Читать книгу "Когда ты исчез"

– Потому что у папы не было причин. Обычно люди делают так, если им не остается других вариантов. А папа очень нас любил.

Я, разумеется, не стала говорить об этом вслух, но в глубине души допускала, что дети, возможно, правы. Я обдумывала все, что случилось после Билли, и гадала: может, я просто не замечала перемен в Саймоне? Будь я хорошей женой, то, возможно, не погрязла бы в своей печали, а хоть немного глядела по сторонам.

– Думаю, все было так, – тихо начала я. – В тот день папа отправился на пробежку в новое место. И, наверное, заблудился. С ним случилось что-то нехорошее. Никто не знает, где он, и мы не можем его найти.

– Давайте еще раз поищем? – предложил Робби.

– Вряд ли получится. Он, скорее всего, уже не вернется.

Я так и не сумела сказать этого вслух, но их отец, видимо, в тот день погиб.

Мы тем временем дошли до дома, Эмили побежала в сад на качели.

– Он теперь в раю? – спросил Робби.

Я ответила не сразу, испытывая к себе презрение за такие слова:

– Да. Скорее всего, да.

– А когда он вернется? – крикнула с качелей Эмили.

– Солнышко, боюсь, уже никогда.

– Ясно. – Эмили нахмурилась. – Мамочка, подтолкни меня!

Я подошла и принялась толкать качели, но, видимо, недостаточно сильно, потому что дочь стала дрыгать ногами, помогая себе раскачиваться.

– Мама, сильнее! Ты качаешь слишком слабо.

– Зачем тебе так высоко?

– Чтобы дать Боженьке по попе и заставить его вернуть папочку обратно.

«Хорошая, кстати, мысль», – подумала я.

САЙМОН

Париж, двадцать четыре года назад

10 января

Я поднял голову, глядя на окна издательства на третьем этаже в здании на бульваре Осман, и нервно потеребил в кармане брюк пачку купюр в двадцать тысяч французских франков.

Было немного совестно от того, что я продал наброски Пьера Шаро, которые тот по каким-то причинам отослал на хранение в «Пре де ля Кот». Но мне требовались средства, чтобы двигаться дальше.

До Парижа я добрался с пересадками: на четырех поездах и двух автобусах. В рюкзаке почти не было личных вещей – в основном там лежали самые ценные раритеты, которые я спас из мусорного бака. Остальное шестью неделями ранее я выслал по почте «Мадам Бернар» – издательству, которое специализировалось на выпуске художественной и исторической литературы, чтобы там подготовили бумаги к продаже.

Я подумывал, не выставить ли эскизы в Музее декоративного искусства вместе с работами других известных французских мастеров, опередивших время. Однако мне предстояло немало трат, а я по натуре был хоть и щедрым, но отнюдь не альтруистом.

Когда я привез в издательство свои сокровища, несколько дней ушло на то, чтобы проверить их подлинность. После заключения экспертов мне предложили вознаграждение и процент с будущих продаж книги, гарантируя конфиденциальность.

В голову пришла отличная идея – пересылать гонорары в Англию. Семья Даррена Гласпера, конечно, не поймет, почему им приходят чеки от парижского издательства. Однако если я помогу увековечить миф, будто их сын за время путешествия добился успеха, это будет стоить каждого потраченного сантима.

Нас с Дарреном объединяло многое – например, желание начать жизнь с чистого листа. Он не стал бы меня осуждать: ему самому паспорт уже не был нужен, значит, им мог воспользоваться я.

Если царство небесное существует, Даррен глядит сейчас на меня сверху и радуется.

Не имея постоянного адреса и банковского счета, я настоял на оплате наличными и, получив на руки банкноты, первым делом отправился в туристическое агентство, чтобы забронировать билет на самолет.

Нью-Йорк, США

4 февраля

Все вокруг спали на двухъярусных койках, а я занимался любовью.

Одной рукой держась за бетонную стену, я придерживал железную кровать, чтобы она не билась слишком громко. Другой – зажимал девчонке рот, не давая ей стонами в момент оргазма разбудить соседей. Я кончил вслед за ней и устало вытянулся на матрасе.

Имя подружки уже вылетело из памяти – впрочем, плевать, все равно утром она уезжает в Чикаго. Я натянул трусы, вежливо чмокнул ее в щеку, и она пьяно вырубилась.

Распрощавшись с Парижем, мое альтер эго Даррен Гласпер приземлилось в Нью-Йорке.

Глупые люди часто видят в Америке молодое государство, не имеющее ни истории, ни культуры. Передо мной же предстал континент, густо усеянный традициями, заметными в каждом человеке, в каждом доме и в каждой улице. Тот факт, что здесь не преобладало ни одно учение, ни одна религия или общественный слой, вовсе не означал, что нация лишена духа.

Где начинать новую жизнь, как не в месте, у ворот которого тебя встречает памятник со сломанными цепями под ногой, вздымающий над головой факел, чтобы осветить дорогу?

В молодежном хостеле Нижнего Манхэттена я зажил как подросток, заключенный в тело тридцатитрехлетнего мужчины. Я ненавидел всякую рутину, принимал решения спонтанно. Жадно впитывал каждое новое ощущение, которое было доступно, – особенно с женщинами. В юности мои друзья часто волочились за девчонками, я же был близок исключительно с Кэтрин. Женившись на первой любви, я, как оказалось, многое упустил.

