Читать книгу "Абсолютист"

И так далее и тому подобное. Клейтон не умолкает, из него потоком льется бессмыслица, даже не разделенная на фразы, просто слипшиеся цепочки слов, которые он швыряет в нас, изрыгая ненависть.

Он отходит подальше, тут же возвращается, стягивает перчатку и вдруг бьет ею Уилла по лицу. Мы ко всякому привыкли, но этот поступок нас немного удивляет. Он и безобиден, и полон злости.

– Ненавижу трусов, – говорит Клейтон и снова бьет Уилла перчаткой. Уилл отворачивает голову от удара. – Терпеть не могу ни есть с ними, ни разговаривать, ни ими командовать.

Хардинг бросает взгляд на Уэллса, словно желая спросить, не следует ли им вмешаться, но Клейтон уже перестал; он поворачивается к строю, указывая на Уилла.

– Этот человек, – объявляет он, – отказался участвовать в наступлении сегодня вечером. По этой причине он был подвергнут военно-полевому суду согласно установленной процедуре и найден виновным в трусости. Его расстреляют завтра в шесть часов утра. Так мы наказываем трусов.

Теперь Уилл поднимает глаза, но, кажется, услышанное его не слишком взволновало. Я сверлю его взглядом, желая, чтобы он посмотрел на меня, но он не смотрит. Даже сейчас, даже в такую минуту он не подпускает меня к себе.

* * *

Ночь. Темно и поразительно тихо кругом. Я пробираюсь к тыльной части окопов, где санитары укладывают убитых на носилки для транспортировки домой. Я гляжу на тела и вижу Эттлинга, Уильямса, Робинсона – у него голова расколота немецкой пулей. Рядом на носилках лежит тело Милтона, убийцы немецкого мальчика. Милтон теперь тоже мертв. Нас осталось трое – Спаркс, Уилл и я.

Как это я так долго продержался?

Я иду к сержантской землянке. Рядом с ней стоит Уэллс и курит. Он бледен и явно нервничает. Он глубоко затягивается сигаретой, всасывая никотин в легкие, прищуривается и смотрит, как я подхожу.

– Мне надо повидать сержанта Клейтона, – говорю я.

– Мне надо повидать сержанта Клейтона, сэр, – поправляет он.

– Это важно.

– Не сейчас, Сэдлер. Сержант спит. Он нас всех троих расстреляет, если мы его разбудим раньше положенного.

– Сэр, с сержантом надо что-то делать, – говорю я.

– Что-то делать? Что вы хотите сказать?

– Позвольте говорить откровенно, сэр?

Уэллс вздыхает:

– Выкладывайте уже, бога ради.

– Он сошел с ума, – говорю я. – Вы же не можете этого не видеть. Как он сегодня избил Бэнкрофта? А эта чудовищная пародия на суд? Здесь даже не может быть никакого суда, вы это прекрасно знаете. Бэнкрофта должны были отослать в генштаб, судить с присяжными…

– Его уже судили, Сэдлер. Вы в это время болели, помните?

– Но его судили тут.

– Это допускается. Мы сейчас на передовой. Это чрезвычайные обстоятельства. Военные уставы оговаривают, что в таких условиях…

– Я знаю, что написано в уставах. Но послушайте, сэр. Его расстреляют… – я смотрю на часы, – меньше чем через шесть часов. Это неправильно, сэр. Вы же сами понимаете, что так не должно быть.

– Сказать по-честному, Сэдлер, мне плевать, – говорит Уэллс. – Отправят его домой, пошлют через бруствер, расстреляют сегодня утром – для меня без разницы. Поймите это наконец. Главное – чтобы все остальные прожили еще час, и после этого еще один час, и так далее. Если Бэнкрофт не хочет драться, то пусть умрет.

– Но, сэр…

– Хватит, Сэдлер. Идите к себе в окоп, поняли?

* * *

Заснуть я, конечно, не могу. Еще бы. Часы ползут, а я смотрю на горизонт, всем сердцем желая, чтобы солнце не встало. Часа в три ночи я бреду по окопу, мысли мои блуждают где-то далеко, я ничего не вижу перед собой и вдруг спотыкаюсь о чьи-то вытянутые ноги; я ухитряюсь за что-то схватиться и не полететь лицом в грязь.

