Читать книгу "Когда ты исчез"

Глава 17

САЙМОН

Монтефалько, Италия, год назад

26 января

Я сидел в тени широкого лимонно-желтого зонта и смотрел, как по мощеной городской площади снуют местные жители.

После похорон Лючианы прошло несколько месяцев. Винодельня, где трудились опытные сотрудники, работала без сбоев; управленцы в компании, которых Лючиана успела назначить перед смертью, тоже себя оправдывали. Все было продумало, спланировано, отлажено. Все, кроме меня. Я искал черты Лючианы в сыне и дочери, но этого было мало. Я ужасно по ней тосковал.

Без нее моя жизнь и мой дом стали пусты. Я перебрался в другую спальню – в прежней невыносимо пахло ее любимыми цитрусовыми духами. Видеть ее хотелось так сильно, что срывало крышу. Я твердил себе, что это лишь дурной сон: проснусь сейчас, а она будет в саду читать книгу или болтать со сборщиком винограда. Но, конечно же, кошмар не заканчивался, и я словно падал в глубокую яму.

Я не мог сосредоточиться на делах, приходилось составлять для себя списки и вешать повсюду стикеры с напоминаниями, иначе предстоящие хлопоты уже через час вылетали из головы. Затянувшийся траур вытягивал из меня все силы.

Когда Луки и Софии не было дома, я коротал время тем, что шел в город, садился за столик в кафе «Сенатори» и заказывал латте с корицей. Разглядывал толпы людей и немного забывал о своем одиночестве. Среди туристов я пытался угадать выходцев из Британии – по молочно-белой или, напротив, неосторожно сожженной загаром коже, а также надеваемым по любому случаю кедам.

Время от времени я задумывался, сумею ли узнать кого-нибудь из своих отпрысков, если вдруг доведется встретить на улице. Помнились какие-то мелочи: разрез глаз, цвет волос, форма подбородка… Эти кусочки не удавалось сложить воедино и создать цельный образ.

Лука напоминал мне Джеймса – у того тоже проступали ямочки, когда он заливисто хохотал, и во сне он так же сплетал ноги.

София унаследовала лучшие черты от матери, а худшие – от бабки, тем самым изрядно меня пугая. С годами она становилась все более отвязной. Я восхищался силой духа ее матери, но про себя молился, чтобы София не вздумала пойти по стопам Дорин. Пусть у нее будет время понюхать цветы, растущие под ногами, прежде чем безжалостно их топтать. Я любил Софию, как любой отец любит родную дочь, но постепенно отдалялся от нее, зная, что ее истинной природы мне не обуздать.

Лука был полной ее противоположностью, и, как ни стыдно признавать, в наши с ним отношения я вкладывался гораздо больше. Возможно, пытался повторить то, что было у меня с первенцем в моей прежней жизни. Я даже купил ему на день рождения гитару, как в свое время Джеймсу, только Лука, в отличие от брата, ее не бросил. Я улыбнулся, вспоминая, до чего нелегко было учить Джеймса трем аккордам из «Малл-оф-Кинтайр»[35]35
  «Малл-оф-Кинтайр» – песня группы «Уингз» Пола Маккартни, в 1977 г. ставшая песней года в Великобритании; названа по мысу в Шотландии.


[Закрыть].

С возрастом Лука открыл для себя прелести рока, особенно полюбив британскую группу «Драйвер», имевшую мировой успех. Он стал буквально одержим их музыкой, и если песни не орали у него в спальне, значит, они звучали из динамиков моей машины.

В прошлом месяце Луку настигло страшное разочарование – он проспал будильник, заведенный на то время, когда в продажу поступили билеты на их итальянское турне. С тех пор он не переставал хандрить – целыми днями слонялся по вилле и проклинал все на свете.

Мои утренние размышления оборвал рев мотора: к кафе, где я сидел, подкатил мотоциклист. Курьер, сняв черный шлем, обратился ко мне:

– Синьор Марканьо?

Я кивнул, и он протянул коричневый мягкий конверт. Поблагодарив курьера, я поднялся со стула и неспешно побрел на виллу.

Может, кто-нибудь из детей будет дома и они вдохнут немного жизни в его иссохшие стены?..

