Читать книгу "Когда ты исчез"

Через несколько дней снова пришел доктор Льюис. Он что-то долго объяснял, но мои мозги, хоть и покалеченные, мудро решили отфильтровать его слова. Я услышала только одно – опухоль оказалась злокачественной. Остальное меня интересовало мало.

Пока я лежала в больнице, мы виделись с ним каждое утро. Отчего-то было досадно, что я плохо знаю человека, который фактически залез мне в голову. Поэтому, вместо того чтобы слушать бесконечные объяснения – все равно ничего хорошего не скажут, – я изучала своего собеседника. На вид ему было за пятьдесят. Не лысый, хоть и седой. Судя по глубоким морщинам на лбу, он часто ломал голову над тяжелыми случаями и при этом был лишен тщеславия, потому что не колол себе ботокс. Правда, на новые зубы потратился. Чем-то он мне напоминал Антонио Бандераса, только не такого смуглого. Кольца он не носил – то ли холостяк, то ли из тех, кто не любит побрякушки.

Я гадала, отчего меня к нему так тянет: неужели каждая пациентка проникается нежными чувствами к своему врачу?

– Кэтрин?..

Я снова мыслями вернулась в палату.

– Кэтрин, может, отдохнешь немного?

– Нет, все нормально, продолжайте, – нарочито бодро отозвалась я.

– Есть хорошие новости: мы убедились, что это первичный очаг рака, и он не дал метастазов. Мы удалили бо́льшую часть опухоли, но из-за неудобного расположения кусочек все-таки остался. Поэтому дальше по плану – лучевая терапия, чтобы не допустить поражения оставшейся части мозга.

– Хорошо, большое спасибо, – прощебетала я.

Мне вдруг захотелось пожать ему руку, словно мы заключили сделку.

САЙМОН

Монтефалько

18 марта

Самое страшное событие в моей жизни – это когда я сообщил Луке и Софии, что матери осталось жить несколько месяцев. Я повел их обедать в ресторан возле озера Тразимено, где мы гуляли в детстве и делали вид, будто ловим рыбу.

Луке было четырнадцать, Софии – шестнадцать, и новость дети встретили слезами и истерикой. Они выплеснули свою обиду на отца, не сумевшего уберечь их мать, на врачей, не способных ее вылечить, и на саму Лючиану, которая решила их бросить.

Однако я заставил детей пообещать, что свою злость они будут вымещать только на мне, ни в коем случае не трогая мать. Ее они должны лелеять: собирать для нее в саду красивые цветы и закачивать ей в плеер новую музыку, чтобы она не скучала в больнице.

Трудно принять мысль о скорой кончине, когда что-то невидимое жрет организм изнутри. Болезнь становится реальной, только когда получает зримое воплощение. В случае Лючианы мы осознали всю серьезность ситуации, только когда ей сделали двойную мастэктомию. Это не могло ее спасти, но так мы выиграли немного времени.

– Порой мне кажется, я бегаю кругами, и если остановлюсь, то сразу умру, – пробормотала Лючиана.

Она лежала на койке, пребывая в наркотическом полузабытьи.

Я погладил ее по руке.

– Знаю, дорогая моя, – прошептал я. – Но так надо, чтобы мы с детьми пробыли с тобой подольше.

– Напомнишь мне об этом, когда начнется химиотерапия, – отозвалась она, закрыла глаза и снова воспарила в небо.

КЭТРИН

Нортхэмптон

18 марта

Рассказать детям, что у меня рак, было нелегко – едва ли не тяжелее, чем сообщить им о пропаже отца.

Пусть они давно стали взрослыми, как и любая мать, я все равно обещала, что обязательно выздоровею, хотя сама в это не верила.

Эмили тут же включила в себе прагматика и составила расписание, чтобы ухаживать за мной в больнице. Робби приезжал каждую пятницу и оставался у нас на выходные, а Джеймс обещал звонить при любой возможности, куда бы его ни занесло.

