Читать книгу "Абсолютист"

– Неужели? – спросил я, стараясь говорить как можно спокойней. – Приятно слышать.

– Помню, первое письмо пришло всего через пару дней после его приезда в лагерь. Он писал, что на самом деле все вроде бы хорошо, что вас там два взвода по двадцать человек и что его товарищи по взводу, кажется, не блещут интеллектом.

Я засмеялся:

– Что ж, это правда. Боюсь, мы в среднем не страдали избытком образования.

– Потом, во втором письме, всего через несколько дней, он будто слегка пал духом, словно приподнятое настроение выветрилось и он понял, что ждет впереди. Мне было очень жаль его, и я в ответном письме посоветовала ему завести друзей, показать себя с лучшей стороны – ну, вся обычная чепуха, какую пишут совершенно несведущие люди вроде меня, когда не хотят портить себе настроение беспокойством за других.

– По-моему, вы к себе чересчур требовательны, – мягко сказал я.

– Вовсе нет. Понимаете, я просто не знала, как быть. Я очень радовалась, что он идет на войну. Это звучит так, как будто я чудовище. Но, Тристан, вы должны понимать, что я тогда была моложе. Нет, конечно, я была моложе, это очевидно. Я имею в виду, что вообще ничего ни о чем не знала. Была одной из тех девиц, которых так презираю.

– А что это за девицы?

– О, вы их видели, Тристан. Вы живете в Лондоне, они там повсюду. Ради бога, вы вернулись домой щеголем в военной форме, не говорите мне, что они не осыпают вас щедрым градом своих милостей.

Я пожал плечами и подлил себе чаю. На этот раз я добавил побольше сахара и принялся медленно размешивать его, наблюдая за водоворотиками в мутно-бурой жидкости.

– Эти девицы, – продолжала она, сердито выдохнув, – они думают, что война – это невероятно весело. Они видят своих братьев и женихов в элегантной военной форме с иголочки. А потом те возвращаются, и форма у них уже не такая новенькая, но, боже мой, какие же наши солдатики красавцы, как они повзрослели! Ну вот, и я была точно такая. Читала письма Уилла и думала: “Но ты, по крайней мере, там!” И готова была отдать что угодно, чтобы самой оказаться там! Я просто не понимала, как там трудно. И до сих пор, наверное, не понимаю в полной мере.

– И обо всем этом он вам писал? – спросил я, надеясь вернуть ее к интересующей меня теме.

– Нет. Я окончательно поняла только после того, как все случилось. Только тогда я осознала всю чудовищность того, что там происходило. Так что в какой-то мере тон писем Уилла меня разочаровывал. Но через некоторое время они стали повеселей, и это меня радовало.

– В самом деле?

– Да. В третьем письме он написал про парня, который занимает соседнюю койку. Лондонец, но все равно неплохой малый.

Я улыбнулся и кивнул, глядя в свою чашку и словно снова слыша: “Ах, Тристан!..”

– Он писал о том, как вы дружите, как нужно человеку, чтобы было с кем поговорить, когда на душе тяжело, и как вы всегда были рядом, готовый подставить плечо. Я радовалась. Я и сейчас этому рада. Он писал, что от этого ему легче – от того, что вы ровесники и оба скучаете по дому.

Я удивился:

– Уилл писал, что я скучаю по дому?

Она подумала несколько секунд и поправилась:

– Не совсем так. Он писал, что вы почти не говорите о доме, но видно, что скучаете. И еще, что в вашем умолчании есть что-то очень грустное.

Я молчал, задумавшись. Интересно, почему Уилл никогда не спрашивал меня об этом в лоб.

– И та история с мистером Вульфом…

– О, он вам и об этом написал?

– Сначала – нет. Позже. О том, что встретил удивительного молодого человека с очень неоднозначными взглядами. И о том, в чем они заключались. Вы, наверное, лучше меня обо всем этом знаете, так что не буду пересказывать.

– Не надо.

– Но я видела, что взгляды этого Вульфа заинтересовали Уилла. А потом, после того, как его убили…

– Никто так и не доказал, что Вульфа убили, – раздраженно перебил я.

– Вы считаете, что нет?