Оборачиваюсь в ярости и вижу одного из новобранцев – высокого рыжего парня по фамилии Маршалл. Он сидит и стягивает на затылок каску, которой накрыл лицо, когда ложился спать.

– Маршалл, имей совесть! Что это ты тут раскорячился?

– А тебе-то что? – спрашивает он, все так же сидя, и скрещивает руки на груди, словно бросая мне вызов. Он молод – ему еще не приходилось наблюдать, как его приятелей разрывает на куски взрывом, и, скорее всего, он считает, что война скоро кончится, раз уж он и такие как он лично оказались на фронте и теперь быстренько наведут тут порядок.

– Да то, что я не хочу об тебя споткнуться и сломать шею, черт побери, – рявкаю я. – Когда ты так растянулся, это опасно. Для всех.

Он присвистывает сквозь зубы, качает головой, смеется и отмахивается от меня. Он должен как-то отреагировать на мою вспышку, особенно если учесть, что на нас смотрят другие новобранцы. Они-то будут счастливы, если мы подеремся, – что угодно, лишь бы отвлечься от унылой повседневности окопной жизни.

– А ты не витай в облаках, когда ходишь, Сэдлер, тогда ничего с тобой не случится.

С этими словами он снова натягивает каску на глаза и притворяется, что опять уснул. Я-то знаю, что он просто хочет прикрыть лицо, пока не станет ясно, чем закончится наша беседа. Но меня это не устраивает, и я – сам удивляясь своему внезапному поступку – протягиваю руку, срываю с Маршалла каску и швыряю ее в воздух. Она описывает правильную дугу и зарывается в грязь – краями вниз, так что ее придется чистить, прежде чем снова надеть.

– Ты что, с ума сошел? – Он подскакивает и злобно глядит на меня. – С чего это ты вдруг?

– С того, что ты сраный дебил, – отвечаю я.

– А ну принеси мою каску! – Он понизил голос и едва сдерживает гнев.

Вокруг собираются люди, и я слышу чирканье спичек – солдаты закуривают, чтобы чем-то занять руки и скрасить ожидание потехи.

– Сам принесешь, – отвечаю я. – И в следующий раз, Маршалл, живей шевелись, когда мимо идет старший по званию.

– Старший по званию? – Он хохочет. – А я думал, ты обыкновенный рядовой, вроде меня.

– Я здесь дольше твоего, – не отстаю я, хотя эти слова даже для моих ушей звучат отвратительно. – И гораздо больше знаю о том, кто есть кто и что есть что.

– Ну если ты и дальше хочешь знать, что есть что, давай-ка принеси мою каску. – Он улыбается, показывая отвратительные желтые зубы.

Я кривлю губы в усмешке. О, это известная порода людей. Тираны. Я видел таких и в школе, и потом и терпеть их не могу. Рана у меня на руке – та, которую отказываются видеть доктора, страшно болит, и меня так гложет беспокойство за Уилла, что я едва соображаю.

– Как-то не похоже, что ты бывал в сражениях, – говорит он, оглядываясь на собравшихся в поисках моральной поддержки. – Ты, наверное, тоже из этих?

– Из кого? – спрашиваю я.

– Да как этот твой дружок, как его там, Бэнкрофт?

– Точно! – раздается голос неподалеку. Еще один новобранец. – Ты как есть угадал. Бэнкрофт с Сэдлером были закадычными дружками с самого начала – мне рассказывали.

– И ты такой же трус? – подначивает Маршалл. – Боишься драться?

– Уилл не боится драться. – Я делаю несколько шагов вперед, и до меня уже доносится вонь из Маршаллова рта.

– А, так он тебе Уилл, вот как? – Маршалл презрительно хохочет. – Значит, Уилл у нас храбрец, а? Легко быть храбрым, когда сидишь взаперти за надежными стенами, спишь в кровати и ешь три раза в день. Может, ты, Сэдлер, тоже хочешь к нему туда? Или не Сэдлер, а Тристан? Только и мечтаешь сидеть там вдвоем, обнявшись со своим дружком? Играть под одеялом в прятки?