Ширли, Байшали и Аманда – невеста Тома – притащили мне пироги, запеканки и кастрюльки с супами, забив холодильник до отказа. Селена, и без того давно взвалившая на себя местные магазины, окончательно взяла бразды правления в свои руки и занялась остальными бутиками.

Наконец шум в доме стих, я осталась одна, и только тогда до меня дошел весь ужас ситуации. Я села подписывать открытку к четвертому дню рождения Оливии, задумалась, доживу ли до него, и слезы полились сами собой.

Последний раз я рыдала так сильно в тот день, когда мы обнаружили Оскара в его корзинке мертвым. Тогда мы по очереди обняли пса, погладили, причесали ржаво-черную шерстку и рассказали, как нам будет его не хватать. Потом я завернула собаку в плед и отнесла в дальний угол сада, где Робби выкопал глубокую яму.

Мы бережно опустили Оскара в могилу и, прежде чем засыпать землей его последнее пристанище, положили рядом кроссовки Саймона.

Я улыбнулась: видимо, вскоре моим детям предстоит то же самое проделать со мной.

В мои годы пора было думать о том, чтобы снять ногу с педали газа; я же всячески пыталась усидеть в водительском кресле.

САЙМОН

Монтефалько

17 апреля

Лючиана старалась не смотреть на себя в больничной палате, предпочитая сделать это в уюте нашего дома.

Она встала перед зеркалом в спальне, расстегнула блузку и осторожно распутала зигзаги бинтов, укутавших ее на манер египетской мумии. Под ними скрывался пятнадцатисантиметровый горизонтальный шрам, красный и распухший. На первый взгляд казалось, будто ей откромсали грудь тупыми ржавыми ножницами.

– Когда-то я с ее помощью зарабатывала себе и матери на кусок хлеба, – пожаловалась Лючиана. – А теперь я уродина…

Я обнял ее за талию. Она хотела высвободиться, поэтому я обхватил крепче и, глядя ее отражению в глаза, аккуратно провел пальцем по рубцу – слева направо.

Лючиана трясущимися руками вцепилась мне в предплечье.

– Видеть его не могу, – пробормотала она.

– А для меня нет ничего краше, – ответил я. – Ты потеряла – я приобрел. Шрам у тебя очень красивый, потому что благодаря ему ты пробудешь со мной лишнее время.

КЭТРИН

Нортхэмптон

18 апреля

Информация и позитивный настрой – вот самое лучшее оружие. По крайней мере, так писали в интернете.

Борьбу я начала с того, что отнесла ноутбук в спальню, положила на колени и, не вылезая из-под одеяла, стала собирать как можно больше фактов о противнике. Я искала в «Гугле» статистику по выжившим, просматривала доски объявлений и форумы, без конца задавала вопросы и лила слезы над историями тех, кто свою битву проиграл.

Какие бы хорошие новости мне ни попадались, запоминалось только самое страшное. Порой голову занимали весьма мрачные мысли: «На кой черт все это нужно? Может, проще смириться, и пусть природа берет свое?»

Однако мне хотелось распробовать жизнь на вкус, побывать там, где не удалось, и сделать то, что откладывалось. Я не была готова сдаться.

Вливая в себя чашку за чашкой травяной чай и глотая закуски с высоким содержанием антиоксидантов, я по крупицам собирала факты про новые методы лечения и альтернативную медицину.

В следующий раз я отправилась в больницу, когда шрам немного поджил, а обритые волосы отросли. Мне облепили лицо влажными гипсовыми повязками: в отделении лучевой терапии сделали слепок головы и мастерили плексигласовую маску, чтобы начать облучение.

Когда маска была готова, я села и положила ее на колени, разглядывая все впадины, трещины и шишки на моей голове. Затем маску прикрепили к столу, а мне пришлось лечь, просунуть под нее лицо и неподвижно лежать, пока специальный аппарат пулял в мою вмятину пучки радиации. И так – пять дней в неделю на протяжении почти двух месяцев.

