Читать книгу "Абсолютист"

– А как же.

– Под Верденом. А Алекса Мортимера?

Я задумываюсь и качаю головой:

– Нет. Кажется, не знал. Он точно был из наших краев?

– Он приезжий. Вроде бы из Ньюкасла. Переехал в Лондон года три назад с семьей. Все время околачивался с Питером Уоллисом.

– С Питером? – в изумлении повторяю я. – Питера я знаю.

– Ютландское сражение, – говорит он, встряхивая плечами, словно это – лишь очередная жертва, одна из многих, ничего особенного. – Пошел ко дну вместе с “Нестором”. Мортимер, правда, выжил, но последние новости о нем были, что он валяется в армейском госпитале где-то на границе Сассекса. Обе ноги потерял, бедняга. И еще ему оторвало яйца, так что будет теперь петь сопрано в церковном хоре.

Я гляжу на него.

– Питер Уоллис, – говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. – Что в точности с ним случилось?

– Ну, я не припомню всех деталей. – Он скребет подбородок. – Кажется, “Нестор” подбили немецкие крейсеры? Да, точно. Сначала “Номад”, а потом “Нестор”. Бабах – и потопили, сперва один, потом другой. Хорошо хоть не все погибли. Мортимер вот выжил. Но Уоллису не повезло. Извини, Сэдлер. Вы, значит, дружили?

Я отвожу взгляд – мне кажется, что я сейчас рухну от горя. Выходит, мы никогда не помиримся. Меня никогда не простят.

– Да, – тихо говорю я. – Дружили.

– Ну черт побери, наконец-то. – Тернер внезапно вскидывает руку, тычет перед собой. – Вон эти клятые грузовики. Бэнкрофт, хочешь, я за тебя сбегаю позову Клейтона?

– Да, пожалуйста, – отвечает Уилл. Я чувствую, что он смотрит на меня, и поворачиваюсь к нему. – Близкий друг? – спрашивает он.

– Да, когда-то… – Я не знаю, как объяснить, кем был для меня Питер, и не хочу порочить его память. – Мы вместе росли. Знали друг друга с пеленок. Мы были соседями, понимаешь. Он был моим единственным… ну, наверное, лучшим другом.

– Ригби, – окликает Уилл, – сбегай-ка спроси шофера, сколько там досок. Мы хотя бы это сможем сказать сержанту Клейтону, когда он придет. Тогда будет понятней, сколько времени займет разгрузка.

Ригби смотрит на нас обоих, чувствует неловкость положения, кивает и уходит. Лишь когда он скрывается из виду, Уилл подходит ближе, и я дрожу – мне хочется убежать, оказаться где угодно, только не здесь.

– Тристан, держи себя в руках, – тихо говорит Уилл, берет меня за плечи и долго-долго смотрит мне в глаза. Пальцы крепко сжимают мое тело, и я чувствую, несмотря на горе, электрический разряд. Уилл впервые заговаривает со мной после корабля и лишь второй раз дотрагивается до меня после отъезда из Англии – первый раз был, когда он помог мне подняться со дна затопленного окопа. – Не раскисай, ладно? Ради всех нас.

Я делаю шаг к нему, и он сочувственно похлопывает меня по руке, задерживая ладонь явно дольше, чем нужно.

– А что это имел в виду Ригби, когда сказал, что ему было жалко услышать про… и не закончил фразу?

– Неважно, – говорю я и, охваченный скорбью, кладу голову ему на плечо.

Он на миг притягивает меня к себе, его ладонь – у меня на затылке, и я почти уверен, что губами он касается моей макушки, но тут появляются Тернер и сержант Клейтон, последний – громко вещая о какой-то очередной катастрофе, и мы с Уиллом разделяемся. Я вытираю слезы и гляжу на него, но он уже отвернулся, и я мыслями возвращаюсь к своему старому другу, который теперь мертв, как и многие другие люди. Я не понимаю, хоть убей, за каким чертом я пошел смотреть на Рича, Паркса и Денчли, когда все это время мог лежать в одиночном окопе, урывая редкие минуты сна и ничего не знать обо всем этом – о доме, о Хай-стрит в Чизике, о матери, об отце, о Питере и всей этой чертовой компашке.

