом утешение, но Шилдсу сейчас, кажется, не до болтовни. Он покидает меня, когда мы доходим до “Скорняжной аллеи”, ведущей в “Приятную аллею”, которая, в свою очередь, раздваивается в левой верхней части и сворачивает направо, в “Приют паломника”. Мы обитаем в этих “аллеях” – под землей, точно трупы, выгрызаем улицы, даем им названия и воздвигаем указатели, создавая иллюзию, будто мы по-прежнему – часть человечества. Здесь, внизу, – лабиринт, сплетение траншей, каждая соединяется с другой, огибает третью, уступает место четвертой. Легко затеряться, если не знаешь дороги, и да поможет Господь солдату, который не явится вовремя туда, где ему следует быть.

Я пробираюсь из передового окопа в наблюдательный, где расположен лазарет – с теми крохами медицинской помощи, которые у нас еще остались, – и стоят койки для офицеров. Здесь уже пахнет готовящейся едой, и я тороплюсь к источнику запаха. Оглядываю плохо убранный “столовый ряд”, расположенный вдоль аллеи, смотрящей на юго-восток, в составе третьей линии. Вижу по большей части знакомые лица, но есть и новенькие. Одни молчат, другие никак не могут заткнуться. Одни храбры, другие глупо рискуют, третьи уже начали сходить с ума. Есть тут и люди из Олдершота – и до нашего выпуска, и после. Одни говорят как шотландцы, другие – как англичане, третьи – как ирландцы. Я пробираюсь по столовой, сквозь тихий гул разговоров. Кажется, кто-то меня приветствует. Снимаю каску и скребу голову, не интересуясь тем, что остается под ногтями, – все волосы у меня завшивлены, и на голове, и в подмышках, и в паху. Везде, где только могут плодиться вши. Раньше меня это ужасало, но теперь мне все равно. Я гостеприимный хозяин, и мы мирно сосуществуем, они – питаясь на моей грязной коже, я – время от времени соскребывая их и давя меж ногтями большого и указательного пальцев.

Я беру что дают и быстро ем. Чай поразительно хорош; должно быть, его заварили только что. Он пробуждает воспоминания – что-то из детства, и если хорошенько постараться, то, наверное, можно эту память воскресить, но у меня нет ни сил, ни желания. Мясные консервы, напротив, омерзительны. Одному богу известно, что напихали в эти жестянки – мясо крыс, барсуков или еще каких-нибудь тварей, имеющих наглость выживать в прифронтовой полосе, – но мы зовем консервы тушенкой и не вдаемся в подробности.

Я запрещаю себе осматриваться, искать его взглядом, потому что это принесет только боль. Если я его увижу, то не рискну подойти из страха, что он меня отвергнет, а потом гнев так затуманит мне голову, что я попросту выскочу из окопа на ничью землю, и будь что будет. А если я его не увижу, то непременно подумаю, что его снял снайпер за последние несколько часов, и все равно выскочу под пули – зачем мне жить, если его уже нет?

Наконец я встаю – с полным желудком и со вкусом чая во рту – и начинаю пробираться назад, поздравляя себя с большим достижением: я ни разу не попытался найти его взглядом. Ни единого разу. Из таких минут можно составить часы относительного счастья.

Я возвращаюсь в передовой окоп и слышу впереди какой-то шум. Меня не очень интересуют скандалы, но мне все равно приходится пройти то место, где спорят, так что я останавливаюсь и некоторое время наблюдаю, как сержант Клейтон – он невероятно исхудал за несколько недель, минувших с нашего прибытия, – орет на Поттера, очень высокого солдата, который в Олдершоте прославился как способный пародист. Когда-то он прекрасно изображал не только нашего командира, но и двух его апостолов, Уэллса и Моуди, и однажды Клейтон, пребывая в необычно хорошем расположении духа, попросил Поттера выступить перед всем полком, что тот и проделал с большим успехом. В его пародиях не было злости – хоть и присутствовала, как мне кажется, доля насмешки. Но Клейтон смотрел с жадной радостью.