От сеансов меня ужасно тошнило, я всегда держала наготове пластиковый тазик. Но в основном – просто безмерно уставала и, как следствие, потеряла интерес ко всему, что находилось за пределами больницы.

Я перестала утруждать себя чтением деловых газет или новостями по радио. Вместо этого листала глянцевые журналы да изредка за завтраком включала ток-шоу по телевизору.

Каждый день я глотала по семнадцать таблеток, определявших, когда мне есть, когда пить, в какое время спать и насколько далеко можно отойти от туалета. Я ненавидела лекарства за то, что они ставят мне рамки, и в то же время сознавала, что без них не выжить.

Что бы я ни прочитала в интернете, я не оказалась готова к главному – что борьба с раком начисто лишает женственности. Гормоны вкупе с отсутствием физических нагрузок превратили меня в раздутый шар. Макияж только подчеркивал уродство; накрашенная, я теперь походила на дешевую проститутку, поэтому помада с тушью отправились пылиться в ящик туалетного столика.

Я привыкла видеть себя в зеркале седой. Лодыжки распухли, как у слона, а кожа на левой щеке возле зоны облучения вечно горела и чесалась.

Дорогие увлажняющие кремы, купленные в Париже, легли на полку, и их место заняли дерматологические притирки и средства с алоэ. Вместо прекрасного гардероба от «Гуччи» и «Версаче» я попросила Селену заказать несколько спортивных костюмов. Сменила кутюр на велюр, так сказать…

САЙМОН

Монтефалько

27 июля

За то время, что нам осталось, мы стремились впитать как можно больше впечатлений.

Бывший коллега отца Лючианы – тип с крайне сомнительным прошлым – раздобыл мне поддельный британский паспорт, и мы с детьми отправились колесить по всей Европе, из города в город, отдыхая и любуясь достопримечательностями.

После сеансов химиотерапии, направленных на очаги в почках и желудке, Лючиане стало хуже, и мы укрылись в доме, где днями напролет смотрели старые фильмы с субтитрами с Джимми Стюартом и Одри Хепберн.

Лючиане бесконечно назначали новые анализы и процедуры, порой весьма мучительные; иногда приходилось делать очередную операцию, но болезнь всякий раз немного отступала.

Ужасно стыдясь своего глупого решения – бросить ее и тем самым утереть Господу нос, – я приложил все силы, чтобы ей помочь. Я стал для нее не просто личным шофером и сиделкой, я фактически присоединился к команде ее врачей. Больше не пропустил ни одного приема, хоть врачи и эксперты не слишком радовались моему присутствию, садился с нею рядом и засыпал их бесконечными вопросами, предлагая новые методы лечения и экспериментальные лекарства, о которых читал в интернете. Мне было без разницы: пусть считают меня идиотом. Я пытался продлить жизнь любимой женщине.

Лечение иногда давало жуткие побочные эффекты: Лючиана ходила под себя, руки у нее леденели, и я долго растирал их между ладонями, чтобы хоть немного согреть. Бывало такое, что она целыми днями не вставала с постели, корчась от невыносимой боли в животе. Я мало что мог сделать – только налить ей в стакан воды и держать за руку, пока ее выворачивает наизнанку. А еще – искренне сопереживать и чувствовать себя абсолютно никчемным.

Из Мексики часто прилетала мадам Лола. Иногда Лючиана была рада нам обоим, иногда хотела видеть только кого-то одного. А иногда спускалась к виноградникам, укрывалась пледом, который давным-давно связала ее сестра, и глядела на сборщиков винограда.

Все, что ее радовало, делало счастливым и меня.

КЭТРИН

Нортхэмптон

8 октября

– Неплохо, Кэтрин, очень даже неплохо, – приговаривал доктор Льюис, разглядывая на свету мой последний рентгеновский снимок.

Мне так не казалось, но я промолчала, не желая выглядеть старой истеричкой. Осмотры у доктора Льюиса были единственным лучиком света в безнадеге последних дней. Он частенько заходил ко мне поздороваться и подбодрить. Похлопывал меня по плечу, и у меня всякий раз по спине бегали мурашки.