– Я знаю только, что доказательств ни у кого не было, – уточнил я, прекрасно понимая, насколько это жалкий ответ.

– Однако мой брат был в этом уверен. Он говорил, что смерть списали на несчастный случай, но сам он не сомневается, что беднягу убили. Он писал, что не знает, кто это сделал – сержант Клейтон, Левый с Правым, кто-то из новобранцев или все вместе. Но в том, что это было убийство, он не сомневался. Они пришли за ним среди ночи, написал он. Тристан, я думаю, именно тогда он и начал меняться. Со смертью Вульфа.

– Да, – согласился я. – В те дни многое происходило. Мы были в ужасном напряжении.

– И тогда беззаботный мальчик, с которым я выросла вместе – мальчик, который, вполне естественно, боялся того, что ждет впереди, – исчез, и появился новый человек, который хотел говорить не о Правом и Левом, а о правом и неправом. – Она улыбнулась своей шутке, но тут же снова сделалась серьезной. – Он просил меня в деталях передавать ему, что пишут газеты о войне, какие дискуссии идут в Парламенте, защищает ли кто-нибудь права человека, считая их, как он выражался, важнее грохота винтовок. Тристан, в этих письмах я его не узнавала. Но меня интересовал этот новый человек, и я старалась помочь. Я рассказывала ему все, что могла, а потом вы оказались во Франции и он еще сильнее изменился. А потом… но что было дальше, вы и сами знаете.

Я вздохнул, соглашаясь. Мы сидели в молчании – как мне показалось, очень долго – и перебирали наши, такие разные, воспоминания о ее брате и моем друге.

– А он… обо мне он еще что-нибудь писал? – спросил я наконец. Я чувствовал, что подходящий момент для обсуждения писем уже прошел, но, может быть, такой шанс никогда больше не представился бы, а мне необходимо знать.

– Тристан, простите меня… – Она немного смутилась. – Я должна открыть вам одну совершенно жуткую вещь. Не уверена, что следует это делать.

– Пожалуйста, скажите, – взмолился я.

– Видите ли, он отводил вам много места в письмах из Олдершота. Он мне рассказывал про все, что вы делали вместе. Порой вы своими шуточками и выходками напоминали мне пару озорных мальчишек. Я была рада, что вы есть друг у друга, и вы мне были симпатичны по описаниям Уилла. Признаться, я думала, что он вами одержим, как это ни смешно звучит. Помню, однажды я, читая очередное письмо, подумала: “Господи, неужели я должна все время читать, что Тристан Сэдлер сказал то или сделал это?” Он искренне считал, что вы – парень что надо и высший сорт.

Я смотрел на нее и пытался улыбнуться, но чувствовал, как мое лицо превращается в гримасу боли, безмолвный вопль, – оставалось только надеяться, что она не заметит.

– А потом он написал, что вас всех отправили, – продолжала она. – И странно было, что после первого письма, написанного не в Олдершоте, он вообще ни разу вас не упомянул. А мне не хотелось спрашивать.

– Ну а с чего бы вам спрашивать? Вы ведь меня даже не знали.

– Да, но…

Она помолчала и вздохнула, прежде чем снова поглядеть на меня, – словно у нее была ужасная тайна, давящая почти невыносимой тяжестью.

– Тристан, то, что я сейчас скажу, прозвучит довольно неожиданно. Но я чувствую, что должна вам это открыть. А вы уже сами думайте, что хотите. Дело в том, что… Я уже говорила, что, когда получила ваше письмо несколько недель назад, для меня это было большим потрясением. Я решила, что неправильно поняла, и перечитала все последующие письма Уилла, но они, кажется, были совершенно ясны и недвусмысленны, так что я теряюсь в догадках – то ли он был совершенно растерян и запутался в происходящем, то ли просто написал ваше имя вместо чьего-то другого. Все это очень странно.

– Там было непросто, – согласился я. – Когда мы в окопах писали письма, у нас часто не было времени или не хватало карандашей и бумаги. И нам даже не хотелось гадать, попадут ли письма по назначению. Может, трата времени и сил – вообще впустую.