Он поворачивается к своим дружкам, и они тоже начинают ржать над его убогими остротами, но мне хватает этой секунды – мой кулак врезается Маршаллу в челюсть, сбивая его с ног, и он летит, описывая такую же дугу, как только что его каска. Он ударяется головой о деревянную подпорку окопной стены и падает, но тут же вскакивает и бросается в драку. Зрители разражаются приветственными криками и уханьем. Они радостно кричат при виде каждого меткого удара и хохочут, когда кто-то из нас промахивается или оскальзывается в грязи. Это не что иное как бесплатная потеха – мы с Маршаллом деремся в тесноте окопа, как два злобных шимпанзе. Я едва соображаю, что происходит, словно вся боль, которая много месяцев копилась у меня внутри, вдруг вырывается наружу. Я прихожу в себя, и оказывается, что я победил: я сижу верхом на противнике и раз за разом бью его кулаком в лицо, вдавливая все глубже в грязь.

Это он – в классной комнате, отскакивает сразу после того, как я его поцеловал.

И это он – выходит из-за прилавка и, обхватив меня за плечи, говорит, что будет гораздо лучше для всех, если немцы меня убьют.

И это он – обнимает меня у ручья в Олдершоте, а потом торопливо одевается и убегает с презрением и отвращением на лице.

И это тоже он – в укромном месте за окопами, говорит мне, что все это ошибка и что в тяжелые времена люди ищут утешения где могут.

Я бью каждого из них, и все удары падают на Маршалла, и у меня черно в глазах. Меня оттаскивают, ставят на ноги, и кто-то кричит:

– Хватит, хватит, ты что, с ума сошел, ты же его убьешь!

* * *

– Вы позорище, Сэдлер, надеюсь, вы это понимаете, – говорит сержант Клейтон. Он поднимается из-за письменного стола и подходит ко мне вплотную. Это неприятно, тем более что у него воняет изо рта. Я замечаю, что левый глаз у него дергается и что он побрил только левую сторону лица.

– Да, сэр, понимаю.

– Позорище, – повторяет он. – А еще из Олдершота. Из моего выпуска. Сколько вас осталось, кстати?

– Трое, сэр.

– Двое, Сэдлер, – настойчиво говорит он. – Бэнкрофта мы не считаем. Он трус паршивый. Вас осталось всего двое, а вы так себя ведете? Как, по-вашему, новобранцы должны воевать, если вы их избиваете?

Он побагровел и с каждым словом злится все больше.

– Да, сэр, я поступил необдуманно, – говорю я.

– Необдуманно? Необдуманно? – ревет он. – Вы уж не острить ли тут пытаетесь, Сэдлер? Я вам гарантирую, если вы хоть попробуете, я вас…

– Никак нет, сэр, я не пытаюсь острить, – перебиваю я. – Я сам не знаю, что со мной случилось. У меня на время в голове помутилось, вот и все. Видно, мы с Маршаллом наступили друг другу на больную мозоль.

– В голове помутилось? – Он подается вперед и смотрит мне в лицо. – Вы сказали “в голове помутилось”?

– Да, сэр.

– Вы случайно не пытаетесь выбраться отсюда, ссылаясь на невменяемость? Этого я тоже не потерплю.

– Откуда, сэр? Из вашего кабинета?

– Из Франции, болван!

– А. Нет, сэр. Вовсе нет. Это быстро прошло. Мне нечего сказать в свое оправдание. Я споткнулся об него, и мы слегка повздорили. Большая ошибка с моей стороны.

– Вы вывели его из строя на ближайшие двадцать четыре часа! – Он, кажется, начинает успокаиваться.

– Да, сэр, я знаю, что причинил ему боль.

– Это чертовское преуменьшение. – Сержант отступает от меня, запускает руку за пояс брюк и безо всякого стеснения чешет яйца, а потом садится за стол, вздыхает и проводит по лицу той же самой рукой. – Я тоже чертовски устал. А из-за вас меня разбудили. – Он говорит уже мягче. – Но все же, Сэдлер, если честно, я и не предполагал, что вы на такое способны. А этого дурака надо было разок осадить, тут я согласен. Я бы и сам это сделал, так нагло он со мной держится. Но мне ведь нельзя, верно? Я должен служить достойным примером. Этот Маршалл – невежа и хам, от него одна головная боль с тех самых пор, как его сюда прислали.