После Тома в моей жизни не было мужчин. Я отдыхала в одиночку: одна гуляла по магазинам, одна ходила на вечеринки, на свадьбу Селены, на крестины Оливии, на выпускной Эмили и Робби… Изредка мужчины приглашали меня на свидание, по инициативе друзей или знакомых, но никому не удалось пробудить во мне интерес. Или я просто не давала им шанса?

Я всю себя посвятила работе и детям, совершенно не думая, что мне, возможно, чего-то не хватает. Теперь, на пороге смерти, я немного пришла в себя и осознала, чего именно. Я была одинока, мне надоело быть для всех «лучшей подружкой».

Доктор Льюис оказался первым, кто вскружил мне голову. Правда, немного распухшую и местами покореженную…

Поэтому я дала себе зарок: если пройду весь курс лечения и выздоровею, то больше не буду сидеть затворницей и впущу в свою жизнь любовь.

САЙМОН

Монтефалько

18 ноября

Лючиана захотела сама организовать праздник на свой день рождения. Как я ни протестовал, она лично наняла целый отряд поваров и декораторов, чтобы закатить шикарную пирушку в честь своего сорокалетия.

– Мне скучно, Саймон. Надо чем-нибудь себя занять, – объяснила она с пылом, который, казалось, давно утих под натиском болезни. – Я хочу, чтобы мы хоть один день прожили настоящим, не думая о том, что будет завтра.

Я решил с нею не спорить. Мы распахнули двери, и в наш дом вошли гости: друзья, их дети, сотрудники с семьями, даже врачи с медсестрами.

Официанты разносили напитки, на лужайках медленно таяли ледяные скульптуры; в столовой расположилось казино, где один за другим рождались миллионеры, а остальные гости танцевали под оркестр из двадцати пяти человек, который на террасе исполнял песни «Крысиной стаи»[33]33
  «Крысиная стая» – круг деятелей американского шоу-бизнеса 1950–1960-х гг., собиравшийся у семейной пары актеров Хамфри Богарта и супруги Лорен Бэколл. В него входили такие известные певцы, как Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Сэмми Дэвис-младший, Нэт Кинг Коул, Джуди Гарленд.


[Закрыть].

В самый разгар праздника Лючиана вдруг пропала. Я долго искал ее и наконец нашел сидящей на каменной стене. Босые ноги она опустила в бассейн без бортика с видом на долину. Я положил ей на плечо руку, она прижалась к ней щекой, и мы оба уставились в недостижимую даль.

– Ничего не выходит, – прошептала она.

– Что ты! Там двести человек веселятся, как никогда в жизни.

– Нет. Я про болезнь… Иногда, ночью, когда не спится, я чувствую, как рак разъедает мои кости.

Я вздрогнул.

– Обманчивое впечатление, я о таком читал. Многие больные с онкологией думают, будто они чувствуют, как внутри растет опухоль…

Лючиана одарила меня нежным, но при этом твердым взглядом, умоляя не спорить.

– Ты ведь знаешь, что эта вечеринка не только ради дня рождения. Я тем самым хочу попрощаться…

– Не надо, хватит! – перебил я.

Горло перехватило.

– Саймон, я готова.

– А я – нет. Пожалуйста, не уходи без меня!

– Не могу. Тем более у нас двое детей, ты им нужен.

– А ты нужна мне.

– Когда-нибудь, если на то будет божья воля, мы снова друг друга найдем. А пока давай радоваться тому, что нам осталось, хорошо?

Лючиана поднялась и протянула мне ладонь. Мы сплели пальцы, я обхватил рукой ее костлявую талию, и мы стали танцевать – в последний раз.

Словно по команде, оркестр в этот миг заиграл начальные такты «Отдадимся музыке и танцу»[34]34
  Джазовая песня И. Берлина (1936), исполнявшаяся многими певцами, включая упоминавшихся выше Ф. Синатру и Н. Кинга Коула.