2 апреля

Лука улыбался во все зубы – в конверте лежали два билета на концерт «Драйвер».

– Папа, как тебе удалось?!

– Есть у меня кое-какие хитрости, – ответил я с загадочной улыбкой, как и все отцы, желающие доказать, что еще могут чем-то удивить подрастающее поколение.

Пришлось подергать за ниточки через хозяина бара, которому мы поставляли вино. И, главное, – держать свои намерения в тайне до самого дня вылета.

– Расскажи, что ли, про этих чертей, – попросил я, кивком указывая на фотографию группы у него на мониторе.

– Это Кевин Батлер, он певец и басист, – взволнованно начал Лука. – На барабанах – Пол Гудман. На клавишных – Дэвид Уэбб. И Джеймс Николсон, он соло-гитарист.

Прошло, наверное, секунды две, прежде чем я осознал услышанное.

– Джеймс Николсон? – переспросил я.

Кликнув мышкой, Лука увеличил картинку. Я вдруг понял, что гляжу на парня, которого знал еще мальчишкой. Темно-каштановые волосы отросли, на щеках и подбородке пробилась щетина, плечи раздались в ширину, но улыбка и блеск в зеленых глазах остались прежними.

«Нет, – опешил я. – Мерещится, наверное».

– Можешь принести мне воды, а я пока про них почитаю? – попросил я Луку, пытаясь взять себя в руки.

Выпроводив сына на кухню, я напечатал в строке поиска «Джеймс Николсон» и получил в ответ тысячи ссылок. Пришлось уточнить запрос, добавив слово «Нортхэмптон». Это сочетание часто упоминалось вместе. Я открыл страничку группы в «Википедии» и увидел дату рождения. Восьмое октября.

Я откинулся на спинку стула. Кровь схлынула с лица. Джеймс. Мой Джеймс. Передо мной была фотография сына, брошенного много лет назад. Я торопливо открыл ссылки на онлайн-газеты и нашел интервью с ним.

Джеймс – старший ребенок в семье. У него есть младший брат и сестра. Воспитывала их одна мать, потому что отец пропал без вести.

– Я не очень хорошо его помню, – говорит Джеймс, явно испытывая неловкость. – Знаю, что он любил нас. Но после его исчезновения жизнь сильно изменилась.

Я закрыл глаза. Меня настигли призраки из прошлого.

– Куда он пропал, так и не выяснилось. Маме пришлось несладко… Все, кто знал нашего отца, говорили, что он не мог просто так взять и исчезнуть; значит, с ним случилась беда… Думаю ли я о нем до сих пор? Да, разумеется. Может, не каждый день и даже не каждую неделю. Но он всегда у меня в мыслях, где-то на задворках сознания.

Каким я был наивным идиотом – не сообразил, что моя пропажа скажется на детях. Я уставился на стену перед собой и увидел плакат с «Драйвером». Сколько раз я проходил мимо него – сотни? И даже не подозревал, что с фотографии на меня глядит родной сын…

– Он потрясающе играет на гитаре, – объявил Лука, вернувшись со стаканом воды. – И меня учит.

– Ты что, с ним общаешься? – Сердце забилось, как никогда в жизни. – Это каким образом?

– Через «Твиттер». Я написал ему, какой он клевый, как я им восхищаюсь и что я тоже учусь играть на гитаре. Еще, сам не знаю почему, признался, что мне никак не удается одна связка. А он ответил. Посоветовал, как лучше ставить пальцы, и мы с тех пор переписываемся. Представляешь, сколько людей ему пишет? Но он все равно находит время мне ответить. Он такой классный!

Мои сыновья переписывались с разных уголков Европы, не подозревая о своем кровном родстве…

– Здорово, – ответил я и под надуманным предлогом выскочил на балкон, чтобы подышать свежим воздухом.

Достав билеты для Луки, я невольно открыл ящик Пандоры.

Но больше всего меня пугала не перспектива встретиться со своим прошлым. Больше всего пугало, что я, видимо, к этому готов.

Рим, Италия

7 апреля

Я не замечал, как по лбу стекает влага и как звенит в ушах, потому что на огромной сцене спорткомплекса «ПалаЛоттоматика» мой сын Джеймс выдавал мощное гитарное соло. Все вокруг орали и пели, а я стоял неподвижно и взирал на него с благоговейным трепетом. Лука – тоже, но по своим причинам.