– Да. Все же большинство писем Уилла наверняка дошло до нас. И уж точно дошли все его письма первых месяцев из Франции, потому что я получала по письму почти каждую неделю, а я не думаю, что у него было время писать чаще. Ну вот, он писал мне, рассказывал, что происходит, пытался скрыть от меня самые тяжелые моменты, чтобы я не слишком переживала… а поскольку ваш образ уже сложился у меня в голове, ведь вы играли такую важную роль в его ранних письмах, я наконец собралась с духом и спросила в одном из своих писем, что случилось с вами – отправили ли вас туда же, куда и его, и служите ли вы по-прежнему в одном полку.

– Но ведь так и было. – Я ничего не понимал. – Вы же знаете, что мы были в одном полку. Мы вместе были в учебном лагере, вместе грузились на корабль для отправки во Францию, сражались рядом в окопах. По-моему, мы вообще ни разу не расставались.

– Да, но когда он ответил… – она говорила растерянно и как-то смущенно, – он написал, что у него для меня плохие новости.

– Плохие новости, – повторил я скорее утвердительным, чем вопросительным тоном, и у меня вдруг родилось ужасное подозрение – что это могли быть за новости.

– Он написал… простите меня, мистер Сэдлер, то есть Тристан, но это не может быть моя ошибка, потому что, как я уже сказала, я перепроверила, но, видимо, у него что-то перепуталось в голове со всеми этими бомбежками, обстрелами и этими ужасными, ужасными окопами…

– Вы лучше просто скажите, – тихо попросил я.

– Он написал, что вас убили. – Она выпрямилась и посмотрела мне прямо в глаза. – Вот. Что через два дня после отъезда из Олдершота, всего через несколько часов после прибытия на фронт вас снял снайпер. Что это произошло мгновенно, и вы вовсе не страдали.

Я уставился на нее. У меня закружилась голова. Если бы я не сидел, то, скорее всего, упал бы.

– Он написал, что меня убили? – Эти слова ощущались на языке как непристойность.

– Я уверена, он перепутал с кем-нибудь, – быстро ответила она. – Он об очень многих людях писал. Должно быть, ошибся. Но какая ужасная ошибка. Но в том, что касается меня – вас было двое, закадычные друзья в учебном лагере, и во Францию вас отправили вместе, и вдруг я узнаю, что вас больше нет. Тристан, я скажу откровенно: хотя мы с вами никогда не встречались, эта весть на меня очень сильно подействовала.

– Весть о моей смерти?

– Да. Конечно, это смешно звучит. Наверное, меня это так потрясло еще и потому, что я примерила вашу смерть на настоящую, пугающую возможность того, что Уилл тоже может погибнуть, – а я была настолько глупа, что до тех пор мне это ни разу не пришло в голову. Тристан, я плакала несколько дней. По человеку, которого никогда не видела. Я ставила по вам свечи в церкви. Мой отец отслужил погребальную мессу в вашу память. Вы можете в это поверить? Понимаете, он священник, и…

– Да, – сказал я. – Да, я знаю.

– И он тоже ужасно переживал. Наверное, он не думал о вас столько, сколько я, потому что гораздо сильнее беспокоился за Уилла. Он так его любил. И моя мать тоже. В общем, теперь вам все известно. Я думала, что вас убили. И вдруг через три года как гром среди ясного неба – ваше письмо.

Я отвернулся к окну. Улица уже опустела, и я обнаружил, что вглядываюсь в булыжники мостовой, сравнивая их форму и размер. Весь истекший год я мучился такой болью, таким раскаянием из-за того, что случилось с Уиллом, и из-за роли, которую я в этом сыграл. И еще я так горевал по нему, так сильно тосковал, что боялся – эти чувства всегда будут застилать мне взор. И вдруг я слышу, что он, по сути, убил меня после нашей последней ночи вместе в Олдершоте. Я верил, что он разбил мое сердце и что более жестокого поступка с его стороны придумать невозможно. Но теперь я знал. Теперь я знал.

– Мистер Сэдлер? Тристан?

Я снова повернулся к Мэриан и увидел, что она с беспокойством глядит на мою правую руку. Я посмотрел вниз – рука неконтролируемо подергивалась, пальцы нервно плясали, неподвластные мозгу. Мне казалось, что это вовсе не часть моего тела, а вещь, забытая случайным прохожим, некая диковина, за которой истинный владелец вскоре вернется. Я устыдился и накрыл правую руку левой, пытаясь остановить дрожь.

