Читать книгу "Когда ты исчез"

– Ты и этот, как его… забыл… все еще вместе? – спросил Саймон.

– Нет. Мы с Томом разошлись. Хотя по-прежнему дружим, – ответила Кэтрин, изрядно гордясь этим подвигом.

– Что ты имела в виду, когда сказала, что я все испортил?

Кэтрин сердито посмотрела на него.

– Все пошло наперекосяк, когда я узнала, что ты жив.

Глава 13

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать один год назад

16 февраля

Я жадно разглядывала фасад «Фабьен», любуясь каждой трещинкой и кирпичиком. Даже подписав с Маргарет документы, я по-прежнему не верила, что магазин теперь мой. Вот так, неожиданно, я стала владелицей модного бутика, в который прежде боялась зайти.

– Молодец, дорогуша, – прозвучал за спиной голос Маргарет. – Словами не передать, как я тобой горжусь.

На самом деле я хорошо понимала, что она чувствует, потому что и сама была в диком восторге. Впрочем, лишних иллюзий я не питала. Конечно, здо́рово получить в собственность магазин с готовой клиентурой, но чтобы удержать его на плаву, придется приложить всю свою смекалку и работать до седьмого пота.

Я по-прежнему шила наряды для продажи у себя дома или в мастерской в задней части магазина, а моя бывшая коллега по супермаркету, Селена, работала с покупательницами в зале.

Эмили, как и я в ее возрасте, начала проявлять интерес к моей работе. Даже если она путалась под ногами и всячески мешала, я старалась не вести себя, как в свое время мать. Я учила ее пришивать пуговицы и подметывать подол. Еще просила поискать в модных журналах красивые картинки для вдохновения, чтобы шагать в ногу со временем.

Робби крепко подсел на компьютерные игры, Джеймс разучивал с Томом новые песни под гитару, а я старалась проводить как можно больше времени с дочерью.

И порой тосковала по Саймону – сколько он все-таки потерял…

1 августа

В коттедже редко бывало тихо, и такие моменты я ценила особенно.

Том любил гулять с детьми в одиночку, и я охотно отправляла их в парк, радуясь, что в доме хотя бы на пару часов смолкнет телевизор и в дверь гаража перестанут колотить футбольным мячом. Пока никого не было, я решила исполнить давнее обещание, которое дала самой себе, и убрать наконец из шкафа одежду Саймона.

Я уже не раз думала об этом с тех пор, как в нашей жизни появился Том. Но было страшно – все равно что взять и выкинуть самого Саймона. Хотя если он и переступит когда-нибудь порог этого дома, то явно не за чистой рубашкой…

Поэтому я, крепко зажмурившись, распахнула дверцы шкафа. Одну за другой бережно сняла вещи Саймона с деревянных вешалок, свернула их и разложила по пакетам, решив отдать на благотворительность.

С каждым предметом одежды приходили забытые воспоминания: вот Саймон разворачивает новый джемпер, который я подарила ему на день рождения, вот рубашка, которую он надевал по праздникам… Я зарылась носом в лацканы коричневого пиджака из вельвета и уловила смутный запах лосьона после бритья. Потом намотала на руку галстук в синюю полоску, который Саймон надевал на встречу с управляющим банка, где хотел попросить ссуду. Узел тогда пришлось завязывать мне, потому что у Саймона сильно тряслись руки.

Пакеты один за другим ложились на пол, как вдруг зазвонил телефон.

– Можно поговорить с мистером Саймоном Николсоном? – спросил в трубке хриплый мужской голос.

– Простите, мой супруг скончался, – ответила я. – Кто его спрашивает?

– Меня зовут Джефф Яксли. Я служащий тюрьмы Вормвуд-Скрабс в Лондоне.

«Ого», – опешила я.

– Недавно умер отец мистера Николсона, и у него остались вещи, которые он просил передать сыну, – продолжил мужчина.

– Артур умер? – изумленно переспросила я. – Простите, вы сказали, что звоните из тюрьмы?..

– Какой еще Артур? Я про Кеннета Джаггера. Мистер Николсон, когда навещал его, оставил этот адрес.

– Скорее всего, вы ошиблись номером и звоните не тому Саймону Николсону, – перебила я. – Отца моего мужа зовут Артур, и живет он неподалеку от нас, по соседству. Насколько мне известно, в тюрьме он никогда не сидел.