По коже бегали мурашки, вызывая неимоверный зуд. Я не мог оторвать глаз от юноши, которого в свое время пытался забыть. Странно даже, как тощий мальчишка, когда-то обмочивший с перепугу костюм перед рождественским спектаклем, обрел столько уверенности в себе и умения, чтобы заражать восторгом десятки тысяч незнакомых людей. Я не разобрал слов ни одной песни и вообще не понял, сколько простоял там перед сценой, как в зале вспыхнули огни.

– Папа, пойдем! – крикнул Лука, дергая меня за руку.

Вместо того чтобы последовать за всеми к знаку «Выход», он потащил меня против людского потока к железным барьерам сбоку от сцены.

– Эй, нам в другую сторону! – запротестовал я.

Под ногами захрустели пластиковые бутылки и пакеты из-под еды.

– Знаю, но мы идем встречаться с группой, – ухмыльнулся сын. – Я написал Джеймсу, сказал, ты достал билеты, и он включил нас в список гостей на вечеринку после концерта.

Опешив, я попытался найти отговорку.

– Тебе нельзя. Ты еще маленький, – вот и все, что удалось придумать за столь короткий срок.

– Мне шестнадцать, – парировал сын, упрямо таща меня за собой. – Только представь, как там будет круто!

– Лука, нет! Уже поздно. Нам пора в отель.

Сын остановился как вкопанный и смерил меня обиженным взглядом.

– Папа! Ну пожалуйста! – заканючил он.

Отчаянно хотелось объяснить, что Лука не может встретиться со своим кумиром, потому что они – родня. Одно дело – наблюдать за выступлением Джеймса со сцены, и совсем другое – увидеться с единокровным братом лицом к лицу. К такому я готов не был.

Я обещал Лючиане, что исправлю свои ошибки, но сейчас не самое удачное время для подобных откровений. Чертов Бог опять затеял со мной дурацкие игры.

– Лука Марканьо, – крикнул сын лысому громиле с планшетом и наушниками. – Мы в списке.

Тот скептически глянул на нас, сверился со списком и, вычеркнув наши имена, буркнул что-то, пуская за кулисы. Жадно хватая воздух мелкими глотками, я вошел в стерильный, выбеленный коридор и зашагал вслед за звуками далекой музыки. Наконец мы завернули за угол и увидели бар и толпу молодых людей с бокалами, в которой сновали официантки с подносами.

Лука вытащил из ведерка со льдом две стеклянные бутылки колы и протянул одну мне. Я прижал ее к запястью – может, хоть так удастся сбить жар. Сын принялся показывать мне участников группы одного за другим, а я рассеянно озирался в комнате, мечтая поскорей увидеть Джеймса.

Наконец вошел кумир моего младшего сына: черные джинсы, пояс с серебряной пряжкой в форме бараньей головы, белая рубашка… Лука быстрее молнии метнулся к нему.

Я во все глаза смотрел, как они пожимают друг другу руки. У обоих были темные кудрявые волосы, ямочка на подбородке и мои зеленые глаза. Неужели никто, кроме меня, не видит, что эти двое – на одно лицо?

Я думал, Джеймс просто вежливо поздоровается с Лукой и уйдет по своим делам, но нет. Тот повел себя так, будто они давние приятели. Я старательно сливался с окружением, однако две пары глаз все-таки меня нашли.

– Папа!

Душа ушла в пятки. Я опустил голову, притворяясь, будто не слышу.

– Папа! – снова позвал меня Лука уже громче.

Выбора не осталось – пришлось повернуться к ним. Лука махнул, подзывая ближе. Еле передвигая негнущиеся ноги, я подошел.

– Вот, познакомься, это Джеймс.

Тот улыбнулся и протянул мне руку. Ногти были выкрашены темным лаком, притягивая взгляд к запонкам. Рубиново-красным, с маленькими черными квадратиками в середине. Кэтрин подарила их мне на тридцатилетие. В тот день, когда наше счастье рухнуло…

– Приятно познакомиться, мистер Марканьо, – начал Джеймс. – У вас очень хороший сын.