– Простите, я сейчас. – Я быстро встал, громко проскрежетав стулом по полу – от этого звука мне пришлось стиснуть зубы.

– Тристан… – начала она, но я жестом остановил ее.

– Я сейчас, – повторил я и помчался к двери, ведущей в мужской туалет, – на противоположном конце зала от той двери, в которую раньше уходила Мэриан. Я подбежал к двери, опасаясь не успеть до того, как мною полностью овладеет весь ужас от признания Мэриан, и вдруг мужчина, который вошел в кафе раньше, – тот самый, что вроде бы наблюдал за мной, – вскочил на ноги и шагнул вперед, загораживая дверь.

– Извините, дайте пройти, пожалуйста.

– У меня к вам разговор, – назойливо, агрессивно произнес он.

– Позже, – отрезал я, не понимая, почему он ко мне пристает. Я никогда в жизни не видел этого человека. – Дайте пройти.

– Не дам, – настаивал он. – Слушайте, я не хочу поднимать шум, но нам с вами надо поговорить.

– С дороги! – рявкнул я уже в полный голос.

Парочка и официантка удивленно оглянулись. Не знаю, слышала ли меня Мэриан, потому что наш столик был за углом и не виден отсюда. Я грубо отпихнул мужчину и через несколько секунд уже заперся в туалете и в отчаянии обхватил голову руками. Я не плакал, но в мыслях билось одно и то же слово – я думал, что в мыслях, но на самом деле повторял его вслух, “Уилл, Уилл, Уилл…”, и надо было сделать над собой усилие и замолчать, но я качался взад-вперед и повторял его снова и снова – единственные слоги, которые для меня что-то значили.

* * *

Я вернулся к столику, смущенный своим поведением, – впрочем, я не знал, заметила ли Мэриан, насколько я расстроен. Я не смотрел на мужчину, который желал со мной поговорить, но ощущал его присутствие – он как будто дымился, подобно спящему вулкану, в углу зала. Судя по выговору, он из Норфолка, но я никогда не бывал в той части страны, то есть мы никак не могли раньше встречаться. У стола Мэриан и Джейн, официантка, вели какой-то серьезный разговор, и я, усаживаясь на место, с опаской перевел взгляд с одной на другую.

– Я как раз извинялась перед Джейн, – объяснила Мэриан, улыбаясь мне. – Я ведь ей нагрубила только что. А она этого совсем не заслуживает. Джейн была очень добра к моим родителям. После, я имею в виду.

Она очень тщательно подбирала слова.

– Понятно, – сказал я, мечтая, чтобы Джейн убралась к себе за прилавок и оставила нас одних. – Выходит, вы знали Уилла?

– Да, с самого детства. Он был на несколько классов младше меня в школе, но я была влюблена в него. Однажды на приходском вечере он пригласил меня на танец, и я решила, что умерла и попала в рай. – Она отвернулась – видимо, смущенная неудачным выбором слов. – Я, пожалуй, побегу. Мэриан, вам еще что-нибудь принести?

– Еще чаю, наверное. Тристан, что скажете?

– Хорошо, – ответил я.

– А потом мы можем прогуляться и что-нибудь поесть. Вы наверняка уже проголодались.

– Да, проголодался. Но можно пока и чаю выпить.

Джейн пошла за чаем, и Мэриан проводила ее взглядом до прилавка.

– Она, конечно, не одна такая.

Потом заговорщически понизила голос и подалась вперед.

– Какая? – не понял я.

– Не единственная безумно влюбленная в моего брата, – улыбаясь, объяснила Мэриан. – Таких было множество. Вы не представляете, как девушки на него вешались. Даже мои подруги к нему неровно дышали, несмотря на существенную разницу в возрасте.

– Да ладно, – улыбнулся я. – Вы всего на несколько лет старше меня, вам еще рано на пенсию.