* * *

Мы наступаем, продвигаемся на север, захватываем длинный узкий ряд немецких окопов почти без потерь – во всяком случае, с нашей стороны – и потому удостаиваемся визита генерала Филдинга.

Сержант Клейтон все утро места себе не находит. Он желает лично осмотреть всех солдат, чтобы убедиться: они находятся в нужной точке шкалы, на одном конце которой – чистота согласно уставным требованиям гигиены, а на другом – грязь, подобающая тем, кто воюет не щадя живота своего. Он идет вдоль строя в сопровождении Уэллса и Моуди – у одного в руках ведро с водой, у другого с грязью – и лично умывает или, наоборот, пачкает лица, не отвечающие его высоким требованиям. Со стороны это выглядит полным безумием. При этом Клейтон, как обычно, кричит, визжит, изрыгает черные проклятья или преувеличенные похвалы, и мне кажется, будто он лишился рассудка. Уильямс рассказал мне, что Клейтон – один из близнецов-тройняшек и его братья погибли в первые же дни войны из-за гранат, которые разрывались слишком быстро после выдергивания чеки. Не знаю, правда ли это, но в любом случае – еще один миф из тех, которыми Клейтон уже оброс.

Когда генерал наконец прибывает (с опозданием на два часа), Клейтона никак не могут найти, и оказывается, что он в сортире. Как будто специально время выбрал, смеха ради. За ним посылают Робинсона, и еще через десять минут сержант появляется, багровый от ярости; он пронзает злобным взглядом каждого подвернувшегося на пути солдата, словно тот персонально виноват, что Клейтон именно сейчас пошел посрать. Очень трудно удержаться от смеха, но мы стараемся изо всех сил, а то отправят прокладывать колючую проволоку в темноте.

В отличие от Клейтона, генерал Филдинг, кажется, вполне нормальный человек, даже разумный. Он заботится о благосостоянии вверенных ему войск, так как заинтересован в нашем выживании. Он осматривает окопы и по дороге разговаривает с солдатами. Мы стоим в строю, словно торжественно встречаем члена королевской семьи, – в каком-то смысле это так и есть, – а генерал останавливается перед каждым третьим-четвертым солдатом и спрашивает: “Ну как с вами тут обращаются?” или замечает: “Молодцы, хорошо воюете”. Проходя мимо меня, он только улыбается и кивает. Он болтает с Хенли, который оказывается его земляком, и через минуту они уже обсуждают победы крикетной сборной какого-то паба в Слоне и Замке[9]9
  Слон и Замок (Elephant and Castle) – район Лондона, крупный транспортный узел.


[Закрыть]. Сержант Клейтон маячит где-то за правым плечом Филдинга, внимательно слушает и заметно дергается, словно хотел бы контролировать все, что говорят генералу.

Тем же вечером, после отъезда Филдинга в тихую заводь генерального штаба, слышится ломкий звук – это бомбят с самолетов, милях в тридцати-сорока к юго-востоку. Я на несколько секунд нарушаю приказ, поворачиваю перископ в небо и любуюсь на снопы электрических искр – это бомбы падают на головы немцев. Или англичан, или французов. Какая разница. Чем скорей всех убьют, тем скорее все кончится.

Когда с самолетов бросают бомбы, это чем-то похоже на фейерверк. Я вспоминаю первый и единственный виденный мной настоящий фейерверк. Был июнь 1911 года, вечер того дня, когда короновался Георг V. Лора, моя сестра, заболела, у нее был жар, так что матери пришлось остаться с ней дома, а мы с отцом пошли через весь Лондон к Букингемскому дворцу и вместе с огромной толпой стали ждать короля и королеву Марию, которые должны были проехать мимо, возвращаясь из Вестминстерского аббатства. Мне было не по себе. Мне еще не исполнилось двенадцати лет, я был маленький для своего возраста и, зажатый в толпе, не видел ничего, кроме плащей и пальто людей, теснивших меня со всех сторон. Мне было трудно дышать, и я попытался объяснить это отцу, но он отпустил мою руку и заговорил с соседями. Тут мимо нас поехали кареты, я помчался за ними, охваченный восторгом при виде королевской четы, и тут же потерялся и понял, что не могу найти дорогу назад.