– Благодарю за приглашение, – вот и все, что я сумел выдавить.

– Рад встретить земляка из Британии! – продолжил Джеймс, против воли втягивая меня в разговор.

Хотелось одного – обнять его покрепче без всяких слов, развернуться и уйти.

– Вы откуда?

– Да так, где только не бывал…

– Папа родом из тех же мест, что и ты, – встрял Лука.

Зря я делился с сыном подробностями своей прошлой жизни.

– Из Нортхэмптона? Ничего себе! До чего тесен мир, – поразился Джеймс. – И давно вы в Италии?

– Лет восемнадцать, наверное…

– Это папа подарил мне первую гитару, – горделиво заявил Лука, одарив меня улыбкой.

– О, мне тоже – так я и познакомился с музыкой, – ответил Джеймс. – Она до сих пор у меня, хоть слегка потерлась за эти годы. Отец учил меня играть «Малл-оф-Кинтайр», хотя, если честно, я был таким бестолковым, что у него ничего не вышло.

Я с трудом сглотнул комок в горле. Сколько лет прошло с тех пор, как я исчез из его жизни, а он до сих пор помнит такие мелочи… И вообще помнит меня.

– Та гитара сейчас в доме у матери. Мама все время грозится продать ее на «И-бэе».

Джеймс рассмеялся. Я же ухватился за его слова: «грозится». В настоящем времени. Значит, Кэтрин еще жива…

– Она по-прежнему в Нортхэмптоне? – спросил я, не подумав.

– Да, всю жизнь, в том же доме. Я всегда, как еду в Британию, останавливаюсь у нее. А вы часто бываете в родных местах?

– Нет, давно уже не был.

К Джеймсу подошла молодая женщина и передала ему темно-красную электрогитару «Гибсон Лес Пол».

– Вот, Лука, это тебе. – Джеймс протянул гитару брату. От растерянности тот лишился дара речи. – Если будешь тренироваться каждый день, то через пару лет сможешь играть не хуже меня.

– Grazie, grazie[36]36
  Спасибо, спасибо (ит.).


[Закрыть], – затараторил Лука, задыхаясь от волнения. – Я обещаю… Богом клянусь, что буду ее беречь.

– Не береги ее – играй. Каждый день, пока не износишь!

Лука с благоговейным трепетом взял гитару у него из рук и прижал к груди. Кто-то хлопнул Джеймса по плечу и что-то сказал на ухо.

– Что ж, Лука, был рад повидаться. Мне пора. Напиши, как освоишь аккорды из «Найди дорогу домой», и пришли запись.

– Да-да, конечно!

Джеймс повернулся ко мне.

– И вас тоже был рад повидать… Простите, не расслышал вашего имени?

Лука ответил первым:

– Его зовут Саймон.

Что-то вдруг произошло. Сущая мелочь. Даже если остановить время, никто не заметил бы, кроме нас двоих.

Сын меня узнал.

Джеймс держал меня за руку, как вдруг зрачки у него расширились, и хватка на миг ослабла. Я понял, какие мысли пронеслись у него в голове. Сперва – не встречались ли мы прежде. Потом, услышав мое имя и место рождения, он невольно вспомнил об отце и допустил возможность, что тот все-таки не умер и стоит перед ним. Попытался вытащить из детских воспоминаний голос отца и его облик: запах лосьона после бритья, линию пробора, позу, смех, изгиб улыбки, все эти детали примеряя на незнакомца перед ним.

Затем верх взяла рассудительность, и Джеймс решил, что у него просто разыгралось воображение. В жизни таких совпадений не бывает.

К нему вернулось самообладание. Глаза обрели ясность, и в рукопожатии ощутилась прежняя сила.

– Ладно, ребята, еще увидимся, – сказал он и ушел вслед за помощником.

Лука оживленно скакал на месте, что-то приговаривая, но я не слушал. Я глядел, как уходит мой сын.

Тот обернулся, бросил на меня последний взгляд – и так же стремительно, как и появился в моей жизни, исчез.

Монтефалько, Италия

19 декабря

Водитель припарковал «Бентли» перед виллой и распахнул для меня дверцу. Я улыбнулся горничной, которая флиртовала с симпатичным рабочим. Опять забыл, как зовут эту девицу… Путь мой лежал в патио, откуда открывался вид на всю виноградную долину.