– Возможно. Но меня это доводило до бешенства. Ну то есть, понимаете, Тристан, я, конечно, любила своего брата, но для меня он по-прежнему оставался неряшливым, озорным мальчишкой, который терпеть не мог мыться. Когда он был ребенком, вы не представляете, каких трудов моей матери стоило искупать его, – это было что-то невероятное. Он каждый раз орал как резаный, лишь завидев ванночку… Хотя маленькие мальчики все такие. И мальчики постарше – тоже, судя по некоторым моим знакомым… Поэтому не скрою, когда он подрос и я увидела, как он действует на женщин, то была немало удивлена.

Я кивнул. Развивать эту тему не очень хотелось, но во мне явно была мазохистская жилка, и я не мог удержаться.

– И он отвечал им взаимностью?

– Иногда. По временам они просто чередой проходили. Невозможно было выйти в лавку без того, чтобы не наткнуться на Уилла под ручку с очередной фифой в лучшем воскресном платье, да еще и с цветами в волосах. Каждая красотка была уверена, что уж она-то его захомутает. Я со счета сбилась, так много их было.

– Он был хорош собой, – заметил я.

– Пожалуй. Я его сестра, мне трудно судить. Почти так же трудно, как и вам, наверное.

– Мне?

– Ну да, вы же мужчина.

– Да.

– Я его дразнила, не без этого, – продолжала она. – Но он как будто вовсе не обращал внимания. Большинство мальчиков наверняка взбесилось бы и запретило бы мне совать нос не в свое дело, но Уилл только смеялся и пожимал плечами. Он говорил, что любит долгие прогулки, а если какая-нибудь девица хочет составить ему компанию, с какой стати он будет ей мешать? Если честно, мне казалось, что его ни одна из них не интересовала по-настоящему. Поэтому его было бесполезно дразнить. Ему было искренне наплевать.

– Но у него же была невеста? – спросил я, хмурясь и ничего не понимая.

– Невеста? – переспросила она, улыбаясь Джейн, которая только что поставила перед нами чайник свежего чаю.

– Да, он однажды упомянул, что у него есть девушка и они помолвлены.

Мэриан застыла – чайник, из которого она разливала чай, завис в воздухе, – и она уставилась на меня:

– Вы уверены?

– Может быть, я что-нибудь перепутал, – нервно предположил я.

Мэриан задумчиво помолчала, глядя в окно.

– А он не сказал, кто именно? – спросила она, опять глядя на меня.

– Боюсь, теперь и не вспомню, – ответил я, хотя имя прочно запечатлелось у меня в памяти. – Кажется, ее звали Энн.

– Энн? – Мэриан задумчиво покачала головой. – Я что-то не припомню никакой Энн. Вы не ошиблись?

– Кажется, нет. Постойте, я перепутал. Элинор. Он сказал, что ее зовут Элинор.

Мэриан посмотрела на меня широко распахнутыми глазами и расхохоталась.

– Элинор? – повторила она. – Неужели Элинор Мартин?

– Фамилию не скажу.

– Но это точно она, больше некому. Ну да, я полагаю, между ним и Элинор что-то было. В какой-то момент. Она была среди тех девиц, что все время на него вешались. Надо думать, она только и мечтала его на себе женить. По правде сказать, – тут Мэриан несколько раз стукнула пальцем по столу, будто вспомнив что-то важное, – именно Элинор Мартин писала ему все эти слюнявые письма.

– Когда мы были там? – удивленно спросил я.

– Ну, может и так, но об этом мне неизвестно. Нет, я имею в виду те невероятные письма, которые она посылала ему домой. Чудовищные надушенные писульки с расплющенными цветами внутри – каждый раз, как Уилл открывал письмо, этот мусор сыпался ему на колени, разлетался по ковру. Я помню, однажды он меня спросил, что они должны означать, а я ответила – ничего, кроме полнейшей глупости Элинор. Потому что – уж поверьте мне, я знаю ее с детства – у этой девицы мозгов не больше, чем у почтовой марки. Я помню, она писала длинные сочинения о природе – весна, возрождение жизни, пушистые крольчата и тому подобная чушь – и посылала моему брату, надеясь таким образом его покорить. Даже любопытно, кем она себя воображала, – понятия не имею. Может, лордом Байроном. Удивительная дура!

Мэриан поднесла чашку к губам и остановилась.

– Так вы говорите, он утверждал, что помолвлен с нею? – хмурясь, спросила она. – Но этого не может быть! Скажи такое она, я бы объяснила это тем, что она полная идиотка. Но если это сказал он… бессмыслица какая-то.