Конфликт, по-видимому, вызван ростом Поттера. В нем шесть футов шесть дюймов без обуви, но в сапогах и каске, пожалуй, все шесть футов восемь дюймов[7]7
  Приблизительно 196 см и 203 см соответственно.


[Закрыть]. Мы уже привыкли к его росту, но это никак не облегчает ему жизнь в окопах, которые в северной части не глубже восьми футов и не шире четырех[8]8
  Приблизительно 244 см и 122 см.


[Закрыть]. Бедняга Поттер вынужден ходить скрюченным, не выставляя голову над бруствером, а то ему тут же вышибет мозги немецкой пулей. Это очень тяжело, пусть у нас и нет времени ему сочувствовать, но сейчас Клейтон орет ему в лицо:

– Вы изображаете из себя ходячую мишень! И при этом подвергаете опасности всех однополчан. Сколько раз я вам говорил, Поттер, не стойте во весь рост!

– Но я не могу, сэр, – жалобно отвечает Поттер. – Я пытаюсь сгибаться, но не могу долго так ходить, не выдерживаю. У меня страшно болит спина.

– И вы не можете потерпеть боли в спине, чтобы спасти свою голову?

– Я не могу ходить скрюченным весь день, сэр, – говорит отчаявшийся Поттер. – Честное слово, я стараюсь.

Клейтон с руганью бросается на него и прижимает спиной к стенке. Я думаю: “Вот молодцы, сбейте мешки и развалите стену, зачем нам укрытие? Давайте еще и артиллерию отошлем домой заодно”.

Я отрываюсь от утреннего спектакля и пробираюсь к себе на пост; крики спорщиков продолжают звенеть у меня в ушах. На посту ждет беспокойно озирающийся Телль, надеясь все-таки дождаться, ведь если я не появлюсь, это будет означать, что меня ночью убили по моей собственной глупости и Теллю придется торчать на месте, ожидая, пока придут Клейтон, Уэллс или Моуди и согласятся подыскать кого-нибудь ему на смену. А они могут появиться и через несколько часов, и все это время Теллю нельзя будет уйти с поста, потому что это приравнивается к дезертирству, а дезертира ставят перед строем людей с винтовками, которые целятся в клок ткани, пришпиленный над сердцем.

– Господи, Сэдлер, я думал, ты никогда не придешь, – кричит он, хлопая меня по плечу на счастье. – Внизу все в порядке?

– Все хорошо, Билл, – отвечаю я.

Телль тоже предпочитает, чтобы его называли по имени. Может быть, так ему легче ощущать себя, как прежде, отдельным, независимым человеком. Я встаю на его место, окапываюсь ногами в земле и опускаю коробку перископа до уровня глаз. Хочу спросить Телля, есть ли у него что доложить за время дежурства, но он уже исчез. Я вздыхаю, качаю головой и щурюсь в грязное стекло, пытаясь различить, где тут горизонт, где поле битвы, а где темные тучи, закрывающие небо. И силюсь припомнить, какого, собственно, черта я должен здесь наблюдать.

* * *

Я пытаюсь подсчитать, сколько дней назад покинул Англию, и решаю, что двадцать четыре.

В утро отправки из лагеря нас посадили на поезд из Олдершота в Саутгемптон, а потом провели строем по дорогам, к портсмутским докам. Целые семьи выходили на дорогу, чтобы приветственными криками вселить в нас боевой дух. Мои товарищи в основном наслаждались этим вниманием, особенно если очередная девица выбегала из толпы и принималась целовать кого-нибудь в обе щеки. Мне, однако, было трудно сосредоточиться на происходящем – я был всецело поглощен событиями предыдущей ночи.

Когда все случилось, Уилл быстро оделся и воззрился на меня с невиданным мною ранее выражением лица. На нем отражалось удивление от содеянного нами, омраченное знанием, что он сам был не только добровольным участником, но и главным зачинщиком, – и бесполезно притворяться, что это не так. Уилл явно хотел бы свалить вину на меня, но из этого ничего не вышло бы. Мы оба знали, кто первый начал.