Я стою навытяжку, слегка удивленный таким поворотом событий. Уж на что сержант совершенно непредсказуем, но я даже и не предполагал, что окажусь героем в его глазах. Скорее всего, через минуту он снова обрушится на меня.

– Но вот что, Сэдлер. Я не могу оставлять такие вещи безнаказанными, вы же понимаете. Это уже самая крайность.

– Да, сэр, – говорю я.

– Так что же мне с вами делать?

Я смотрю на него, гадая, то ли это риторический вопрос, то ли нет. Можно сказать: “Отошлите меня обратно в Англию”, но это лишь снова разозлит его.

– Следующие несколько часов вы проведете в заключении, – говорит наконец он и веско кивает. – И еще вы извинитесь перед Маршаллом в присутствии всего личного состава, когда он завтра вернется в строй. Пожмете друг другу руки, скажете, что на войне как на войне и так далее. Личный состав должен видеть, что солдат не может просто так взять и поколотить своего товарища.

Он смотрит на дверь и криком вызывает капрала Хардинга, который тут же является. Должно быть, стоял за дверью и подслушивал.

– Отведите рядового Сэдлера на гауптвахту.

– Да, сэр, – отвечает Хардинг, но в голосе слышится неуверенность. – Куда именно, сэр?

– На га-упт-вах-ту, – повторяет сержант, растягивая слоги, словно обращается к ребенку или умственно отсталому. – Вы что, не понимаете человеческого языка?

– Но у нас только одна камера, а там Бэнкрофт, – отвечает Хардинг. – А он должен быть в одиночном заключении.

– Ну и пусть побудут в одиночном заключении вдвоем! – рявкает сержант, игнорируя очевидное противоречие в своих словах. – Пусть обговорят свои обиды и облегчат душу. А теперь убирайтесь отсюда оба, мне надо работать.

* * *

– Ты вообще-то должен драться с немцами, а не со своими.

– Очень смешно. – Я сажусь на койку. Здесь холодно. Земляные стены сырые и крошатся; через щель под потолком и через зарешеченное отверстие на двери просачивается скудный свет.

– Должен сказать, я удивлен, – задумчиво говорит Уилл. Кажется, моя история его забавляет, несмотря на его собственное положение. – Я бы никогда не подумал, что ты драчун. Ты и в школе дрался?

– Временами. Как все. А ты?

– Иногда.

– И все же теперь ты отказываешься драться.

Тут он улыбается – очень медленно – и так пристально смотрит мне в глаза, что я вынужден отвести взгляд.

– И за это тебя сюда посадили? Может, вы это нарочно придумали – сделать вид, что тебя бросили сюда, чтобы ты мог меня отговорить?

– Я же объяснил, за что я здесь оказался. – Такое обвинение меня злит. – Я здесь, потому что этот болван Маршалл сам напросился.

– По-моему, я его не знаю, – хмурится Уилл.

– Нет, он новенький. Но послушай, ну его к черту. Клейтон сошел с ума, это любому видно. Я думаю, мы сможем этому противостоять, мы обязательно должны попробовать, надо только поговорить с Уэллсом и Хардингом, и…

– Чему противостоять?

– Этому, чему же еще, – изумленно говорю я, обводя камеру взглядом, словно тут нужны еще какие-то объяснения. – О чем я, по-твоему, говорю? Твоему приговору.

Он качает головой. Я вижу, что он слегка дрожит. Значит, ему все-таки страшно. Он хочет жить. Он долго молчит, и я тоже молчу. Не хочу его торопить. Я хочу дождаться, чтобы он решил сам.

– Конечно, старик сюда несколько раз приходил, – говорит он наконец, протягивая руки перед собой и поворачивая ладонями вверх, будто на них могут найтись какие-то ответы. – Пытался меня уговорить. Чтобы я опять взялся за оружие. Я сказал ему, что ничего не выйдет, но он не пожелал слушать. Наверное, он считает, что это бросает тень на него самого.