Я оглядел небо в поисках невидимого самолета, который гудел где-то вдалеке. Стрекотали полуденные сверчки, потирая крылышки в надежде найти себе пару. Горизонт, обычно кристально четкий, теперь напоминал расплывшуюся картину маслом, где небо, поле и озеро под жарким солнцем слились воедино.

«Вот твоя жизнь, Саймон. Совсем не такая, как прежде, – прозвучал в голове давно забытый голос. – Вот твоя реальность».

Без Лючианы моя реальность была пуста.

Прошло восемь месяцев с тех пор, как мы с Джеймсом дышали одним воздухом, а я по-прежнему не мог выкинуть сына из головы. Неважно, сколько раз приходилось себе повторять, что его мир будет куда достойнее без моего участия, – я понемногу сдавался под натиском своего обещания, которое шло вразрез со стремлением удержать прошлое в тайне.

Все, что я хранил в душе, в тот день вырвалось на волю. Меня повсюду преследовали воспоминания, сбивая с толку. Все-таки любимая была права, когда говорила, что я должен обрести покой. Может, тогда я почувствую себя прежним?

Надо выяснить, что случилось с Кэтрин и с остальными нашими детьми. Она должна узнать, что я жив – и что ушел исключительно по ее вине. И еще много чего она должна узнать.

Время летело, и судьба грозила взять свое. Настала пора встретиться с Кэтрин лицом к лицу.

КЭТРИН

Нортхэмптон, год назад

3 февраля

В ту ночь мне опять приснился Саймон. Не знаю, почему – он уже много лет не приходил в мои сны. И вдруг вернулся – такой же молодой и красивый, каким я его помнила. Он стоял в саду и стриг розовые кусты. Оскар еще щенком крутился у него под босыми ногами.

– Ты что здесь делаешь? – спросила я, не радуясь встрече и не огорчаясь.

Он не ответил.

– Саймон! – позвала я громче. – Что ты здесь делаешь?

И снова в ответ молчание. Ужасно захотелось ударить его по лицу и замолотить по груди кулаками, как истеричные дамочки из черно-белых фильмов. Впрочем, обида тут же схлынула, и я подошла, обняла мужа за плечи и поцеловала в щеку.

– Прощай, Саймон, – сказала я с улыбкой, развернулась и ушла.

И вдруг впервые за последние двадцать четыре года услышала его голос.

– Китти, куда это ты собралась? – спросил в спину Саймон.

Оборачиваться и отвечать я не стала. Вошла в дом и закрыла дверь, тем самым проводя между нами границу.

Проснулась я немного не в себе. Чтобы убедиться, был ли это сон, распахнула занавески и оглядела пустынный сад. Улыбнулась самой себе, потом залезла обратно под одеяло, свернулась калачиком и забралась под бочок Эдварду.

– Все хорошо? – сонно пробормотал тот.

– Лучше не бывает, – ответила я. – Спите, доктор, спите.

15 апреля

Период ремиссии сродни тем чувствам, которые испытывает солдат, вернувшийся с войны. Ты каждый день рисковал жизнью, сражался с невидимым врагом, а теперь, пусть цел и невредим, не знаешь, куда себя деть в мире, который за время твоего отсутствия успел сильно перемениться.

Пока я держала бой за боем, остальные просто жили своей жизнью. Селена уверенно рулила моими магазинами, дети вернулись к работе, больше не забегая каждый день с визитами… Короче, все вернулось на круги своя – только я стала другой. И оттого было не по себе.

Я проделала немалый путь и хотела разделить с кем-нибудь свой триумф. В первую очередь – с доктором Эдвардом.

В тот день, когда он заявил, что лучевая терапия принесла свои плоды, я пригласила его на ужин.

– Вас, наверное, часто приглашают одинокие пациентки? – спросила я вечером в шикарном рыбном ресторане.

– Вообще-то, да. И не только одинокие. – Он немного покраснел. – Но я, как правило, отказываюсь.

– О, так я должна быть польщена?

Он улыбнулся.

– Если честно, я никогда не стремился заводить новые отношения, даже чисто платонические. Я прожил двадцать семь лет в браке с замечательной женщиной. И вряд ли заслужил у судьбы новое счастье.