– Может быть, я перепутал, – повторил я. – Мы с ним так много разговаривали. Я и половины не помню.

– Да, Тристан, я уверена, что вы перепутали. У моего брата были свои недостатки, но он никогда не потратил бы зря свою жизнь, разделив ее с подобной идиоткой. Он был слишком умен для этого. Он был такой красавец и мог покорить любую женщину, но, по-моему, никогда этим не злоупотреблял. Эта черта меня восхищала. Когда его друзья гонялись за девушками как ненормальные, он, кажется, вовсе потерял к ним интерес. Я помню, что задавалась вопросом, отчего он так себя ведет, – не из уважения ли к отцу, который, конечно, не обрадовался бы, если бы его сын оказался вульгарным шалопаем? Ну, потому что священник и все такое. Тристан, я думаю, что очень многие молодые люди – сущие шалопаи. Вы согласны?

Я пожал плечами:

– Честное слово, не знаю.

– О, я уверена, что знаете. – Она мягко улыбнулась, и я решил, что она меня поддразнивает. – Я же вижу, вы почти не уступаете Уиллу. Такие прекрасные светлые волосы и печальные глаза потерявшегося щеночка! Я это говорю чисто с эстетической точки зрения, имейте в виду, и вообще я вам в бабушки гожусь, так что не воображайте себе – но все-таки вы покоритель сердец, а? Боже, как он покраснел!

Она говорила так добродушно, с такой неожиданной радостью в голосе, что я не мог не улыбнуться в ответ. Я понимал, что это не флирт – ничего подобного; но это могло быть началом дружбы. Было очевидно, что я нравлюсь Мэриан и что она нравилась мне. Это было неожиданно. И я не для этого приехал в Норидж.

– Вы вовсе не старая, – пробормотал я, обращаясь к своей чашке. – Сколько вам лет вообще? Двадцать пять? Двадцать шесть?

– Разве ваша матушка вас не учила, что интересоваться возрастом дамы – невежливо? И вообще вы еще мальчишка. Сколько вам – девятнадцать? Двадцать?

– Двадцать один, – ответил я, и она сморщила лоб.

– Но постойте, ведь тогда…

– Я прибавил себе лет. – Опередил я вопрос. – Мне было только семнадцать, когда я туда попал. Я соврал, чтобы меня взяли.

– А я-то считала Элинор дурой, – заметила Мэриан, но беззлобно.

– Да, – пробормотал я, глядя в свой чай.

– Совсем мальчик, – повторила она, качая головой. – Но скажите, Тристан… – Она подалась вперед: – Скажите мне правду. Вы шалопай?

– Я сам не знаю, что я такое, – тихо ответил я. – Если хотите знать, я последние несколько лет только и делал, что пытался это выяснить.

Она откинулась на спинку стула и прищурилась.

– Вы были в Национальной галерее? – спросила она.

– Был несколько раз, – признался я, удивленный такой резкой переменой темы.

– Я туда хожу каждый раз, как бываю в Лондоне. Понимаете, я интересуюсь искусством. Это доказывает, что я вовсе не мещанка. Нет, я не художница, поймите меня правильно. Но я люблю картины. Вот что я делаю, придя в галерею: нахожу интересный холст, сажусь перед ним и неотрывно гляжу на него, иногда час, иногда целый день. Картина будто собирается в одно целое у меня перед глазами. Я начинаю различать отдельные мазки, вижу замысел художника. Большинство посетителей лишь мимоходом оглядывают картину, словно галочку ставят по дороге – видели эту, эту и эту. Они думают, что видели, но на самом деле разве можно так, мимоходом, воспринять хоть что-нибудь? Я все это говорю, мистер Сэдлер, потому что вы напоминаете мне картину. Вот ваша последняя фраза – я не очень понимаю, что она значит.

– Она ничего не значит. Я просто поддерживал разговор.

– Нет, вы врете, – сказала она так же благодушно. – Я чувствую, что если буду на вас долго смотреть, то начну вас понимать. Я пытаюсь разглядеть составляющие вас мазки. В этом есть какой-то смысл?

– Нет, – твердо сказал я.