– Уилл, – произнес я, но он замотал головой и полез вверх по окружавшему нас склону; он так торопился, стараясь как можно скорей убраться от меня, что не глядел, куда ставит ноги, поскользнулся и съехал обратно вниз. – Уилл, – повторил я и потянулся к нему, но он резким движением оттолкнул мою руку и вихрем обернулся ко мне, оскалив зубы – словно волк, готовый к атаке.

– Нет, – прошипел он, взлетел по склону и исчез в ночи.

Когда я вернулся в казарму, он уже лежал на койке, спиной ко мне, но я чувствовал, что он не спит. Его грудь размеренно поднималась и опадала, но дыхание было громче обычного; так шевелится и дышит человек, который притворяется спящим, но не слишком искусно.

Я заснул, уверенный, что мы поговорим утром, – но, когда проснулся, Уилла уже не было, он ушел до того, как Уэллс или Моуди прозвонили побудку. Снаружи, после поверки, он занял место в строю для последнего марша далеко впереди меня, посреди стаи, чего обычно терпеть не мог. Он был в гуще новоиспеченных солдат, они окружали его слева, справа, спереди и сзади, и каждый был защитным сооружением, которое можно обратить против меня, если понадобится.

В поезде я тоже не смог поговорить с Уиллом – он окопался у окна, посреди шумной толпы, а я оказался поодаль, расстроенный и смущенный тем, что меня так явно отвергают. Только позднее, уже когда мы погрузились на корабль и отплыли в направлении Кале, я нашел Уилла одного на палубе, у ограждения. Он стоял, изо всех сил сжимая руками металлический поручень и склонив голову, словно погрузившись в мысли, а я смотрел издалека, чувствуя его страдание. Я бы не стал к нему подходить, если бы не уверенность, что нам, скорее всего, больше не представится случай поговорить – кто знает, какие ужасы ждут нас, едва мы сойдем по трапу.

Он услышал мои шаги – чуть приподнял голову, открыл глаза, но не повернулся ко мне. Я видел – он знает, что это я. Я остановился чуть поодаль, встал лицом к французскому берегу, вытащил из кармана сигарету и закурил, а потом предложил полупустой портсигар Уиллу.

Он помотал головой, но потом передумал и взял сигарету. Поднес ее к губам. Я протянул ему свою, чтобы он от нее прикурил, но он снова помотал головой и стал рыться в карманах в поисках спички.

– Ты боишься? – спросил я после долгого молчания.

– Еще бы. А ты нет?

– Я – да.

Мы докурили сигареты, радуясь, что они избавляют от необходимости говорить. Наконец Уилл повернулся ко мне – он смотрел скорбно, словно прося прощения, потом посмотрел на свои сапоги и нервно сглотнул, в отчаянии сводя брови и морща лоб.

– Слушай, Сэдлер. Ничего не выйдет. Ты это понимаешь, я надеюсь?

– Конечно.

– И не могло бы… – Он помолчал, потом попробовал еще раз: – Мы сейчас просто не соображаем, что делаем, в этом вся беда. Проклятая война. Ах, если бы она уже кончилась. Мы еще не попали на место, а я уже хочу, чтобы она кончилась.

– Ты жалеешь? – тихо спросил я, и он повернулся ко мне уже со злостью на лице.

– О чем это?

– Сам знаешь.

– Я же сказал, разве нет? Ничего не выйдет. Мы должны вести себя так, как будто ничего не было. Да ничего и не было, если вдуматься. Это не считается, если… ну… если не с девушкой.

Я засмеялся – коротко фыркнул, против собственной воли.

– Считается, Уилл, еще как считается. – Я шагнул к нему. – А что это ты вдруг зовешь меня Сэдлером?

– Тебя так зовут, нет, что ли?