Представив напыщенного старикана за решеткой, я невольно улыбнулась.

– Да, наверное, что-то напутали, – ответил мужчина. – Простите, что потревожил.

– Подождите! – выпалила я, пока собеседник не повесил трубку. – Говорите, кто-то навещал в тюрьме заключенного, назвавшись именем моего мужа и дав наш адрес?.. А когда это было?

– Одну минуточку. – В трубке зашелестели бумаги. – Согласно записям в книге посетителей, восьмого июня, четыре года назад.

– Ну, тогда это никак не мог быть Саймон, потому что четвертого июня он пропал.

– В смысле пропал?

– В прямом. Он в тот день исчез, и его больше никто не видел. Дело до сих пор не закрыли, но мужа признали мертвым.

Я задумалась. В голове не укладывалось, что кто-то мог назваться его именем.

– А что этот самый Кеннет оставил в наследство? – полюбопытствовала я.

– Часы.

В голове вдруг щелкнуло. Я через силу сглотнула.

– Золотой «Ролекс», – продолжил мужчина. – Довольно-таки увесистый. Дорогая на вид вещица.

Дальше я не слушала. В груди расцветала боль; чужие слова расползались, как капли крови в стакане, окрашивая все вокруг красным.

Бросив трубку, я рванула по лестнице, влетела в спальню, где в шкафу на верхней полке в дальнем углу лежала квадратная зеленая коробка. В ней должны были храниться часы, которые Саймону подарила мать, – единственная вещь, остававшаяся ему на память; правда, он никогда их не носил.

Я схватила коробку и, взявшись за крышку, нерешительно замерла. Если часы внутри, выходит, кто-то назвался его именем. Если же коробка пуста, это значит только одно – их забрал Саймон, и он ушел от меня намеренно.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… – зашептала я, распахивая крышку.

Коробка оказалась пуста.

– Нет, я просто убрала их куда-то, – пробормотала я и принялась рыться в шкафу.

К тому времени он практически опустел. Я вытряхнула одежду из пакетов, проверила карманы. Ничего. Заглянула в ботинки – вдруг часы спрятались там. Перерыла ящики в тумбочках возле кровати. Каждый раз, натыкаясь на пустоту, я тут же придумывала, где еще можно поискать. Проверила все закоулки дома, даже те, которые не раз перемыла с тех пор, как муж исчез.

Потом я влезла в кроссовки и побежала к единственному человеку, который мог меня успокоить, – к Артуру.

Через пятнадцать минут, задыхаясь от бега, я заколотила ему в дверь.

– Кто такой Кеннет Джаггер? – выпалила я с порога.

Пусть Артур скажет, что впервые слышит это имя!

Тот вдруг побелел, и я мигом осознала две истины: человек по имени Кеннет Джаггер – настоящий отец Саймона, и мой муж намеренно от меня ушел.

– Ты не вовремя, я занят, – нервно ответил Артур и попытался захлопнуть передо мной дверь.

Я подставила ногу.

– Кто такой Кеннет Джаггер?

– Понятия не имею, о ком ты говоришь. Уходи, пожалуйста.

– Ты врешь, и я не двинусь с места, пока ты не скажешь правду. Или хочешь втянуть в наш разговор еще и Ширли?

Артур сдался, поняв, что я не шучу.

– Жди меня за гаражом, приду через пять минут.

Он появился даже раньше.

– Где ты слышала это имя? – резко спросил Артур, не успев даже подойти.

– Неважно, – ответила я, не желая признаваться, что Саймон, скорее всего, жив.

– Кеннет что, вышел с тобой на связь?

– Без медиума уже не сумеет. Он умер.

Артур с облегчением выдохнул.

– Так что? Он отец Саймона?

– Ничего подобного, – перебил меня Артур. Но после паузы добавил: – Разве что биологический…

Каким бы жалким и забитым ни был по натуре Артур, врать он не любил. Он неохотно поведал историю своего знакомства с Дорин, которая к тому времени была беременна; рассказал о том, как она не раз уходила из дома к прежнему любовнику.

– И Саймон знал? – удивленно спросила я.

Сама я об этом впервые слышала.