– Если я в этой жизни что и поняла, так это то, что все мы имеем право на вторую попытку. Так почему вы приняли приглашение?

– За время лечения я ни разу не услышал, чтобы вы себя жалели. Вы проявили невиданную силу и мужество, и, судя по тому, как к вам относятся дети, вы необычайно хороший человек.

– Ох, не всегда…

– У всех бывают плохие дни. Но вы, как и я, стараетесь их не замечать.

Так, шажок за шажком, я влюбилась в Эдварда по уши. Мы прошли весь путь ухаживаний от начала до конца. Он видел меня в худшие моменты жизни: страшной как смерть и стоящей одной ногой в могиле. И все же это его не отпугнуло.

Мы стали чаще приглашать друг друга на ужин. В разлуке я ужасно тосковала по нему. Хотела быть с ним рядом. Он оказался крайне внимательным, очаровательным и во многом непосредственным человеком, не лишенным тяги к авантюре. С ним я забывала про свои заботы. Да и ему, похоже, нравилась моя компания.

Его прежняя жена, Памела, скончалась шесть лет назад из-за сердечного приступа, и Эдвард неуклюже тянул лямку вдовца. Сожалел о том, что им не довелось вместе выйти на пенсию и наверстать упущенное время, пока он был занят работой, а она воспитывала двоих сыновей – Ричарда и Патрика. Сейчас один учился на экономиста в Кембридже, а второй работал финансистом в Нидерландах, и Эдвард жаловался, что ему остается одно – считать дни до смерти. Я прекрасно его понимала, потому что и сама последние двадцать четыре года прожила с тем же чувством.

Я представила его детям – как Эдварда, а не как доктора Льюиса. Наши семьи понемногу освоились, и вскоре Эдвард стал привычным атрибутом моего дома.

Он вернул меня к жизни – не один раз, а дважды.

19 декабря

За шесть дней до Рождества к коттеджу подкатил темно-серый автомобиль с тонированными стеклами. В дверь заколотили так, что задрожал венок из плюща. На пороге стоял молодой водитель в форме и серой фуражке. Под мышкой он держал конверт, который протянул мне.

«Чемодан у тебя под кроватью, – сообщала записка, написанная от руки. – Бери теплую одежду, чтобы хватило на неделю. На сборы тридцать минут. С любовью, Эдвард».

– Куда мы поедем? – изумленно спросила я у водителя.

– Говорить не велено, мадам, – тот ухмыльнулся. – У меня строгие инструкции доставить вас к месту точно в срок.

Балансируя между работой и семьей, я привыкла планировать все наперед и до появления Эдварда не любила спонтанных решений. Зато Эдвард обожал устраивать приятные сюрпризы: будь то ужин на арендованной яхте посреди канала или уроки игры в гольф где-нибудь в Глениглс. Поэтому, собирая вещи, я написала Эмили, что в очередной раз уезжаю развлекаться с Эдвардом.

Час спустя мы подъехали к четвертому терминалу аэропорта Хитроу. У дверей, улыбаясь во все зубы, поджидал доктор Льюис.

– Так куда мы едем? – спросила я.

– Повидаться с Холли, – ответил он, указывая на табло.

Я повисла у него на шее, будто ребенок, впервые увидавший Санта-Клауса.

Я с детства мечтала побывать в Нью-Йорке. В свое время десятки раз пересмотрела «Завтрак у Тиффани» – единственный фильм, на который меня водила мама. Я росла, мечтая о беззаботной жизни Холли Голайтли и пытаясь забыть о серой безнадеге, которая окружала меня стараниями родителей.

Друзья увешивали свои комнаты плакатами с «Битлз» и Элвисом, а я украшала спальню черно-белыми открытками с Одри Хепберн и представляла в мыслях, что она моя старшая потерянная сестра. Я следила по газетам за каждым ее шагом, а мама черпала вдохновение в ее нарядах.

Теперь я понимаю, что люди, наверное, посмеивались над моей мамой, которая даже в самый разгар лета гуляла по нашему провинциальному городку в роскошных шарфах ручной работы и стильных шляпках. Но ей было все равно – и этим она по-настоящему меня восхищала. Одри помогла нам обеим сбежать в свой красочный мирок.