– Опять врете. Но неважно… – Она пожала плечами и отвела взгляд. – Здесь как-то холодно стало, а?

– По-моему, нет.

– Я, кажется, немного отвлеклась. Я все думаю об этой истории с Элинор Мартин. Как странно, что Уилл мог такое сказать. Кстати говоря, она ведь до сих пор тут живет.

– В самом деле? – удивился я.

– О да. Она ведь здешняя, нориджская. Правда, она вышла замуж в прошлом году, за парня, который, похоже, не соображал, что делал, – он из Ипсвича, а там им, видно, приходится хватать что дают. Она по-прежнему в городе, и, если нам сильно не повезет, может, мы сегодня на нее наткнемся.

– Надеюсь, что нет.

– Почему?

– Нипочему. Просто… она меня не интересует.

– Но почему же? – спросила заинтригованная Мэриан. – Мой брат, ваш лучший друг, говорит вам, что он помолвлен. Я вам говорю, что такой помолвки не было и быть не могло. Неужели вам не интересно посмотреть на Елену Прекрасную, которая так покорила его сердце?

Я вздохнул, откидываясь на спинку стула и потирая глаза. Она сказала, что Уилл был моим лучшим другом, и я не знал, какой из этого следует вывод. Я также спросил себя, почему к ее прежнему дружелюбию примешалась явная резкость.

– Мисс Бэнкрофт, что именно вы хотите от меня услышать?

– Что, я опять мисс Бэнкрофт?

– Ну вы же только что назвали меня мистером Сэдлером. Я думал, мы опять возвращаемся к официальному тону.

– Нет, не возвращаемся, – резко ответила она. – И давайте не будем спорить, хорошо? Я этого не выношу. Тристан, вы кажетесь очень приятным молодым человеком. Не обижайтесь, если я порой выхожу из себя. Я то ополчаюсь на вас, то называю покорителем сердец. Просто сегодня странный день. Но я рада, что вы приехали.

– Спасибо, – отозвался я и заметил, что она исподтишка взглянула на мою руку, – правда, левую, а не правую. Я перехватил ее взгляд.

– Я просто подумала… Очень многие мужчины вашего возраста женились, придя с войны. У вас не было такого искушения?

– Нимало, – ответил я.

– И вас не ждала дома никакая возлюбленная?

Я покачал головой.

– Тем лучше для вас, – тут же заявила она. – Поверьте моему опыту, от возлюбленных больше бед, чем пользы. Любовь – это игра для дураков, вот что я вам скажу.

– Но это же самое важное, что есть на свете. – Я и сам удивился собственным словам. – Где бы мы все были без любви?

– Выходит, вы романтик?

– Я не очень хорошо понимаю, о чем вы. Романтик? Ну да, я испытываю чувства. Сильные – пожалуй, даже слишком сильные. Если это так, то я – романтик? Может быть.

– Но сейчас все мужчины очень глубоко чувствуют, – не отставала она. – Мои друзья, мальчики, которые сражались там. Их отягощает бремя эмоций, печаль, даже страх. Раньше ничего похожего не было. Как вы думаете, чем вызвана эта перемена? Разве это не очевидно?

– Да. В какой-то мере. Но мне интересно услышать ваше объяснение.

Я подумал, глядя в стол. Я хотел быть с ней честным – насколько отважусь. И еще я хотел, чтобы мои слова были осмысленными.