– Узнал после того, как ездил к ней в Лондон, когда ему было тринадцать. Там он встретил Кеннета и обо всем догадался. Сильно потом переживал. С тех пор они больше не виделись.

Вообще-то виделись, и у меня есть тому доказательства.

– Так из-за чего переполох? – спросил Артур.

Я замешкалась. Можно рассказать все, что я выяснила: что Саймон ушел из дома, а через четыре дня навестил этого самого Джаггера в тюрьме. Но какой смысл? Если бы Саймон хотел вернуться, давно дал бы о себе знать. Что толку дарить Артуру ложную надежду? Он, разумеется, расскажет Ширли, та тут же сообщит Роджеру, и старые раны, не успев толком затянуться, вновь закровоточат – и все ради поисков человека, который не хочет, чтобы его нашли.

А что сказать детям? Четыре года назад я убедила их, что отец мертв; как теперь объяснить, что я ошиблась и на самом деле он просто их бросил? Одному богу известно, чем все это обернется.

Поэтому я сказал Артуру только одно: что тюремный надзиратель после смерти Кеннета пытается разыскать его родственников.

– Кэтрин, – окликнул меня Артур, когда я уже уходила, – как дети?

– Ты не имеешь права спрашивать о них, с тех пор как обвинил меня в убийстве, – ответила я и, развернувшись на пятках, оставила его упиваться чувством вины.

Я была вне себя от бешенства. Душу раздирало в клочья. Стиснув кулаки, я рванула домой. Схватила ножницы и изрезала всю одежду. Обрывки джемперов, брюк, футболок и курток вихрем летали по комнате. Нельзя, чтобы другие носили вещи, измаранные ложью.

Фотографии Саймона в рамках, стоявшие на буфете, полетели в мусорный бак. Я старалась уничтожить любые следы, которые этот ублюдок мог оставить в моем доме. Потом вспомнила про розовые кусты, высаженные для меня под кухонным окном.

Я рванула в гараж, сняла с крюка лопату и с силой воткнула ее в землю. Саймон посадил эти кусты нарочно, когда я пребывала в полном упадке сил, чтобы я искала в них утешения.

Он даже это умудрился испортить!

Закончив с клумбой, я уселась на лужайку и тупо уставилась перед собой. Не осталось сил ни плакать, ни даже моргать. Когда дети вернулись домой, Саймон был для меня мертв. Снова.

– А куда делись папины фотографии? – хмуро спросил Джеймс, первым заметив пропажу.

– Они на чердаке, – соврала я.

– Почему?

– Потому что я их убрала! – огрызнулась я.

Дети озадаченно переглянулись, но поняли, что лучше не лезть на рожон. Том пошел вслед за мной наверх, в спальню.

– Кэтрин, что случилось?

Я не ответила. Он взял меня за плечо и хотел притянуть к себе. Я не далась, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Я освободила шкаф. Можешь, если хочешь, класть туда свои вещи.

– Что-то произошло?

– Нет, ничего.

Я заперлась в ванной, чтобы дать волю своей ярости. Я соврала второй раз в жизни. Про первый раз не знал никто, даже Саймон.

Но его секрет оказался гораздо хуже моего.

Рождество

Пока Том с детьми крепко спали, я на чердаке методично уничтожала свадебные фотографии.

В тот вечер я честно пыталась заснуть, однако посреди ночи вдруг вспомнила о них. Нет, я не вытерплю, если рожа Саймона еще хоть час пробудет в моем доме! Я по одной вынимала фотографии из альбома и, не глядя, рвала на куски. Когда закончила, они усеивали босые замерзшие ноги, как конфетти. Я была слишком зла, чтобы возвращаться в постель. Поэтому села, слушая, как в батареях журчит вода, и вновь задумалась о Саймоне.

Я злилась, что столько времени потратила впустую, оплакивая его, волнуясь, рисуя ориентировки, обзванивая больницы… И все это зря. Он просто взял и сбежал.

Пока мы не спали ночами, перетрясая в округе каждый камешек, он ехал в Лондон, чтобы навестить едва знакомого человека и отдать ему свое главное сокровище. Саймон не гнил в канаве – он был очень даже живой и развлекался где-то вдали от нас.

Лучше б он сдох!