[Закрыть].

КЭТРИН

Нортхэмптон, два года назад

9 апреля

Химиотерапия и облучение испоганили мне внешность, отняли все силы, заставили сменить гардероб, но, в конце концов, за долгих тринадцать месяцев, прошедших со дня диагноза, все-таки спасли мне жизнь.

– Раковые клетки вошли в ту фазу, когда перестали расти и размножаться, – объявил доктор Льюис, улыбаясь во все зубы.

Он выглядел так, будто чудесную новость сообщили ему лично.

– Кэтрин, если б вы знали, как я рад за вас! – добавил он.

Я рухнула на стул и чуть было не расплакалась. За годы своей работы он, наверное, уже не раз сообщал подобные новости – но вряд ли представлял, что именно для меня значат его слова. Они означали, что Господь услышал мои молитвы и подарил мне еще немного времени, чтобы видеть, как растет моя внучка и как взрослеют дети. Чтобы сделать все, прежде откладываемое в долгий ящик.

– Это вовсе не значит, что рак не появится снова, – предупредил доктор Льюис. – Тем не менее нынешняя опухоль уничтожена полностью, и та область, которую она прежде занимала, теперь состоит исключительно из мертвых клеток.

– То есть мозгов у меня практически не осталось?

– Можно и так сказать. В общем, ближайшие три месяца ко мне не приезжайте.

Я встала, собираясь уйти, хотела поблагодарить доктора Льюиса за все, что он для меня сделал, как вдруг вспомнила про свой зарок. И вместо прощания спросила:

– Неужели мы не увидимся так долго?

САЙМОН

Монтефалько

9 апреля

Рано или поздно мы вернулись к тому, с чего начали.

Каких бы онкологов, самых прославленных, мы ни нанимали, они так и не смогли остановить рост раковых клеток. Опухоль не уменьшалась, и отведенные нам полтора года подходили к концу. Как только метастазы добрались до легких и костей, врачам осталось одно: отправить Лючиану домой, где ее в последние дни окружили бы любовью и заботой. Наркотики ненадолго унимали боль, но с ними она становилась вечно дремлющей пустой оболочкой, пародией на саму себя.

Дети уже попрощались с матерью, поняв, что ее место заняла больная самозванка. Им было нелегко видеть ее мучения, поэтому я старался держать их подальше от комнаты смерти – уговаривал чаще встречаться с друзьями и пускал в нашу спальню, только когда Лючиана спала.

Чтобы позаботиться о ней, я нанял целую бригаду медсестер, однако бо́льшую часть работы выполнял самостоятельно. Не верилось, что это она – та самая загадочная женщина, которую я полюбил, – но от правды не убежать. Изможденное тело иссохло и почти не сминало простыней. Угловатые кости торчали из-под тонкой, словно пергамент, кожи. Оливковый загар поблек, глаза запали.

Я чувствовал ее боль как свою собственную. Неважно, сколько морфина впрыскивали ей под кожу, – дозы уже не хватало.

После очередной особенно жуткой ночи в бесконечном омуте Лючиана, немного обретя ясность сознания, крепко сжала мне пальцы.

– Саймон, ты знаешь, что делать, – простонала она, приоткрывая веки, за которыми прятались выцветшие глаза в бурую крапинку.

Она напоминала о разговоре, которого у нас никогда не было – я понял ее без слов.

«Пожалуйста, не проси меня», – хотелось ей ответить. Но если любишь кого-то всем сердцем, то умрешь за него – или поможешь умереть, когда ожидание неизбежного финала станет вконец невыносимым.

– Ты уверена?

Можно было не спрашивать.

Лючиана медленно кивнула.

– Скажи детям, что я люблю их. И обещай, что прежде, чем последуешь вслед за мной, ты помиришься и с Богом, и с Кэтрин. Она должна знать, что именно ты сделал – и что тебе жаль.

Я замешкался, и она, чуя мои сомнения, снова сжала мне пальцы.