Поэтому – то ли из-за того, что в «Завтрак у Тиффани» мать вложила чуточку своей души, то ли соблазнившись образом большого города по ту сторону океана, обещавшего, в отличие от родителей, подарить мне немного любви, – я всю жизнь мечтала побывать в Нью-Йорке. Но никогда не находила времени, а может, просто боялась разочароваться…

Приземлившись и заселившись в отель, мы не успели даже распаковать вещи, как Эдвард потащил меня в магазин «Тиффани» на Пятой авеню. Тот и правда словно застыл во времени, совсем как я представляла. Наверное, это был самый счастливый день моей жизни; я разглядывала стеклянные витрины и примеряла сверкающие браслеты и ожерелья, выставленные в коробочках голубого, как яйцо малиновки, цвета. Заметив фотографию Одри на стене второго этажа, улыбнулась, словно вернувшись домой.

Эдвард, по своему обыкновению, умудрился раскрасить этот день еще более яркими красками. Он вывел меня в центр зала, взял за руки и многозначительно откашлялся. В магазине воцарилась тишина.

– Ты что делаешь? – прошептала я, заливаясь румянцем.

– Не думал, что когда-нибудь снова задам этот вопрос… Кэтрин, не окажешь ли ты честь стать моей женой?

Я вытаращила глаза.

– Да, конечно, – всхлипнула я, и покупатели и продавцы вокруг дружно зааплодировали.

– У нас все готово, доктор Льюис, – улыбнулся менеджер в элегантном костюме и повел нас наверх, в отдельный смотровой зал.

Там, на темных подушках, ряд за рядом, звездами в нашей маленькой вселенной лежали обручальные кольца.

– Я не сторонник долгих помолвок, так что давай сразу выберем кольца на свадьбу? – предложил Эдвард.

Спорить я не стала. После раздумий остановила выбор на золотом колечке с бриллиантом, которое само просилось на палец. Как только его уложили в знаменитую коробочку и фирменный пакет, я выскочила из магазина и бросилась обратно в отель, трепетно прижимая к груди собственную частичку «Большого яблока» на двадцать четыре карата.

Тиффани была права. Кто тебя мог утешить – тому ты обязан по гроб жизни.

Потом, слишком взбудораженные, чтобы замечать разницу во времени, мы с Эдвардом по рекомендации его приятеля отправились отметить помолвку в итальянский ресторан на Манхэттене. Когда он открывал дверь из матового стекла, изнутри раздался такой рев, что меня чуть не снесло звуковой волной. За столиками сидели мои родные и друзья; они высоко поднимали бокалы с шампанским и вопили пуще иерихонских труб.

Эдвард оплатил перелет до Нью-Йорка всем моим детям и самым близким друзьям. Джеймс утром приехал из Мексики, где был на гастролях; Роджер, Том, Аманда и Селена примчались следующим за нами рейсом вместе с сыновьями Эдварда. Стивен и Байшали прибыли прямиком со своей виллы на юге Франции. Даже Ширли, мачеха Саймона, преодолела страх перед самолетами и впервые за восемьдесят семь лет решилась на полет.

– Эдвард просил благословения у каждого из нас, – шепотом сообщила мне Эмили. – Ширли сказала, что, если ты ему откажешь, она сама за него выйдет.

Кажется, еще никого я не любила так сильно, как Эдварда в тот момент. Я бы сделала ради него что угодно – за одним исключением. Я так и не рассказала ему правду о том, что Саймон нас бросил. Эту тайну мы с Ширли решили унести с собой в могилу.

– Я надеюсь, на сегодня все сюрпризы кончились? – спросила я, пробуя на десерт восхитительный чизкейк с амаретто. – Потому что больше мои нервы не выдержат.

Эдвард улыбнулся.

– Остался еще один. Но с ним подождем до завтра.

20 декабря

Детский хор трогательно выводил слова «Тихой ночи»[37]37
  Рождественский гимн.


[Закрыть], а я шагала по лиловому ковру к белому алтарю в Центральном парке.