Стоило только подумать, какой идиоткой и лгуньей он меня выставил, как кулаки сжимались сами собой. Я была разбита и унижена. На всем белом свете я могла довериться одной только Поле – но ее больше не было. Хотя она, наверное, тоже не сумела бы вынести это бремя в одиночку и рассказала бы Роджеру…

К моему сердцу словно прикрепили клапан, и всю любовь, которую я испытывала к мужу, мгновенно высосало. В голове крутилось одно простое и короткое слово: почему?

Я знала, куда Саймон отправился сразу после того, как бросил нас: в тюрьму, чтобы повидать своего биологического папашу. Но другие вопросы оставались без ответа. Куда он пошел потом? Кто еще знает, что он жив? Как долго он вынашивал мысль о побеге? Было ли это спонтанным решением или частью извращенного плана: жениться на мне, сыграть роль любящего отца, а затем бросить? Почему я не почувствовала, что его теряю?..

Может, он уродился в мать сильнее, чем мы думали? И на ее манер завел по всей стране десяток любовниц? Куда мог отправиться человек без денег и без документов? Жалеет ли он о своем решении, хочет ли вернуться?

Почему, Саймон? Почему?

В голове звенело громче, чем на церковной колокольне в праздничный день. Но единственное, о чем я молилась, – чтобы до скончания веков Саймон скитался в нищете и одиночестве.

Потому что именно на такую судьбу он обрек меня.

Нортхэмптон, двадцать лет назад

11 апреля

Том был отличным парнем, многие женщины сочли бы его идеальным. Вот только стараниями Саймона я знала, что даже самые хорошие люди способны исподтишка ударить.

За Саймона я выходила отнюдь не в розовых очках. Я понимала: учитывая наш печальный опыт с родителями, будет чистой удачей, если мы проживем жизнь без особых препятствий на пути. Когда мы ссорились или дети орали так, что дом превращался в психушку, то, естественно, мечтали о побеге.

Но только мечтали. А Саймон воплотил мечты в реальность. Логика подсказывала мне, что если человек, которого я беззаветно любила, которому верила столько лет, запросто меня предал, то и от нового ухажера, которого я знаю всего несколько месяцев, можно ждать чего угодно.

Узнав об обмане Саймона, я выплеснула всю свою злость на Тома. Бедняга так и не понял, в чем дело. Я наблюдала за ним вечерами и поражалась тому, что симпатичный, веселый и заботливый мужчина решил повесить на шею чужую семью. Вместо того чтобы испытывать благодарность и ловить моменты счастья, я ждала подвоха.

В голову закрались нехорошие подозрения: может, я просто временный вариант, пока он не подыщет кого-то помоложе и пофигуристей – женщину, которая сумеет ему родить? Я всерьез задумалась, не произвести ли на свет еще одного ребенка. В конце концов, для мужчины основной инстинкт – размножаться, хоть Том и не выказывал ни малейшего желания обзавестись родным потомством.

Впрочем, у нас с Саймоном был целый выводок, но это не помешало ему сбежать…

Кроме того, на мне висел бизнес, и я просто не вынесла бы той чехарды, которая началась бы в доме с появлением нового младенца.

А значит, у нас с Томом ничего не выйдет. Он бросит меня, как и все остальные, кто был мне дорог. Как мама с папой, как Билли, Саймон и Пола…

Я решила не давать Тому шанса и самой найти повод выставить его за порог. Следила за каждым его шагом, накручивая себя, если он делал что-то не так. Рылась в бардачке машины: вдруг там лежат женские трусики. Заглядывала в бумажник: не найдутся ли чеки из ресторанов, где он тайком бывает без меня. Проверяла чемоданы в гараже: не собраны ли вещи в ожидании подходящего момента. Однажды ночью я даже оставила детей одних, а сама до рассвета простояла в кустах возле его дома: вдруг к нему придет любовница…

Однако, как ни старалась, я не находила улик, подтверждающих мою правоту. Том со всех сторон выглядел порядочным и честным мужчиной. Оттого моя досада лишь крепла: раз я не сумела разглядеть подлую натуру Саймона, значит, прогляжу и Тома.