– Скорее всего, ему не хочется докладывать генералу Филдингу, что один из его подчиненных отказывается воевать.

– К тому же из Олдершота! – Он склоняет голову набок и улыбается мне. – Какой позор!

– Многое изменилось. Во-первых, Милтона убили, – говорю я, не зная, дошла ли эта весть к Уиллу в камеру. – Так что теперь уже все равно. Тебе не добиться, чтобы его наказали. Можешь забыть об этом.

Уилл рассматривает это соображение и отбрасывает его.

– Мне очень жаль, что его убили. Но это ничего не меняет. Тут дело принципа.

– Вовсе нет, – не сдаюсь я. – Это дело жизни и смерти.

– Тогда, пожалуй, через несколько часов я сам разберусь с Милтоном.

– Уилл, не надо! – Его слова повергают меня в ужас.

– Надеюсь, что в раю не бывает войн.

– Уилл!..

– Вот был бы номер, а? Свалить отсюда и вдруг обнаружить, что там, наверху, все еще идет война между Богом и Люцифером. Отказаться воевать за Господа, пожалуй, будет непросто.

– Слушай, сейчас не время для шуток. Если ты согласишься идти в бой, Клейтон тебя выпустит. У него теперь каждый солдат на счету. Может, когда война кончится, тебя все равно будут судить, но ты по крайней мере до этого доживешь.

– Не могу, Трис. Я бы и рад, честно. Я не хочу умирать. Мне всего девятнадцать лет, у меня вся жизнь впереди.

– Ну так не умирай, – говорю я, подходя к нему. – Уилл, не умирай, пожалуйста.

Он смотрит мне в лицо, чуть хмурясь.

– Скажи, Тристан, у тебя что, нет никаких принципов? Ну, таких, за которые ты готов был бы отдать жизнь?

– Нет. Есть люди, за которых я бы умер. Но принципы – нет. Что от них толку?

– Вот поэтому мы с тобой никогда не могли друг друга понять. Мы очень разные, вот в чем беда. Ты ведь на самом деле ни во что не веришь по-настоящему, правда? А вот я…

– Уилл, не надо! – Я отвожу взгляд.

– Тристан, я это не затем говорю, чтобы тебя обидеть, честно. Я просто хочу сказать, что ты вечно от всего пытаешься убежать. От своей семьи, например. От дружбы. От выбора между добром и злом. А я – нет. Понимаешь? Хотел бы я быть таким, как ты. Тогда у меня было бы больше шансов выжить в этой кровавой каше.

У меня внутри разрастается гнев. Даже сейчас, даже в такую минуту он смотрит на меня свысока и поучает. Я не могу понять, что я в нем вообще когда-то находил.

– Я тебя прошу, – говорю я, стараясь не поддаваться растущей неприязни. – Скажи, что я могу сделать, чтобы положить конец этому безумию. Я сделаю все, что ты хочешь.

– Я хочу, чтобы ты пошел к сержанту Клейтону и сказал ему, что Милтон пристрелил того мальчика вполне хладнокровно. Если, конечно, ты это всерьез. И заодно скажи ему, что знаешь об убийстве Вульфа.

– Но Милтона уже нет, – упираюсь я. – И Вульфа тоже. Какой тогда смысл?

– Я так и думал, что ты не захочешь.

– Но это же ничего не значит, – говорю я. – Это ничего не даст.

– Ты понимаешь, как это смешно, а?

Я гляжу на него, качая головой. Он, кажется, твердо решил не продолжать, пока я об этом не попрошу.

– Что именно? – спрашиваю я наконец. Слова вырываются торопливо, скомканно.

– Что меня расстреляют как труса, а ты будешь дальше жить как трус.

Я встаю и отхожу от него как можно дальше – в самый дальний угол.

– Ты просто хочешь сделать мне больно, – говорю я.

– Да? А я думал, что хочу говорить с тобой начистоту.

– Неужели обязательно быть таким жестоким? – спрашиваю я еще тише.

– Меня этому тут научили. И тебя тоже, просто ты этого не осознаешь.