– Меня зовут Тристан. Ты же сам не любишь эту манеру звать друг друга по фамилиям. Ты говорил, что это нас дегуманизирует.

– Правильно, – буркнул он. – Потому что мы уже больше не люди.

– Как это мы не люди?

– Я не о том, – он быстро замотал головой, – я хочу сказать, мы не можем больше думать как обычные люди, потому что мы солдаты. Вот и все. У нас впереди война. Ты рядовой Сэдлер, я рядовой Бэнкрофт, и конец делу.

– Когда мы с тобой были там… – я понизил голос и указал в сторону английского берега, откуда мы плыли, – наша дружба значила для меня очень много. Ну, в Олдершоте. У меня в жизни было совсем мало друзей, и…

– Ради бога, Тристан! – прошипел он, отправил щелчком сигарету за борт и с яростным лицом повернулся ко мне. – Не смей разговаривать со мной так, как будто я твоя девчонка, понял? Меня от этого тошнит, вот что. И я этого не потерплю.

– Уилл. – Я снова потянулся к нему. Я ничего особенного не имел в виду – просто хотел задержать его, чтобы он не уходил. Но он грубо отбил мою руку – возможно, сильнее, чем намеревался, потому что, когда я пошатнулся, он взглянул на меня с сожалением и раскаянием, но тут же овладел собой и пошел к тому месту на палубе, где собрались наши товарищи.

– Увидимся там, – сказал он. – Все остальное не имеет значения.

Но все же поколебался, обернулся и, видя мою боль и растерянность, немного смягчился.

– Не сердись на меня, хорошо? Тристан, пойми, я просто не могу.

С тех пор мы почти не разговаривали. Ни во время марша на Амьен, когда Уилл подчеркнуто держался вдали от меня, ни во время перехода к Монтобан-де-Пикарди (именно так, по словам капрала Моуди, называется оскверненный клочок земли, где я сейчас стою, прильнув глазами к грязным стеклам траншейного перископа). И я пытался не думать об Уилле, пытался убедить себя, что происшедшее не стоит внимания, но это очень трудно, когда твое тело – на глубине восьми футов в земле Северной Франции, а сердце уже несколько недель как осталось на прогалине у ручья в Англии.

* * *

Рич убит. И Паркс, и Денчли. Я смотрю, как их тела выносят из окопов, и хотел бы отвернуться, но не могу. Их прошлой ночью послали укладывать колючую проволоку перед нашими окопами, пока не начался следующий артобстрел, и вражеские снайперы сняли их по одному.

Капрал Моуди заполняет документы, которые нужны, чтобы вывезти отсюда тела. Он удивленно поворачивается на звук моих шагов:

– Сэдлер? Чего вам надо?

– Ничего, сэр, – отвечаю я, не в силах отвести глаз от трупов.

– Тогда не стойте тут целый день как сраный дебил. Вы сменились с поста?

– Да, сэр.

– Хорошо. Грузовики скоро придут.

– Грузовики, сэр? Какие грузовики?

– Мы заказали брус, чтобы крепить новые окопы и частично отремонтировать старые. Когда его установим, можно будет убрать часть мешков с песком. Укрепить улицы. Подите наверх, Сэдлер, и помогите с разгрузкой.

– Я собирался поспать, сэр.

– Поспать всегда успеете, – отвечает он без капли насмешки; мне кажется, он говорит совершенно серьезно. – Чем быстрее мы это сделаем, тем в большей безопасности будем. Ну-ка, Сэдлер, шевелитесь, грузовики скоро будут здесь.

Я вылезаю наверх и иду к задней границе окопов. Я не боюсь, что меня подстрелят, – немецкие ружья сюда не достают. Впереди я вижу сержанта Клейтона, который, дико размахивая руками, разговаривает с тремя другими людьми. Подходя ближе, я понимаю, что один из них – Уилл, другой – Тернер, а третий – постарше, лет, должно быть, двадцати пяти, я его вижу в первый раз. У него густые рыжие волосы – сейчас они очень коротко острижены, отчего кожа кажется ободранной и словно постаревшей. Услышав мои шаги, все четверо оборачиваются, и я стараюсь не смотреть на Уилла – не желаю знать, радует его мое появление или, наоборот, раздражает.