Поэтому я начала устраивать скандалы по пустому поводу: что он забыл купить продукты, что не убрал за собой инструменты, что не удовлетворяет меня в постели…

Причем я делала это осознанно. Все мужчины стали для меня такими же, как подонок Саймон.

Говорят, самый быстрый способ свести собаку с ума – сперва погладить ее, а потом ударить. Вот только мой пес верно продолжал ходить за мной по пятам.

12 мая

– Давай я перееду к тебе, – неожиданно заявил Том.

– Что?.. Зачем? – опешила я.

После всех моих стараний он не только не сломался, а, скорее, наоборот – укрепился в своем решении.

– Я не дурак, Кэтрин. И понял, что в тот день, когда ты выбрасывала вещи Саймона, что-то случилось. Ты не готова рассказывать, но тебе как никогда нужна поддержка. Так что позволь мне доказать серьезность моих намерений. Я люблю тебя. Я люблю детей. Мы вместе уже больше двух лет. Давай посмотрим, куда это приведет. Давай я перееду.

Я посмотрела Тому в глаза, толкнула его на кровать и занялась с ним любовью, осознавая в душе, что все равно нас ждет закономерный финал. Что бы Том ни делал, он только откладывает неизбежное.

Я притворялась, будто мы семья. Убеждала себя, что все получится. Однако в конце концов обида на Саймона взяла свое. Я просыпалась ночами и тянулась на другую сторону кровати: проверить, на месте ли Том. Как-то раз я наорала на него, потому что он исчез – хотя он просто ушел в туалет.

Однажды Том вернулся из паба позднее обычного, и я не разговаривала с ним целую неделю. Потом обнаружила у него в телефоне два незнакомых номера и окончательно удостоверилась, что у него интрижка на стороне.

Том уверял, что понимает, чем вызваны мои непростительные выходки. Однако Саймон уже разрушил любое будущее, которое могло у нас с ним сложиться.

Спустя шесть недель после того, как Том переехал к нам, я попросила его уйти.

САЙМОН

Лос-Теларос, Мексика, двадцать один год назад

13 апреля

Бильярдный кий, саданув старика по плечу, сломался пополам. Старик хрюкнул, неловко шагнул вперед и повалился на стол.

Нападавший – такой же немолодой и пьяный – развернулся на сто восемьдесят градусов, держа в руках половинку кия, качнулся и рухнул на пол. Его противник зашарил по столу, схватил шар, намереваясь огреть задиру по голове, но, плохо себя контролируя, выронил его, и шар, пролетев через всю комнату, ударился о плинтус.

Стараясь не хохотать над двумя неумехами, мы с Мигелем подошли и подняли старых пьяных драчунов на ноги. Они бестолково замолотили руками, как сломанные ветряные мельницы, разгоняя сигаретный дым и подзывая к себе одну и ту же проститутку.

– И так – всякий раз, – объяснил Мигель, держа того, что был помельче.

– Они разве не приятели? Вроде вместе приехали, – удивился я, на всякий случай загораживая собой второго.

– Приятели? Да это папаня с сынком, – расхохотался Мигель. – Просто им нравятся одни и те же бабы. Проработаешь в этом борделе с мое – и не такое увидишь.

Шел четвертый месяц с тех пор, как я перестал принимать наркотики и колесить по миру, – ровно столько времени прошло с того дня, как я впервые переступил порог здешнего публичного дома. Вообще борделей в Мексике хватало – в любом городе можно сыскать место, где в приватной комнате предложат не только выпивку, но и приятную компанию. Яркие неоновые вывески завлекали дальнобойщиков, которые хотели отвлечься от дороги в женском обществе.

Однако бордель в Лос-Теларосе с оранжевой черепичной крышей и черными коваными балкончиками на первом этаже оказался совсем не таким, как другие, – он напоминал, скорее, отель. На нем не было вывесок и указателей. Я не собирался искать здесь работу, да и секс, впрочем, тоже. Хотелось только одного – чего-то крепкого, чтобы промочить горло.

Внутри на столиках из дымчатого стекла горели фарфоровые лампы, озаряя бордовые стены. С деревянных балок над белыми кожаными диванами и стойкой администратора свисали хрустальные люстры. Ароматические свечи, пахнувшие сандалом и ванилью, оттеняли сигаретный дым. Мятые бархатные занавески были плотно задернуты, укрывая зал от посторонних взглядов.