– Но ведь немцы тоже стараются нас убить, – протестую я. – Ты был в окопах. Мимо тебя свистели пули. Ты ползал по ничьей земле среди трупов.

– А мы делаем то же самое с ними – разве это не значит, что мы ничем не лучше их? А, Тристан? Ну же, я хочу знать, объясни мне.

– С тобой невозможно разговаривать.

– Почему? – Он искренне удивлен.

– Потому что ты веришь в то, во что хочешь верить, и не желаешь слушать никаких аргументов ни за, ни против. Все эти твои убеждения ставят тебя выше всех прочих людей, но куда деваются твои высокие принципы, когда речь идет о других вещах в твоей жизни?

– Тристан, я вовсе не считаю себя выше прочих. – Он качает головой, потом глядит на часы и нервно сглатывает. – Уже скоро.

– Еще можно все изменить.

– Что значит “о других вещах в моей жизни”? – спрашивает он, глядя на меня и обеспокоенно морща лоб.

– Тебе что, картинку нарисовать?

– Да хорошо бы. Выкладывай. Если тебе есть что сказать, то скажи. В конце концов, скорее всего, другой возможности у тебя не будет.

– С самого начала, – говорю я, не колеблясь ни минуты, – с самого начала ты поступал со мной по-свински.

– Да неужели?

– Давай не будем притворяться. Мы подружились в Олдершоте. Во всяком случае, я считал, что мы друзья.

– Но мы ведь и правда друзья, – настойчиво говорит он. – Почему ты решил, что нет?

– Я думал, что, может, мы нечто большее.

– Интересно, почему бы это?

– Ты что, правда не понимаешь?

– Тристан, – он вздыхает и проводит рукой по глазам, – пожалуйста, не надо опять заводить разговор на эту тему. Только не сейчас.

– Ты так говоришь, будто это ничего не значит.

– Так это ничего и не значило! Боже мой! Что ты вообще за человек? Неужели ты так убог душой, что не можешь понять, что такое утешение?

– Утешение? – потрясенно переспрашиваю я.

– Тебе обязательно надо все время пережевывать одно и то же! – Им овладевает гнев. – Ты хуже бабы, понял?

– Иди на… – говорю я, но вяло, без души.

– Нет, это правда! И если ты сейчас же не сменишь тему, я позову капрала Моуди и попрошу его запереть тебя где-нибудь еще.

– Моуди убит, – сообщаю я. – И ты бы это знал, если бы дрался вместе со всеми, а не прятался в удобной норке.

Он колеблется. Отводит взгляд и прикусывает губу.

– Когда это случилось?

– Несколько ночей назад, – говорю я небрежно, словно мы о погоде беседуем, до такой степени я привык к смерти. – Слушай, это неважно. Он убит. Уильямс и Эттлинг убиты. Милтон убит. Все убиты.

– Не все, Тристан. Не преувеличивай. Я жив, ты жив.

– Но тебя расстреляют, – говорю я, едва удерживаясь от смеха, настолько абсурдно это звучит. – Так поступают с собирателями перышек.

– Я не собиратель перышек, – сердито говорит он и встает. – Они трусы. А я не трус, я человек принципов, вот и все. Разница колоссальная.

– Да ты, кажется, и вправду в это веришь. Знаешь, я бы понял, если бы все случилось лишь однажды. Я бы подумал: “Ну, это было перед отправкой из лагеря. Мы беспокоились, боялись того, что нас ждет. Человек ищет утешение где может”. Но во второй раз начал именно ты! А потом смотрел на меня с таким отвращением!

– Иногда ты и правда внушаешь мне отвращение, – небрежно бросает он. – Когда я думаю о том, что ты такое. Я понимаю – ты считаешь, что и я такой же, но я-то знаю, что это не так. Ты прав. В такие минуты ты мне отвратителен. Может быть, твоя жизнь такова. Может, твоя судьба должна была сложиться именно таким образом. Но не моя. Я не желал для себя такого. Никогда не желал.

– Только потому, что ты лгун!

– Последи за своим языком, – говорит он, прищурившись. – Мы друзья, Тристан, – во всяком случае, мне хочется так думать. И совсем не хочется с тобой ссориться. Для этого уже поздновато.