Я не пал духом, а принялся звать отца и искать его. Часом позже он наконец меня нашел и отвесил мне пощечину – такую сильную и так неожиданно, что я даже не заплакал. Я только стоял и хлопал глазами, но тут на отца с криком набросилась какая-то женщина и ударила его по руке, заступаясь за меня, – он не обратил внимания и потащил меня через толпу, ругаясь и говоря, чтобы я не смел больше убегать, а то получу еще чего похуже оплеухи. Скоро мы оказались у памятника Виктории; темнело, начался фейерверк, и моя ушибленная щека стала распухать, заливаясь багровым кровоподтеком. Тут, к моему удивлению, отец вдруг посадил меня к себе на плечи. Я парил над толпой, разглядывая макушки других гуляющих. В небе взрывались ракеты и разлетались цветные искры, а я смотрел на людское море, которое простиралось сколько хватало глаз, и на других детей, тоже сидящих на плечах у отцов, и мы с ними переглядывались, ухмыляясь от опьяняющей радости этих минут.

– Сэдлер! – орет Поттер, все шесть футов восемь дюймов в сапогах и каске. Он дергает меня за плечо и стаскивает поглубже в окоп. – Ты что, сдурел? Ну-ка, перестань витать в облаках!

– Извини, – говорю я, возвращаю перископ в законное положение и осматриваю местность перед окопами. Я в панике: я ведь замечтался на целых несколько минут, а вдруг за это время два десятка немцев подползли к нам, как змеи, и уже поздно бить тревогу? Но нет, вокруг все вполне мирно, хотя в небесах сейчас разверзается что-то вроде ада. Полоса земли, что разделяет две группы перепуганных молодых людей, прибывших с разных сторон Ла-Манша, пуста.

– Смотри, замечтаешься так, и Клейтон тебя поймает, – говорит Поттер, закуривая и глубоко затягиваясь. Он потирает ладонью о ладонь, чтобы согреть руки. – А если ты еще раз вот так высунешь голову, я тебя уверяю – фрицы ее отстрелят, не задумаются.

– С такого расстояния – нет.

– Хочешь проверить на опыте?

Я преувеличенно громко вздыхаю. Мы с Поттером не то чтобы друзья. Его популярность выросла пропорционально его способностям пародиста, и теперь он уже не слушает никого, кроме себя. Мы с ним равны по положению, но он, кажется, считает себя выше – все потому, что у него где-то в родословной затесался герцог, а у меня в предках, как он не устает напоминать, одни торговцы.

– Ладно, ладно. Не буду высовываться, но, между прочим, твои адские вопли тоже делу не помогают.

Я снова осматриваюсь кругом – кажется, я слышу звук… нет, почудилось. Все равно мне как-то не по себе, я нутром чую неладное, даром что с виду все чисто.

– Я буду говорить, когда посчитаю нужным, Сэдлер, – отбривает меня Поттер. – Ты и такие, как ты, мне не указ.

– Такие, как я? – переспрашиваю я, снова поворачиваясь к нему. Сегодня я не намерен терпеть подобное.

– Ну да, вы же все одинаковые. Какая соображалка у вас была от рождения, и ту растеряли.

– Знаешь, Поттер, даже если твой отец плотник, ты все равно не Иисус Христос, – говорю я. (Я слышал краем уха, что у его отца лесопилка в Хэммерсмите.)

– Не смей кощунствовать! – кричит он, выпрямляясь во весь рост; его голова показывается над краем окопа – именно за такое я только что получил от него нагоняй. При этом он держит сигарету на весу, красный огонек приподнимается над бруствером, и я в ужасе ахаю.

– Поттер, сига…

Он поворачивается, осознает, что сделал, и вдруг я слепну – словно мне в лицо плеснули ведро горячей слизи. Я бросаюсь ничком на землю, плюясь и моргая, и меня тошнит на стенку окопа. Я вытираю эту непонятную грязь с лица, продираю глаза и вижу, что у моих ног валяется тело Поттера. В голове огромная дыра там, где вошла пуля, одного глаза вообще нет – я подозреваю, что он размазан по мне, – а другой бесполезно свисает из глазницы.

Грохот бомбежки за тридцать миль от нас становится громче, и я на миг зажмуриваюсь, представляя себе, что я далеко отсюда. И вдруг слышу голос женщины, которая за меня вступилась перед отцом пять лет назад, в вечер коронации. “Мальчик ничего плохого не сделал, – сказала она тогда. – Будьте к нему хоть чуток подобрей”.