– Сэдлер! – рявкает сержант Клейтон, презрительно глядя на меня. – Какого черта вам надо?

– Меня послал капрал Моуди, сэр. Он сказал, что вам, может быть, понадобится помощь с разгрузкой.

– Конечно, понадобится, – говорит Клейтон, будто это самоочевидно. – Где они запропастились, черт бы их побрал? Я буду на наблюдательном пункте, – бормочет он и, взглянув на часы, направляется прочь. – Бэнкрофт, непременно сбегайте за мной, когда они приедут, поняли?

– Есть, сэр, – кратко отвечает Уилл и устремляет взгляд на ленту едва-едва намеченной дороги. Мне хочется с ним заговорить, но здесь, в присутствии Тернера и неизвестного рыжего, это невозможно.

– Моя фамилия Ригби. – Незнакомец кивает мне, но не протягивает руки.

– Сэдлер, – представляюсь я. – Откуда ты взялся?

– Ригби – отказник, – объявляет Тернер, но без всякой злости. По правде сказать, его слова звучат так, словно быть отказником – вполне нормально.

– В самом деле? – говорю я. – И все же он здесь.

– Командование меня все время перебрасывает туда-сюда, – объясняет Ригби. – Наверное, надеются, что в один прекрасный день меня подстрелят. Немецкая пуля, а не британская – и таким образом Британия сэкономит боеприпасы. Я шесть ночей подряд выносил раненых с поля боя, хотите верьте, хотите нет, – и я все еще жив. Надо думать, это рекорд. Впрочем, может быть, меня все-таки убили, и вас тоже, и тогда это – ад.

Он держится удивительно бодро, и я тут же начинаю подозревать, что он сошел с ума.

Я смотрю себе под ноги, а трое остальных продолжают болтать. Я с силой ковыряю землю носком сапога, отделяя почву от камней, и наблюдаю, как от сапога слоями отваливается засохшая глина. Солдаты больше не злятся на отказников – во всяком случае, на тех, кто согласился служить, но не драться. Вероятно, к тем, кто работает на ферме или сидит в тюрьме, отношение было бы другое, но их тут нет, разумеется. Дело в том, что все, кто здесь находится, рискуют жизнью. В Олдершоте было по-другому. Там мы могли играть в политику и накручивать себя до припадков патриотического гнева. Мы могли травить Вульфа, чувствуя себя в своем праве. Мы могли вытащить его из постели среди ночи и проломить ему голову камнем. Здесь никто из нас не выживет – в этом мы все согласны.

Уилл расхаживает кругами, держась от меня подальше, и я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не броситься к нему, не начать трясти его за плечи, крича, чтобы он перестал дурить.

– Ригби тоже из Лондона, – говорит Тернер; я поднимаю голову и понимаю, что он обращается ко мне. Судя по всему, Ригби уже это сказал, а Тернеру пришлось повторить, чтобы привлечь мое внимание, и теперь все трое смотрят на меня.

– Да? – переспрашиваю я. – Откуда?

– Брентфорд, – отвечает Ригби. – Знаешь, где это?

– Да, конечно, моя семья живет недалеко оттуда.

– Правда? Может, я их знаю?

– Мясная лавка Сэдлера. Чизик, Хай-стрит.

Он удивленно смотрит на меня:

– Ты серьезно?

Я хмурюсь, не понимая, с чего бы мне шутить. Глаза мои следят за Уиллом – он, услышав этот неожиданный вопрос, меняет направление и начинает потихоньку приближаться к нам.

– Да, конечно, – говорю я. – С чего мне шутить?

– Да неужели ты сын Кэтрин Сэдлер? – спрашивает Ригби, и у меня слегка кружится голова, когда я слышу это имя. В такой дали, среди французских полей. Всего в нескольких сотнях футов от разлагающихся тел Рича, Паркса и Денчли.