– Я согласен. Уилл, ты мой лучший друг. Ты… ну слушай, я должен это сказать, наше время истекает. Для тебя хоть что-то значит, что я тебя люблю?

– Ради бога, – шипит он, с губ слетает нитка слюны и падает на пол. – Не говори так. Что, если кто-нибудь услышит?

– Мне плевать. – Я подхожу и становлюсь прямо перед ним. – Послушай меня только один раз. Когда все это кончится…

– Отойди. – Он толкает меня – возможно, сильнее, чем намеревался, потому что я теряю равновесие и с размаха падаю, ударяясь плечом. Тело пронзает боль.

Уилл смотрит на меня, прикусив губу, словно мимоходом жалеет о сделанном, но лицо его опять застывает.

– Слушай, что ты вообще ко мне прицепился? – спрашивает он. – Чего тебе все время от меня надо? Почему ты вечно зудишь? Меня тошнит от того, что ты сейчас сказал, понятно? Я тебя не люблю. В последнее время ты мне даже не особенно нравишься. Ты мне подвернулся, вот и все. Подвернулся в нужный момент. Я тебя презираю, и больше ничего. Какого черта ты вообще тут оказался? Небось все нарочно подстроил? Специально споткнулся о Маршалла, чтобы тебя заперли со мной?

Он делает шаг вперед и бьет меня по лицу; не кулаком, как бьет мужчина мужчину, а дает мне пощечину. От удара голова моя дергается, но я словно онемел от потрясения и даже пошевелиться не могу.

– Видно, ты от меня чего-то ждешь, а, Тристан? Так ты этого не получишь. Понял? Пойми уже наконец!

Он отвешивает мне вторую пощечину; я не сопротивляюсь.

– Неужели ты думаешь, я хочу иметь что-то общее с таким человеком, как ты?

Он подходит вплотную и дает мне третью пощечину; правая щека пылает от боли, но я по-прежнему не в силах дать ему сдачи.

– Боже! Когда я думаю о том, что мы делали вместе, меня тошнит, ты понимаешь это или нет? Меня блевать тянет!

Четвертая пощечина. Я наконец бросаюсь на него, я готов бить, пинать его в гневе, но он, неправильно истолковав мои намерения, снова толкает меня со всей силы, так что я падаю на ушибленное плечо, и это дико больно.

– Оставь меня в покое! – орет он. – Господи боже мой! Мне осталось жить всего несколько часов, а ты хочешь напоследок перепихнуться по старой памяти! Что ты за человек вообще?!

– Я совсем не то… – мямлю я, кое-как поднимаясь на ноги.

– Мать твою! – он нависает надо мной. – Я сегодня умру! Оставь меня в покое хоть на пять минут, бля, чтобы я мог собраться с мыслями!

– Уилл, прошу тебя… – У меня по щекам бегут гневные слезы. Я тянусь к нему. – Прости меня, ладно? Мы же друзья…

– Никакие мы не друзья, бля! – кричит он. – И никогда ими не были! Пойми это наконец, кретин!

Он решительно подходит к двери и колотит в нее кулаками, крича сквозь прутья решетки:

– Уберите его отсюда! Дайте мне хоть минуту покоя перед смертью!

Он толкает меня к двери, на прутья решетки.

– Уилл, – говорю я, но он мотает головой и все же притягивает меня к себе – в последний раз.

– Слушай меня, – шепчет он мне на ухо. – И запомни хорошенько: я не такой, как ты, бля. Жаль, что я вообще тебя повстречал. Вульф мне все про тебя рассказал, про то, кто ты есть, но я остался твоим другом – из жалости. Потому что никто никогда с тобой дружить не стал бы. Я тебя презираю, понял?

У меня кружится голова. Расскажи мне кто-нибудь, что Уилл может быть таким жестоким, – я бы ни за что не поверил. Но он, кажется, говорит всерьез, веря в каждое слово. К глазам у меня подступают слезы. Я открываю рот, но слов у меня нет. Мне хочется лечь на койку лицом к стене и притвориться, что никакого Уилла не существует, но тут раздаются торопливые шаги – кто-то бежит к нашей двери. В замке поворачивается ключ, и дверь открывается. Входят два человека и смотрят на нас.