* * *

Проходят недели, мы наступаем, окапываемся, стреляем из “ли-энфилдов”, бросаем гранаты, и ничего не меняется. Нам говорят, что линия, делящая Европу надвое, движется вперед и осталось уже недолго; потом говорят, что дело плохо и нужно готовиться к худшему. Мое тело мне больше не принадлежит: вши поделились территорией с крысами и прочими тварями, которые сочли меня игрушкой для оттачивания зубов. Я утешаюсь мыслью, что это их законные владения, а я – оккупант. Когда я просыпаюсь ночью и обнаруживаю, что мной питается очередная тварь, задумчиво подергивая носом и усиками, я уже больше не подскакиваю с воплем, но лишь смахиваю ее ладонью, как отгонял бы муху в летнем парке. Это – новая обыденность. Я даже не думаю о ней, но следую заведенному распорядку: стою на посту, удерживаю линию, выбираюсь наверх, когда наступает моя очередь рисковать жизнью, ем, когда есть что, закрываю глаза и пытаюсь уснуть – и так провожу дни, надеясь, что рано или поздно все это кончится или же кончусь я.

Прошли недели с тех пор, как мозги Поттера вылетели на мою гимнастерку, и с тех пор ее, конечно, стирали, но на ней остались противные пятна – темно-красные и серые. Я жалуюсь на это другим, но они качают головой и говорят, что никаких пятен нет. Они ошибаются. Пятна есть. Я даже чувствую, как они пахнут.

Я сменяюсь с поста, простояв больше десяти часов, и, едва передвигая ноги, тащусь в задние окопы. Уже вечер, и мы ожидаем, что сегодня ночью нас будут бомбить, поэтому почти все свечи погашены, но я вижу, что в углу столовой сидит человек, и иду туда – мне хочется с кем-нибудь поболтать перед сном. Подойдя поближе, я узнаю Уилла и замедляю шаг. Уилл сгорбился над пачкой бумаг, в кулаке как-то странно торчит ручка, и я впервые замечаю, что он левша. Я смотрю на него – мне отчаянно хочется заговорить, но я поворачиваюсь и иду прочь, чавкая сапогами по грязи, и тут он тихо окликает меня:

– Тристан.

– Извини, – я разворачиваюсь, но не подхожу к нему, – я не хотел тебе мешать.

– Ты не мешаешь. – Он улыбается. – Сменился с поста?

– Да, только что. Наверное, мне лучше поспать.

– Спать – это туда, – говорит он, показывая в направлении, откуда я только что пришел. – Что ты тут делаешь?

Я открываю рот, но в голову ничего не приходит. Как-то не тянет признаваться ему, что мне нужно с кем-нибудь поболтать. Он снова улыбается и показывает на скамью рядом с собой:

– Может, посидишь пару минут? Мы с тобой сто лет не разговаривали.

Я подхожу к нему, стараясь не злиться: он опять обернул дело так, словно мы приняли решение вместе. Впрочем, сердиться на него не стоит – он предложил мне дар своего общества, а мне, считай, больше ничего и не нужно от этой жизни. Может, мы наконец помиримся.

– Пишешь домой? – спрашиваю я, кивая на лежащие перед ним бумаги.

– Пытаюсь, – отвечает Уилл, собирает листы в стопку, выравнивает, скручивает в трубку и сует в карман. – Сестре, Мэриан. Очень трудно решить, что писать, правда? Если рассказывать все как есть, она будет зря беспокоиться. А если врать, тогда зачем вообще писать? Вот незадача, правда?

– И как же ты выкручиваешься?

– Пишу про другое. Спрашиваю, как там дела дома. Болтовня ни о чем, так, страницу заполнить. А Мэриан всегда отвечает. Я только потому и не спятил до сих пор, что все время жду ее следующего письма.

Я отворачиваюсь. Палатка, в которой устроена столовая, совершенно пуста, и меня это удивляет. Здесь почти всегда кто-нибудь есть – люди едят, пьют чай, склоняясь над мисками и кружками.

– А ты не пишешь домой? – спрашивает он.

– Откуда ты знаешь, что не пишу?

– Ну, я просто никогда не видел, чтобы ты писал. Ведь твоим родителям хочется получить от тебя весточку?