– Верно, – осторожно говорю я, стараясь владеть собой. – А ты откуда знаком с моей матерью?

– Ну, не то чтобы знаком. Но моя мать с ней дружит. Элисон Ригби. Наверняка твоя мать про нее говорила?

Вроде бы я раньше слышал это имя, но у моей матери полно подруг по всему городу, и они меня никогда в жизни не интересовали.

– Кажется, – отвечаю я. – Во всяком случае, имя знакомое.

– Вот это повезло! А Маргарет Хэдли – наверняка ты ее знаешь!

– Нет, – качаю я головой. – А должен?

– Она работает в кафе Крофта, бывал там?

– Знаю, но не бывал уже несколько лет. А что, кто она такая?

– Моя девушка. – Он расплывается в улыбке. – Просто я думал, может, ты с ней знаком. Понимаешь, ее мать, миссис Хэдли – моя будущая теща, я надеюсь, – собирает средства на оборону вместе с моей матерью и твоей. Они теперь прямо неразлучные подруги. Не может быть, что ты не знаком с Маргарет. Такая хорошенькая, волосы темные. Твоя мать о ней очень высокого мнения, я точно знаю.

– Я довольно давно не был дома, – бормочу я. – Я не… в общем, у меня с родителями натянутые отношения.

– Ох, мои соболезнования, – говорит он, понимая, что затронул чувствительное место. – Слушай, Сэдлер, мне было ужасно жалко услышать про то, как…

– Забудь, – обрываю я, не очень понимая, как дальше продолжать этот разговор. Но меня выручает Уилл, который уже подошел к нам, – меня от него отделяет только Тернер, и мне удивительно, что Уилл тут и проявляет такой интерес.

– А как она поживает, миссис Сэдлер? – спрашивает Уилл.

Ригби пожимает плечами:

– Да вроде бы здорова. А что, ты тоже из наших мест?

– Нет. Просто я подумал, Тристану будет приятно услышать, что его мать здорова и благополучна.

– Она в добром здравии, насколько я знаю из писем. – Ригби переводит взгляд с Уилла на меня. – Маргарет, моя девушка, она мне часто пишет. Сообщает все новости из дому.

– Это хорошо, – говорю я, бросая благодарный взгляд на Уилла.

– Им, конечно, чертовски нелегко пришлось, – продолжает Ригби. – Обоих братьев Маргарет убили в самом начале, в первые недели. Мать была в ужасном состоянии, да и сейчас не оправилась, а она совершенно замечательная женщина. Понятно, никто из них не обрадовался, когда я подал заявление в трибунал, но я считаю, что должен держаться своих принципов.

– Наверное, трудно было? – спрашивает Уилл, подавшись вперед, – тема его живо интересует. – После всего этого все-таки поступить по-своему?

– Чертовски трудно, – отвечает Ригби сквозь стиснутые зубы. – Если честно, я до сих пор не уверен, что поступил правильно. Но я знаю одно: для меня в этом есть очень большой смысл: если бы я сидел дома или коротал время в тюрьме, то чувствовал бы, что подвел наших. Здесь я хоть какую-то пользу приношу, таская носилки и делая что просят. Пусть и не берусь за оружие.

Мы все трое молча киваем. При большом стечении народа он, может быть, постеснялся бы откровенничать, но в узком кругу это легче. Мы не намерены с ним спорить.

– Но все равно им там, дома, нелегко пришлось. – Ригби снова обращается ко мне: – Мать наверняка тебе об этом писала.

– Не то чтобы… – мнусь я.

– Да, сотни ребят уже погибли. Ты знал Эдварда Маллинса?

Парень из нашей школы, на класс старше меня.

– Да, – говорю я, вспоминая полноватого мальчика с плохой кожей. – Да, я его помню.

– Фестюбер, – отзывается Ригби. – Отравился газом до смерти. А Себастьяна Картера ты знал?