Истинное предназначение этого заведения я осознал лишь в баре, где возле мужчин толпились симпатичные девушки разной степени обнаженности.

Я сел за стойку, гоняя в стакане с бурбоном кубики льда. Зрелище меня забавляло. Девушки отыгрывали свою роль безупречно, делая вид, будто их привлекают сами клиенты, а вовсе не песо у них в карманах.

– Хотите, познакомлю вас с одной из здешних леди? – спросил меня бармен.

– Нет, я просто решил выпить.

– Так все новички говорят, – хохотнул он, подливая мне бурбона. – Вы из Европы?

– Да, из Британии.

– Далекий же вы проделали путь… Что привело вас в наши места?

– Решил повидать мир, подработать…

– Подработать кем? – настороженно спросил бармен, приглаживая бородку.

– Кем угодно. Столяром, плотником, ремонтником, маляром… Без разницы.

– Вы женщин бьете?

– Нет, конечно же!

– А наркотики принимаете?

– Бросил с тех пор, как уехал из Сан-Франциско.

– А хорошеньких девушек трахать любите?

– Чего? – расхохотался я, чуть не поперхнувшись выпивкой.

– Хорошеньких девушек трахать любите?

– Люблю. Но, как я уже сказал, я здесь не за этим.

Бармен развернулся и крикнул куда-то в зал:

– Мадам! Oiga[26]26
  Эй (исп.).


[Закрыть], мадам!

К нам, хромая, приблизилась дама средних лет с седыми волосами, собранными в хвост.

– Cuál es el problema, Miguel? [27]27
  Что такое, Мигель? (исп.)


[Закрыть]

– Я нашел вам человека, мадам. Как тебя зовут, hombre [28]28
  Мужик (исп.).


[Закрыть]?

– Саймон, – ответил я.

Женщина хмуро окинула меня взглядом с головы до ног и что-то буркнула под нос. Потом схватила за руку и принялась загибать пальцы.

– Ой! – Я скривился, пытаясь выдернуть руку, но та держала на удивление крепко.

– Не лезь без спросу в бар, делай все, что скажут, и следи, чтобы клиенты не обижали моих девочек, – фыркнула она с непонятным акцентом. – И самых хорошеньких трахать не смей!

– Ладно, ладно, я понял.

Я с трудом высвободил руку и потер онемевшие пальцы.

Женщина исчезла в дальней комнате, а я удивленно уставился на Мигеля.

– Что вообще происходит?

– Добро пожаловать к мадам Лоле, – он улыбнулся, поднимая рюмку. – Тебя только что приняли на работу.

1 августа

Мужчины-горожане, узнав, что я работаю в борделе, относились ко мне со странной смесью уважения и зависти. Когда я выходил в город за припасами, меня либо старательно не замечали – если были с женами, – либо приветствовали кивком и понимающей улыбкой.

Я быстро привык к своему необычному окружению. Перестал видеть нечто крамольное в том, что связанного подобно бычку бизнесмена хлещут по спине кожаной плеткой. Безо всякого стыда отстегивал от столбика кровати голого полицейского, который умудрился потерять ключи от наручников. Не обращал внимания на священника, эдакого местного Бенни Хилла, который в женском нижнем белье удирал по коридорам от девушек в нарядах французских горничных.

Бордель возник здесь давно, с самого основания поселка, расположенного в сорока пяти минутах езды от Гвадалахары, второго по величине города Мексики, откуда приезжало немало клиентов. У борделя была неплохая репутация. Многие посетители жили совсем рядом – в радиусе двух-трех километров. Некоторые горожане, дождавшись, когда жена уснет, выползали из супружеской постели, а через пару часов возвращались домой с довольной улыбкой на лице.

Для меня же это было место работы, и развлечений я не искал. Покидая Сан-Франциско, поставил перед собой цель – все ошибки Даррена и Саймона оставить в прошлом.

Однако моя жизнь опять перевернулась, когда я влюбился в шлюху.

23 октября

– Ты что, запал на нее, а, hombre?

Я чуть было не свалился с лестницы – Мигель неслышно подкрался сзади.

– Она ж тебе сердце растопчет, – рассмеялся он. – Чики вроде нее по-другому не умеют.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил я, соврав нам обоим.