* * *

Я стою во внутреннем дворике – мне кажется, будто проходит целая вечность, голова моя готова вот-вот взорваться. У меня внутри – огненный шар ненависти. Я ненавижу Уилла. Все, что он заставил меня делать, все, что он мне говорил. И как он мной играл. Страшно болит плечо, на которое я упал дважды, и лицо горит от пощечин. Я оглядываюсь на дверь камеры, где до сих пор заперт Уилл, – теперь с ним капрал Хардинг и капеллан. Мне хочется вернуться туда, схватить Уилла за шею и колотить головой о каменный пол, пока мозги не вылезут. Я хочу, чтобы он сдох, сволочь такая. Я люблю его, но хочу, чтобы он сдох. Нам с ним тесно на одной земле.

– Нужен еще один! – орет сержант Клейтон, обращаясь к Уэллсу.

Уэллс качает головой.

– Только не я, – говорит он.

Я гляжу перед собой – расстрельная команда уже собралась, солнце взошло, шесть часов утра. Пять человек стоят в ряд, шестое место пустует.

– Вы же знаете, сэр, не положено, – говорит Уэллс. – Это должен быть кто-то из рядовых.

– Тогда я сам! – рычит Клейтон.

– Нельзя, сэр, – не отстает Уэллс. – Устав запрещает. Погодите минутку, я сейчас сбегаю в окопы и найду кого-нибудь. Из новеньких, кто с ним незнаком.

Я не узнаю ни одного из пяти парней, которых выстроили, чтобы убить Уилла. Все они очень испуганы. И чисто вымыты. Двое заметно трясутся.

Я подхожу к ним. Клейтон удивленно смотрит на меня.

– Вам шестой нужен? – спрашиваю я.

– Нет, Сэдлер, – говорит пораженный Уэллс. – Только не вы. Возвращайтесь в окоп. Найдите Мортона. И пошлите его сюда, хорошо?

– Вам шестой нужен? – повторяю я.

– Я сказал – нет, Сэдлер!

– А я сказал, что буду шестым.

С этими словами я беру шестую винтовку. Ненависть пульсирует у меня в жилах. Я выпячиваю челюсть, чтобы заглушить боль в скулах, но каждое движение ощущается как новая пощечина.

– Отлично, раз так, – рявкает сержант Клейтон, жестом приказывая караульному открыть дверь. – Ведите его, уже пора.

– Сэдлер, одумайтесь, ради бога, – шепчет Уэллс, хватая меня за руку.

Но я сбрасываю его руку и занимаю место в строю. Мне нужна голова Уилла на блюде, черт бы его побрал. Я проверяю магазин винтовки и досылаю патрон. Справа и слева от меня стоят солдаты, но я не обращаю на них внимания.

– Капрал Уэллс, с дороги, – командует сержант Клейтон.

Тут я вижу его. Уилла. Его выводит из камеры наверх охранник – лицо Уилла завязано черной тряпкой, над сердцем приколот клок красной ткани. Он поднимается неуверенно и застывает на верхней ступеньке. Я гляжу на него и вспоминаю все. Его слова звенят у меня в ушах. Я едва удерживаюсь, чтобы не броситься на него и не разодрать на куски голыми руками.

Сержант Клейтон командует, и мы замираем с поднятыми винтовками – шесть человек бок о бок.

“Что же ты делаешь?” – спрашиваю я себя. Голос разума умоляет меня остановиться и подумать. Но я его игнорирую.

– Цельсь! – кричит Клейтон, и тут Уилл, храбрый до последнего, срывает повязку, желая глядеть в лицо своим убийцам. На лице его читается страх, но вместе с тем и сила, мужество. И тут он видит меня, и его лицо меняется. Он потрясен. Он смотрит на меня. Он в ужасе.

– Тристан! – произносит он. Это его последнее слово.

Слышится команда, и мой указательный палец давит на спусковой крючок. Грохочет залп шести винтовок – и моей в том числе, и вот мой друг лежит на земле бездыханный. Его война кончилась.

Моя – только начинается.