– Мне слишком больно жить. Но я боюсь уходить, если там, за гранью, мы с тобой не встретимся. Обещай мне.

Лючиана глядела на меня с таким чувством, что я не сумел напоследок ей соврать.

– Обещаю, – ответил я.

Приподняв уголок потемневших губ, она в последний раз закрыла глаза.

Еле переставляя свинцовые ноги, я подошел к ящику с лекарствами. Трясущимися руками, вспоминая инструкции медсестер, наполнил шприц.

Вернулся к кровати. С трудом набравшись мужества, приставил кончик иглы к невидимой венке на предплечье. Неохотно нажал на поршень, впрыскивая под кожу тройную дозу морфина, пока стеклянная колба не опустела.

Через минуту агония перетекла в сладкий сон.

Я забрался в кровать, уложил голову Лючиане на грудь и слушал, как затихает ее сердце. Мягкий, чуть слышный ритм убаюкал меня, погрузив в сон, где мое сердце останавливалось тоже.

А когда я проснулся, то опять остался в этом мире совершенно один.

Нортхэмптон, наши дни

18:40

Впервые за двадцать пять лет они по-настоящему поняли друг друга.

Жизнь рядом с Лючианой в ее худшие моменты помогла Саймону осознать, через что во время болезни довелось пройти Кэтрин. Видимо, Господь решил обрушить свой гнев не только на Саймона, но и на всех его близких.

Жаль, у нее не было родственной души. Дети, разумеется, поддерживали Кэтрин, однако она, как и Саймон, старалась оградить их от лишних мук и несла свой крест в гордом одиночестве.

Трепет, с каким Саймон описывал последние дни с Лючианой, заставил вновь вспомнить о его лучшей стороне. Кэтрин испытала страшную зависть – потому что знала, каким бывает его безраздельное внимание: в самые тяжелые моменты Кэтрин тоже тянула из Саймона все, что могла. Он единственный удерживал ее, когда хотелось выбежать на улицу и орать во весь голос, надрывая связки. Увы, когда Саймон снова ей понадобился, он утешал другую женщину…

Кэтрин знала, что завидовать покойнице не стоит. Это не Лючиана увела у нее мужа, это сама Кэтрин ошиблась с выбором партнера. И все же, как ни странно, Саймон вызывал уважение тем, что решился отправить на тот свет единственного человека, который был ему дорог. Может, в итоге он все-таки понял, какова любовь на вкус.

Саймон наконец нарушил затянувшееся молчание.

– Ты теперь здорова? – спросил он с искренним сочувствием.

– Да, – тихо ответила Кэтрин. – По-прежнему проверяюсь каждые полгода, но пока все хорошо. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Постучу по дереву. – Она стукнула костяшками по вмятинке на черепе.

– Хорошо, – Саймон кивнул. – Это славно. А Джеймс тебе помогал?

Кэтрин удивилась, с чего он вдруг заговорил о старшем сыне.

– Да, помогал. Постоянно писал мне, звонил, приезжал домой при каждой возможности…

Саймон, казалось, ее не слушал – причем не в первый уже раз. Кэтрин сама не понимала, что именно в нем не так; но по доспехам, в которые он облачился, пошли трещины.

Долгие паузы в разговоре и заметная отстраненность бывшего мужа ее пугали.

В комнате снова воцарилась тишина. Саймон замер, глядя в окно.

– Саймон? – окликнула его Кэтрин,

– Да? – встрепенулся он.

– Все хорошо? Ты как будто задумался.

– Можно мне воды?

Она кивнула, прошла на кухню, налила воды из кувшина с фильтром. Когда вернулась, Саймон разглядывал висевший на стене платиновый диск, который подарил Джеймс.

– Он очень похож на тебя, – сказала Кэтрин, протягивая ему стакан. – У него твои глаза и такие же тощие ноги. Иногда смотрю на него, и кажется, что это ты.

– Знаю, – ответил Саймон. – Мы с ним встречались.