– Прежде чем я пошел туда, – начал я, глядя не на собеседницу, а на грязную ложку, лежащую передо мной, – я думал, что кое-что о себе знаю. Конечно, я тогда чувствовал. У меня были друзья и… простите меня, Мэриан… я влюбился, надо полагать. По-детски. И эта любовь меня очень ранила. Конечно, виноват был только я сам. Я поступил необдуманно. Впрочем, тогда я не так считал. Я был уверен, что на мое чувство отвечают взаимностью. Безусловно, я заблуждался, глубоко заблуждался. И произошли события, над ходом которых я был не властен. Потом, когда я отправился туда и попал в полк – и там встретил вашего брата, – тогда я понял, какого дурака свалял раньше. Потому что внезапно все происходящее, сама жизнь, стало удивительно ярким переживанием. Словно я теперь жил на иной плоскости по сравнению с тем, что было раньше. В Олдершоте нас учили не драться – нас учили как можно дольше оставаться в живых. Как будто мы уже умерли, но, научившись метко стрелять и ловко орудовать штыком, могли хотя бы выиграть еще несколько дней или недель жизни. В этих казармах жили не люди, а призраки, вы понимаете, Мэриан? Мы все как будто умерли еще до отъезда из Англии. А когда меня не убили, когда я оказался одним из везунчиков… Понимаете, в казарме нас было двадцать. Двадцать ребят. А вернулись только двое. Один – который сошел с ума, и я. Но это не значит, что мы выжили. Я не считаю, что выжил. Пусть меня и не зарыли во Франции, но я остался там. Духом, во всяком случае. Теперь я только дышу. Но дышать и быть живым – не обязательно одно и то же. Теперь вернемся к вашему вопросу – романтик ли я? Думаю ли я категориями любовей и свадеб? Нет. Эта возня кажется мне абсолютно бессмысленной, целиком и полностью тривиальной. Я не знаю, как это меня характеризует. Возможно, это признак того, что у меня с головой не в порядке. Но, понимаете, дело в том, что у меня в голове всегда было что-то не в порядке. С тех самых пор, как я себя помню. И я никогда не знал, что с этим делать. Никогда не понимал. А теперь, после всего, что случилось, после всего, что сделал я сам…

– Тристан, хватит. – Она вдруг потянулась ко мне и взяла мою руку – та заметно тряслась, и я снова застеснялся. Я понял, что еще и плачу – не навзрыд, просто слезы ползут по щекам; я устыдился и этого тоже и вытер глаза тыльной стороной левой руки. – Я совершенно зря спросила. Я просто шутила, и все. Не обязательно рассказывать то, о чем вам тяжело говорить. Боже мой, вы проделали весь этот путь, чтобы встретиться со мной, чтобы принести мне этот великий дар – рассказы о моем брате, – и я вам так отплатила. Вы меня когда-нибудь простите?

Я улыбнулся и пожал плечами:

– Тут нечего прощать. Просто… ну, ни с кем из нас не стоит говорить на эти темы. Вы упомянули, что у вас есть друзья – которые были там, а потом вернулись?

– Да.

– Ну и как, они любят вспоминать то, что было там?

Она подумала минуту и заколебалась.

– Это сложный вопрос. Иногда мне кажется, что да, поскольку они непрестанно говорят об этом. Но всегда потом расстраиваются. Совсем как вы только что. Но в то же время мне кажется, что они не могут удержаться, чтобы не переживать прошлое снова и снова. Как вы думаете, когда это пройдет?

– Понятия не имею. Очень нескоро.

– Но ведь все кончилось, – настаивала она. – Все кончилось! А вы молоды, Тристан. Вам всего двадцать один год. Боже, да вы ведь тогда были совсем ребенком! Семнадцать лет! Не позволяйте всему этому утопить вас. Посмотрите на Уилла.

– О чем вы?

– Ну, его больше нет, верно? – сказала она с искренним сочувствием. – Он не может даже расстроиться. Он не живет даже с кошмарными воспоминаниями.

– Да, – согласился я, и привычная острая боль снова пронизала мое тело. Я громко выдохнул и потер ладонями глаза. Отняв руки, я поморгал и тщательно сфокусировал взгляд на лице собеседницы. – Можно, мы отсюда уйдем? Мне нужно глотнуть свежего воздуха.

– Конечно, – сказала она и нетерпеливо постучала по столу, как бы соглашаясь с тем, что мы слишком задержались в этом кафе. – Вам ведь еще не пора ехать обратно в Лондон? Мне очень интересен наш разговор.

– Нет, пока нет. Я могу остаться еще на несколько часов.

– Отлично. Сегодня прекрасная погода. Мы можем погулять. Я бы вам показала разные места, где мы с Уиллом росли. Вам непременно надо посмотреть Норидж, это очень красивый город. Потом зайдем куда-нибудь на поздний обед. И я хотела попросить вас еще об одном одолжении, но о нем я вам скажу попозже, если не возражаете. Я боюсь, что если попрошу вас сейчас, вы откажете. А я не хочу, чтобы вы отказали.