Небесно-голубое свадебное платье от Веры Вонг, которое выбрала Селена, сидело на мне идеально. Подружки невесты – Эмили и Оливия – уже стояли возле священника, взволнованно держась за руки моих мальчиков. В сказочных огнях, увивавших арку, мерцала легкая поземка под ногами. Я медленно шагала к своему жениху, стоявшему в окружении шаферов – моих будущих пасынков.

Встав лицом к лицу с любовью всей моей жизни, которую так долго искала, я чуть слышно прошептала «да», совсем не чувствуя зимнего морозца, потому что меня грело тепло, идущее из груди.

Наши дни, 19:05

Кэтрин шипела от злости, пытаясь добиться от Саймона сочувствия, взывала к остаткам его совести… Все было без толку. Он так и не объяснил, отчего ее бросил.

Атмосфера в комнате заметно переменилась. Когда он заговорил о Джеймсе, в его голосе впервые прозвучало раскаяние. Однако Саймона привела сюда не память о былом и не слово, данное покойнице.

Кэтрин решила сменить тактику.

– Почему именно сейчас? – спокойно спросила она. – Ты сказал, времени осталось мало. Это потому, что мы стареем?

Саймон обвел комнату взглядом. Он смотрел куда угодно, только не на нее. Потом рассеянно закусил изнутри щеку.

Кэтрин так и не поняла: то ли Саймон решил проигнорировать вопрос, то ли попросту его не услышал, думая о своем. Он вел себя совершенно непредсказуемо.

– Чего ты от меня хочешь, Саймон? – проникновенно сказала она, словно общаясь с испуганным ребенком. – Что, по-твоему, я должна знать?

Он встрепенулся, как будто очнувшись от дурного сна и не совсем понимая, где находится. Саймон дряхлел на глазах, и это ее пугало.

Странно, почему ей вообще есть дело до мужчины, который так мерзко с нею обошелся?

Несмотря на то, как он поступил с Полой, Кэтрин его больше не боялась. Даже ненависть – и та понемногу стихла. Теперь она испытывала к мятежной душе лишь жалость. Во время разговора Кэтрин не раз замечала, что он ее вроде и не слушает, потому что у него на лице застывала равнодушная маска. Этим он ужасно кого-то ей напоминал. Кэтрин стала мысленно перебирать знакомых, пытаясь понять, кого именно.

Саймон ощутил на языке вкус крови из прокушенной щеки и вновь стиснул кулаки. Глаза остекленели, мысли разбежались в разные стороны, но он ничего не мог с собой поделать – оставалось лишь ждать, когда приступ пройдет сам. Он впился ногтями в ладони, надеясь, что хоть это поможет набраться сил и сказать то, что надо.

Он то погружался в воспоминания Кэтрин о второй свадьбе, то уплывал куда-то. Отвечать с каждым разом становилось сложнее. Слова во рту превращались в кашу – чем быстрее говорил, тем сильнее они путались.

– У меня не мозги в голове, а швейцарский сыр, – пожаловался он как-то раз доктору Сальваторе.

Врач предупредил, что это один из симптомов. Саймон прожил так целый год, списывая свое состояние на горе, стресс и раскаяние. Правда открылась не сразу. Оказалось, что Господь припас для него последнее испытание. Можно сбежать от кого угодно – только не от самого себя.

– Да у тебя Альцгеймер! – выдохнула Кэтрин, напугав их обоих.

Все вдруг встало на свои места. Она вспомнила, что то же самое творилось с Маргарет, матерью Селены. Когда ей поставили диагноз, муж перевез ее из Англии в Испанию и поместил в дом престарелых. Кэтрин часто ее навещала, и когда Маргарет более-менее была в себе, она часами напролет болтала о своем прошлом. Словно ей надо выговориться, пока есть возможность.

Саймон вел себя в точности так же.

Забитый взгляд, который он на нее бросил, говорил больше любых слов. Скоро их общие воспоминания останутся с ней одной.

– Почему ты ушел, Саймон? – тихо спросила Кэтрин.

Он пристально посмотрел на нее, подбирая нужные слова и расставляя их в правильном порядке.

– Я видел тебя с ним. Я знаю, что ты сделала.

Кэтрин непонимающе вытаращила глаза.

– С кем – с ним?

– С Дуги. С моим лучшим другом. У тебя была интрижка с моим лучшим другом.