– Не думаю. Видишь ли, меня выставили из дому.

– Я знаю. Но ты так и не сказал почему.

– Разве? – спрашиваю я и больше ничего не говорю.

Он тоже молчит, отхлебывая чай, потом снова поднимает на меня взгляд, словно вспомнив что-то:

– А твоя сестра? Лора, правильно?

Я качаю головой, опускаю глаза, на миг закрываю их, хочу рассказать про Лору, но не могу: это займет слишком много времени, а у нас его просто нет.

– Ты ведь слыхал про Ригби? – спрашивает Уилл чуть погодя, и я киваю:

– Да. Жаль его.

– Он был хороший парень, – серьезно говорит Уилл. – Но ты же понимаешь: каждый раз, как они посылают отказника на ничью землю, они прямо-таки молятся, чтобы его убили. Им плевать даже на того беднягу, за которым его отправили.

– Кстати, а кто это был? Я так и не выведал.

– Я тоже не знаю точно. Кажется, Телль? Шилдс? Кто-то из них.

– Еще один из наших, – говорю я, вспоминая парней на койках в олдершотской казарме.

– Да. Нас осталось всего одиннадцать. Девятерых уже нет.

– Девятерых? – Я хмурюсь. – Я насчитал только восемь.

– Про Хенли ты слышал?

– Да, но я его посчитал, – отвечаю я, и у меня обрывается сердце при мысли, что кого-то еще из наших больше нет; я веду точный счет ребятам, с которыми мы были в лагере – кто еще с нами, а кого убили. – Йейтс и Поттер. Телль, Шилдс и Паркс.

– Денчли, – добавляет Уилл.

– Да, Денчли, выходит шесть. Рич и Хенли. Восемь.

– Ты забыл про Вульфа, – тихо произносит он.

– Ах да. – Я слегка краснею. – Верно. Вульф.

– С ним – девять.

– Да-да, – соглашаюсь я. – Извини.

– Словом, по-моему, Ригби все еще там. Может, сегодня, чуть попозже, за ним пошлют команду. Впрочем, скорее всего нет. Напрасная потеря времени, а? Посылать санитара забрать другого санитара. Его почти наверняка убьют, и придется посылать следующего. Какой-то гнусный заколдованный круг.

– Капрал Моуди сказал, что нам выслали подкрепление, восемьдесят человек, они будут тут через день-два.

– А толку-то, – мрачно цедит Уилл. – Чертов Клейтон. Это я в буквальном смысле, Трис. Чертов сержант Джеймс Чертов Клейтон.

Трис. Один слог нежности – и мир снова встал на место.

– Ну, вряд ли его можно винить. Он ведь только выполняет приказы.

– Ха! – отвечает Уилл. – Ты что, не видишь, как он раз за разом посылает наверх тех, кого не любит? Бедняга Ригби – я даже не знаю, как это он столько продержался. Столько раз был наверху. Клейтон его с самого начала невзлюбил.

– Никто не любит отказников, – через силу произношу я.

– Мы все в глубине души отказники, – отвечает Уилл.

Он протягивает руки к горящей перед ним свече. От нее остался лишь огарок. Уилл проводит через пламя указательным пальцем – сначала быстро, потом медленней.

– Перестань.

– Почему? – спрашивает он, улыбаясь, и все дольше задерживает палец в пламени.

– Ты обожжешься, – говорю я, но он пожимает плечами:

– Какая разница.

– Довольно! – Я хватаю его руку и тяну прочь от свечи; пламя мерцает, отбрасывая тени на наши лица, а я держу его за руку, ощущая загрубелую, мозолистую кожу – у нас у всех такая.

Уилл смотрит вниз, на мою руку, потом поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. Я замечаю, что на лице его – чумазом, как у всех – под глазами засохла грязь. Он медленно расплывается в улыбке, на щеках появляются ямочки – их не смогли изгладить ни война, ни окопы, – и медленно, очень медленно отнимает руку, а я смотрю, растерянный, смущенный, а главное – возбужденный.

– Ну как твои? – Он кивает на мои руки.

Я вытягиваю ладони перед собой – пальцы неподвижны, словно парализованы. Меня иногда просят показать это, как фокус; мой рекорд – восемь минут без единого движения. Уилл смеется:

– Неподвижные, что твоя скала. Как тебе это удается?