Вкрутил лампочку, сложил стремянку, отнес ее обратно в кладовку и вышел на улицу, чтобы съездить в город и купить новый кабель. Украдкой покосился в сторону окна, и задернутая занавеска чуть заметно шелохнулась. Ужасно хотелось оказаться внутри, вместе с хозяйкой комнаты.

Я не просто запал на нее, я был сражен в самое сердце.

По дороге решил, что те, кто работает на мадам Лолу, – счастливицы. Тощие, азиатки, старухи, европейки, рыжие, лысые, толстухи… На любой вкус и кошелек – они работали в чистом помещении и под охраной.

Другим повезло меньше. Чем ближе к городу я подъезжал, тем больше проституток становилось вокруг: девушки, едва одетые, стояли у обочины или сидели на пластиковых стульях, раздвинув колени, чтобы завлечь клиентов. Другие потрепанными пугалами торчали в поле.

Почти все мужчины, посещавшие заведение мадам Лолы, вели себя с девочками почтительно, хотя некоторые все-таки считали, что за свои деньги имеют право на грубость, если это подогревает возбуждение. Тогда в дело вступали мы с Мигелем.

Я никогда не терпел насилия, особенно по отношению к женщинам. Что моя мать, что мать Дуги – мужчины сломали им жизнь.

Бет ушла от Дуги через пять лет после свадьбы. Я как-то раз приехал домой, а он ужинал с моей семьей, всячески оттягивая возвращение в пустой дом. Меня не было рядом, чтобы его поддержать, поэтому он изливал душу Кэтрин. Хотя вряд ли он рассказал ей главное…

– У меня никогда не будет того же, что у тебя, – заявил Дуги после развода.

Он хотел поставить опустевшую банку из-под пива на стол, но промахнулся.

Кэтрин спала наверху, а мне приходилось выслушивать пьяные бредни.

– А что у меня особенного? – я вздохнул, готовясь выслушать очередную порцию нытья.

– Тебя все любят. У тебя семья…

– И у тебя будет семья. Ты еще встретишь свою половинку.

– Нет, потому что я такой же, как отец. Все мы рано или поздно становимся такими же, как родители, что бы ни делали и как бы ни старались. И ты тоже станешь.

– Что за бредятина… Я не такой, как Дорин, а ты не такой, как твой отец.

– Такой, такой. – Дуги замолчал, задумчиво потирая глаза, и прошептал: – Я ее ударил.

– Кого? Маму?

– Нет. Бет.

– Что? – Наверное, мне послышалось. – «Ударил» – в смысле случайно или намеренно?

– В смысле не просто ударил, а бил.

Дуги стыдливо повесил голову.

Я откинулся на спинку стула, не веря собственным ушам. Он ведь видел, каково приходилось его матери – и все равно решил последовать примеру отца?

– Зачем? – ошалело спросил я.

– Не знаю… Когда я начинаю злиться, то теряю голову, и все происходит само собой. Я ничего не могу поделать.

– Как этого «ничего»! Нельзя бить жену без всякой причины! Так в чем она?

Дуги медленно поднял голову и уставился мне в глаза.

– Уж кому, как не тебе, знать, в чем…

Он вдруг замолчал, взял куртку и вышел. Я неохотно последовал за ним, поддерживая за плечи.

Воспоминания о той ночи выветрились из головы, когда я остановил пикап на обочине возле магазина.

Интересно, чем сейчас занята та девушка за занавеской? Замечала ли она хоть раз, как я не спускаю с нее взгляда?

11 февраля

Несколько месяцев я наблюдал за тем, как она каждый день зарывается в книги. Девушка хранила верность любимым авторам: Диккенсу, Хаксли, Шекспиру и Хемингуэю. Наверное, с ними удавалось на время сбежать из борделя, который стал ей домом.

Чем бы я ни был занят, всякий раз замирал, если оказывался с ней рядом. Девочек здесь было много – не меньше тридцати, но только она одним своим присутствием заставляла меня забыть обо всем на свете.

Дело было отнюдь не в нежном блеске каштановых волос длиною по плечи, не в оливковой коже и не в пухлых розовых губах. Меня опьяняли не шелка, облегавшие бедра и грудь, и не карие бездны глаз.