– Стальные нервы, – улыбаюсь я в ответ.

– Тристан, ты веришь в рай? – тихо спрашивает он, и я качаю головой:

– Нет.

– Правда? – удивленно спрашивает он. – Почему?

– Потому что его придумали люди. Меня поражают эти разговоры про рай, ад и жизнь после смерти. Никто ведь не пытается объяснить, откуда мы появляемся на свет, это была бы ересь. Но все почему-то твердо знают, что с ними будет после смерти. Нелепость какая-то.

– Смотри, чтобы мой отец тебя не услышал, – улыбается Уилл.

– Священник, – вспоминаю я.

– Он на самом деле хороший человек. Ты знаешь, я верю в рай. Даже не могу объяснить, почему. Может, мне просто хочется верить. Я не то чтобы религиозен, но нельзя вырасти с таким отцом, как мой, и не заразиться этим, пусть самую малость. Особенно если отец – такой хороший человек.

– Тебе видней, – говорю я.

– Ах да, брентфордский мясник.

– Чизикский.

– Брентфорд – это рядом. И звучит лучше.

Я киваю и тру глаза. Меня одолевает усталость – наверное, пора мне прощаться и идти к себе в одиночный окоп спать.

– В ту ночь, – вдруг вспоминает Уилл, и я не смотрю на него, не поднимаю глаз, а замираю – так же неподвижно, как неподвижны были мои ладони минуту назад. – Ну, тогда.

– В Олдершоте?

– Да. – Он колеблется. – Странно получилось, правда?

Я тяжело дышу через нос и думаю.

– Наверное, мы просто были напуганы. Тем, что нас ждет. Мы ничего такого не планировали.

– Нет. Конечно, нет. Я, ну, я всегда думал, что когда-нибудь женюсь. Детишек заведу и все такое. А тебе этого не хотелось?

– Не то чтобы, – говорю я.

– А мне – да. И я знаю, что мои родители тоже этого хотели бы.

– И это прямо так важно, – ядовито говорю я.

– Для меня – да. Но в ту ночь…

– Ну и что в ту ночь? – Я начинаю выходить из себя.

– Ты когда-нибудь думал об этом раньше? – Он смотрит на меня в упор. При свете свечи глаза его как озера; мне хочется притянуть его к себе, обнять и сказать, что я только хочу снова быть его другом, больше мне ничего не надо; без всего остального я могу жить, если нужно.

– Думал, – я киваю. – Да, мне кажется… оно просто есть, и все. У меня в голове. Я пытался это задавить…

Я замолкаю, и он смотрит на меня, ожидая продолжения.

– Но все без толку. Оно было во мне еще до того, как я вообще понял, что это такое.

– О таких людях время от времени слышишь, – продолжает он. – Судебные дела и прочее. О них пишут в газетах. Но все это кажется так… так мерзко, правда же? Все эти потайные делишки. Возня в темноте. И вся ее мерзостная суть.

– Но ведь люди не сами такое выбирают. – Я тщательно выстраиваю фразы в третьем лице. – У них нет выбора, они вынуждены жить потайной жизнью. Чтобы не попасть в тюрьму.

– Да, – соглашается он. – Я об этом думал. Но все же я всегда думал, что быть женатым – очень приятно, правда же? Найти хорошую девушку из приличной семьи. Ту, что хочет сама построить хорошую семью.

– Все как у людей, – говорю я.

– Ах, Тристан, – вздыхает он и пододвигается ближе. В третий раз за все время нашего знакомства он говорит со мной с такой теплотой, и, прежде чем я успеваю ответить, он закрывает мне рот своим ртом, его губы настойчивы, и я чуть не валюсь назад от удивления, но сохраняю равновесие и подчиняюсь его напору, спрашивая себя, когда же мне будет позволено просто расслабиться и насладиться объятием.

– Погоди. – Он качает головой и отстраняется, и я пугаюсь, что он передумал, но у него на лице – желание и настойчивость. – Не здесь. Кто-нибудь может войти. Идем.

Он выходит из палатки, я встаю и иду следом – почти бегу, боясь потерять его в ночной темноте, вдали от окопов; мы идем так быстро и уже ушли так далеко, что я беспокоюсь, не сочтут ли это дезертирством; в то же время мне любопытно, как это он так легко нашел укромное местечко. Может, он бывал здесь раньше? С кем-нибудь другим? С Милтоном, или со Спарксом, или с кем-нибудь из новеньких ребят? Наконец он, кажется, решает, что здесь безопасно, и смотрит на меня, и мы ложимся, но как бы я ни жаждал того, что сейчас случится, как бы я ни хотел его, я не могу забыть ту ночь в Олдершоте и его взгляд потом. И то, как он почти не разговаривал со мной с тех пор.

– За этот раз ты не будешь на меня злиться? – спрашиваю я, на миг отодвигаясь, и он ошарашенно смотрит на меня и быстро мотает головой.

– Нет, нет, – бормочет он и трогает мое тело, трогает меня всюду, и я велю заткнуться противному голосочку, который шепчет, что за несколько приятных минут мне придется расплачиваться долгим отчуждением Уилла; потому что это совершенно неважно. Главное – эти несколько минут я могу верить, что мы больше не воюем.

* * *

Я ползу вперед, кое-как приподнимаюсь, пригибаясь к земле и скрючившись, запинаюсь о чье-то тело – смутно знакомое, кто-то из новеньких – и шумно падаю в грязь. Упираюсь ногами в землю, встаю, сплевываю грязь и песок, тащусь дальше. Вытирать лицо нет смысла – я уже много месяцев не был чистым.

Выталкивать себя на ничью землю с каждым разом все страшней и страшней. Это как русская рулетка: с каждым нажатием на спусковой крючок все меньше шансов пережить следующую попытку.

Дальше по линии кто-то, Уэллс или Моуди, выкрикивает команды, но слов не разобрать за воем ветра и порывами дождя; приходится полагаться на инстинкт. Наступать в таких условиях – безумие, но приказ генерального штаба пересмотру не подлежит. Ансуорт, вечный нытик, начал говорить, что это неразумно, и я думал, что Клейтон сейчас его ударит, но Ансуорт быстро извинился и полез наверх – видно, боится сержанта больше, чем вражеских пуль. Клейтон, кажется, окончательно съехал с катушек, потерял даже те остатки здравого смысла, которые были у него на момент визита генерала. Он почти не спит и выглядит как ходячая смерть. Орет он так, что его слышно в любой точке окопов. Я не могу понять, почему Уэллс или Моуди до сих пор ничего не предприняли. Сержанта надо отстранить от командования, пока он не выкинул что-нибудь и не погубил нас всех.

Я ползу на брюхе, держа винтовку перед собой; левый глаз плотно зажмурен, прицел рыщет в поисках любого врага, наступающего мне навстречу. Я представляю себе, как встречаюсь глазами с таким же перепуганным мальчиком, моим ровесником, мы стреляем друг в друга – и через долю секунды оба мертвы. Небо над головой кишит самолетами, словно вшами. Синие лоскуты меж серых туч, пожалуй, даже красивы, но долго пялиться наверх опасно, так что я двигаюсь дальше с колотящимся сердцем, прерывисто дыша.

Уилла и Хоббса прошлой ночью послали на рекогносцировку, и их не было так долго, что я решил – живыми они не вернутся. Но они вернулись и доложили капралу Уэллсу, что немецкие окопы расположены в трех четвертях мили к северу от нас, но построены они как отдельные, не соединенные меж собой отрезки – не так, как в других местах. Можно взять их по одному, только осторожно, сказал Хоббс. Уилл промолчал, а когда Клейтон завизжал на него: “А вы, Бэнкрофт, сукин сын, чего молчите? Ну-ка, откройте рот!” – Уилл только кивнул и сказал, что согласен с рядовым Хоббсом.

При звуках его голоса я отвернулся. Кажется, я был бы счастлив никогда больше его не слышать.

Прошло три недели после нашей второй встречи, и все это время Уилл со мной не разговаривает, даже не отвечает, когда я пытаюсь заговорить с ним сам. Если я подхожу – то есть если случайно приближаюсь к нему, потому что я ни разу не искал его специально, – он разворачивается и идет прочь. Если он входит в столовую, когда я там, он передумывает и уходит, возвращается в свой персональный ад. Впрочем, нет, один раз он ко мне обратился, когда мы завернули за угол навстречу друг другу и столкнулись, а больше никого рядом не было. Я открыл было рот, но Уилл лишь выставил руки ладонями вперед, словно отгораживаясь, и прошипел: “Отвали, понял?” И на том все кончилось.