Меня поражало, с каким безразличием она относится к окружавшему ее миру. Все прочие девушки боролись за клиентов, она же всякий раз держалась в стороне и оттого манила к себе самых денежных гостей.

Ее соратницы старались брать как можно больше мужчин, она же была крайне разборчива – принимала только одного клиента за вечер и часто устраивала себе выходные. Благодаря своей придирчивости она пользовалась большим спросом. В перерывах между клиентами она или сидела в кабинете мадам Лолы, или уходила в спальню на втором этаже.

Мы никогда не разговаривали, не смотрели друг другу в глаза; меня вообще для нее не существовало.

Мне было без разницы. Я втрескался в Лючиану по уши.

Нортхэмптон, наши дни

17:05

– Почему ты не рассказывал мне про Кеннета Джаггера? – начала Кэтрин.

Саймон помолчал, обдумывая свое детское решение держать в тайне правду о биологическом отце. Затем принялся подробно рассказывать о жизни, которую он скрывал, пока они жили в браке.

Пояснил, почему после побега отправился именно в Лондон, где узнал о смерти Дорин. Рассказал о встрече с Кеннетом, хоть и опустил некоторые подробности: умолчал о том, что прошептал ему на ухо, и почему биологический отец счел его тварью.

Кэтрин ни разу не встречала Дорин и вообще знала о ней лишь по обрывкам разговоров. Разумеется, ей было интересно, что собой представляет мать любимого мужчины. Однако раны, которые та нанесла сыну, оказались, видимо, слишком глубоки. У Саймона даже не было ее фотографий. В голове Кэтрин сложился свой образ свекрови, где Дорин была похожа на Дасти Спрингфилд[29]29
  Дасти Спрингфилд (наст. Мэри Изобел Кэтрин Бернадетт О’Брайен, 1939–1999) – британская певица, крайне популярная в 1960-е, а затем и в 1980-е гг.


[Закрыть]. Она как-то раз поделилась этим с Саймоном, и тот расхохотался.

Пока Саймон рассказывал, что навещал могилу матери, Кэтрин вспомнила, каким он всегда был чутким. Но какую бы признательность она к нему ни испытывала – в конце концов, он подарил ей четверых детей, – любые воспоминания о его прежних добрых поступках вытеснялись новыми откровениями.

– Я не говорил тебе о Кеннете, потому что не хотел считать его своим отцом, – признался Саймон. – Я возненавидел этого человека с первого взгляда. Не хотелось, чтобы ты видела во мне то же, что я увидел в нем.

– И все же ты стал точно таким же, если не хуже.

Кэтрин знала, что так говорить жестоко, но он ее чувства не щадил, и с ним она тоже любезничать не собиралась.

– Сейчас уже нет, – поправил Саймон. – Прежде – может быть.

– Если ты так его ненавидел, зачем было утруждать себя поисками?

– Чтобы закрыть этот вопрос.

– Мне ты тоже решил оказать такую любезность? Только двадцать пять лет спустя?

Саймон промолчал.

Кэтрин было обидно, что он в свое время не доверил ей столь важный секрет. Впрочем, куда больше ее злило, что он не рассказал ей про то, как Дуги избивал бедняжку Бет. Пусть они с ней были не так уж и дружны, но втроем – объединив силы с Полой и Байшали – сумели бы ей помочь. Тогда, возможно, все обернулось бы иначе.

Саймон тем временем ликовал, что у Кэтрин с ее ухажером ничего не вышло. Этот тип не нравился ему даже по рассказам. Идеальных людей не бывает, и рано или поздно Кэтрин сама бы в этом убедилась. Пусть лучше радуется, что Саймон избавил ее от лишних слез.

– Ты в курсе, что ты мертв? – спросила она вдруг. – Официально. Надо выждать семь лет, прежде чем объявлять пропавшего без вести мертвым. На седьмую годовщину я наняла юриста и получила свидетельство о твоей смерти.

– Ты ведь знала, что я жив? – отозвался он, чуя в ее словах подвох.

– Знала. Но ты не захотел жить с нами, так что какая разница?

Хотя Саймон понимал ее мотивы, ему не нравилось, с каким безразличием Кэтрин говорит о его смерти. Она словно над ним издевалась.