Впереди грохочут орудия. По цепочке передают приказ: “Удерживаем линию!” Нас девятнадцать или двадцать человек – мы растянулись в неровную линию и все приближаемся к вражескому окопу. Канонада прекращается; мы видим тусклый свет – одна-две свечи горят – и слышим приглушенные голоса. Что с ними такое, думаю я. Они что, не видят, как мы наступаем, и не могут нас снять по одному? Стереть нас с лица земли – и дело с концом.

Но, наверное, именно так и выигрываются войны. Одни на миг утрачивают бдительность, а другие успевают этим воспользоваться. В эту ночь везет нам. Еще минута, не больше, – и мы все уже на ногах, оружие наизготовку, гранаты в руках, и вот залпы винтовок сливаются в сплошной грохот, трассирующие пули пронзают темноту и улетают вниз, во вражеский окоп. Снизу доносятся крики и тяжелый деревянный стук – я представляю себе группу молодых немцев, решивших на минутку забыть свой долг и поиграть в карты, чтобы снять напряжение. Немцы мечутся у нас под ногами, как муравьи, поднимают винтовки – но слишком поздно, у нас преимущество, мы стоим выше и захватили их врасплох, и мы стреляем и заряжаем, стреляем и заряжаем, стреляем и заряжаем. Наша линия слегка растягивается вдоль окопа, чтобы покрыть его равномерно по всей длине; Уилл и Хоббс клялись, что в нем ярдов пятьсот, не больше.

Что-то жужжит мимо уха, я ощущаю укол и думаю, что в меня попали; прижимаю руку к виску, но крови нет, и я в растерянности и гневе поднимаю “ли-энфилд” и стреляю без разбору во всех, кто подо мной, снова и снова нажимая на спусковой крючок.

Слышится звук, словно лопнул воздушный шарик, и соседний солдат валится с криком боли; я не могу остановиться и помочь ему, но в голове проносится мысль, что это Тернер упал – тот самый Тернер, что однажды обыграл меня в шахматы три раза подряд; тогда оказалось, что он не умеет быть великодушным победителем.

Десять – десять.

Я бросаюсь вперед, потом вбок, спотыкаюсь об очередное тело, падаю и думаю: “Господи, пусть это будет не Уилл” – и смотрю вниз, не в силах удержаться, но это Ансуорт, он лежит с мучительно искривленным лицом, открыв рот, – тот самый Ансуорт, который оспаривал приказ генштаба. Он уже мертв. Две недели назад мы были с ним в дозоре, несколько часов наедине, и хотя мы никогда особо не приятельствовали, он рассказал мне, что его девушка, которая осталась дома, ждет ребенка. Я поздравил его и выразил удивление, что он женат.

– Я не женат. – Он сплюнул на землю.

– А! Ну что ж, бывает.

– Сэдлер, ты что, дурак? Я не был дома полгода. Это не мой ребенок, понятно? Чертова шлюха.

– Ну тогда не бери в голову, это не твоя забота.

– Но я хотел на ней жениться! – От унижения и боли он даже побагровел. – Я ее до смерти люблю. И вот не успел я уехать, а тут такое.

Одиннадцать – девять.

Мы еще продвигаемся вперед и наконец спрыгиваем вниз – я первый раз оказываюсь в немецком окопе; мы вопим так, словно от этого зависит наша жизнь, несемся по незнакомым проходам, и я понимаю, что на ходу стреляю куда попало; я заворачиваю за угол, бью прикладом по голове мужчину постарше, ломая ему не то нос, не то челюсть, и он падает.

Не знаю, сколько времени мы проводим в этом окопе, но наконец мы им окончательно завладеваем. Мы захватили немецкий окоп. Вокруг валяются немцы, все до единого мертвые, и сержант Клейтон восстает, как Люцифер из адовой утробы, собирает нас и говорит, что все мы хорошие солдаты, что исполнили свой долг, как он, сержант, нас учил, и это важная победа Добра над Злом, но нам нельзя расслабляться, нужно этой же ночью продолжить наступление, в миле на северо-запад есть еще один окоп, и нам надо немедленно добраться туда, иначе мы утратим стратегическое преимущество.