В хостеле постоянно обновлялся контингент, и я наслаждался обществом женщин. Короткие свидания на одну ночь означали, что мне не будут лезть в душу и требовать каких-то обязательств. Я искал физической близости – недолгой и ограниченной зовом плоти, чтобы напомнить себе, что я по-прежнему способен общаться с людьми, пусть даже это выражалось в пустом, почти безымянном сексуальном контакте с партнершей, также не обремененной моральными принципами.

Это могло случиться где угодно: от туалета в ресторане до переулка; от комнаты, битком набитой спящими людьми, до подземного перехода в Центральном парке. Я потерял слишком много времени и, наверстывая теперь упущенное, получал неземное удовольствие от секса без обязательств. Нью-Йорк никогда не спал – и я не собирался спать тоже.

Я переполз на другую койку, залез в спальный мешок и невольно вспомнил свой первый поцелуй.

Кэтрин не знала, что он был вовсе не с нею.

21 февраля

В тот день я возвращался в хостел по Бруклинскому мосту. На обратной дороге замедлил шаг, остановился и, прислонившись к перилам, стал глядеть на бескрайние просторы Ист-Ривер.

Вспомнилось, как мы с Дуги лет в одиннадцать сели на велосипеды и отправились колесить по лесу, добравшись до самого Абингтон-парка. Там шутки ради запихнули в сливную трубу из ручья гниющие листья вяза и стопку газет «Меркьюри энд геральд», выброшенных разносчиком-лентяем. Завершив сей шедевр современной инженерии, принялись терпеливо ждать, когда ручей выйдет из берегов и смоет к чертям весь город. Однако наш план оказался чересчур амбициозен, и даже час спустя в Нортхэмптоне было суше, чем в пустыне.

Заскучав, я откинулся на локти и зажмурился. Вдруг по губам, то ли во сне, то ли наяву, скользнуло что-то мягкое. Я поднял веки и увидел над собой Дуги.

Тот суетливо отпрянул и испуганно вытаращил глаза. Зрачки у него забегали, зажив, казалось, собственной жизнью.

Мы оба замерли: один пытался понять, что происходит, другой ждал реакции.

– Прости, – наконец выпалил Дуги, запрыгнул на велосипед и ринулся вдаль, суетливо крутя педали.

Я же, сбитый с толку, остался у ручья. Мальчики друг с другом не целуются, они должны целоваться с девочками. О гомосексуалистах в ту пору я знал только одно: их надо обходить стороной, а если не получается – бить по яйцам. Это мерзкие старикашки, которые прячутся в темных переулках и украдкой лапают мальчиков. Или сидят в тюрьме за всякие пакости – хоть я и не понимал, какие именно.

Я был совершенно растерян, не знал, что теперь делать. Наверное, стоило поговорить с кем-то по душам. Может, рассказать отцу или Роджеру? Или они решат, что я тоже педик, раз спровоцировал Дуги? Не хотелось бы прослыть виноватым. Если кто узнает, мне больше не разрешат дружить с Дуги, ходить к нему в гости и общаться с его семьей. И вообще, не хватало еще отправить лучшего друга в тюрьму!

Решив, что мне есть что терять, я не стал никому рассказывать.

Следующим утром я как ни в чем не бывало ждал Дуги возле его дома.

– Давай скорей, а то в школу опоздаем, – позвал я.

Тот нервно поглядывал на меня, наверняка ошарашенный, что я подошел к нему после вчерашнего. Шагая с ним по Хай-стрит, я видел, как он то и дело открывает рот, собираясь что-то сказать, но ничего не выходит.

Наконец Дуги решился.

– Знаешь, вчера… – заговорил он.

– Забыли.

– Ты уже рассказал кому-нибудь?..

– Нет, конечно. Шагай быстрее, а то и впрямь опоздаем.

Тогда мы подняли ту тему в первый и последний раз. Но я ничего не забыл.

Второй поцелуй случился уже с Кэтрин. Мы сидели на кровати Дуги, читали интервью с Дэвидом Боуи в журнале «Мелоди мейкер», как она вдруг подалась ко мне, схватила за подбородок и чмокнула в губы.

Поцелуй оказался чудесным: теплым и сладким. На вкус как вишневая конфетка. Я понимал, что если мы продолжим, то нас застукает Дуги. Кэтрин медленно отстранилась и одарила меня самой красивой улыбкой на свете. Краем глаза я заметил тень. Мы обернулись. В дверях стоял Дуги.

Он не сразу осознал увиденное. Потом нацепил на пустое лицо улыбку и выложил печенье с конфетами в середину кровати, притворяясь, будто ничего не было.

Я понимал, что ударил его в самое сердце, – но не знал, что он затаил обиду и решит отыграться.

20 марта

Еще раз окинув взглядом ряды бруклинских особняков, я скользнул на другую сторону улицы к ржавой развалюхе, втиснутой в длинный ряд автомобилей у тротуара. Хозяйка забыла запереть машину, когда поднималась по лестнице, с трудом волоча за собой два пакета продуктов и хнычущего ребенка под мышкой.

На пассажирской дверце «Бьюик Роудмастер» виднелась вмятина размером с кулак, виниловые панели под дерево выгорели на солнце и начали отслаиваться. На заднем сиденье остались царапины от когтей большой собаки. В левом нижнем углу стекла красовалась наклейка с именем «Бетти». У машины было богатое прошлое – как и у меня.

Я невозмутимо сел за руль «Бьюика» и вытащил провода под приборной панелью, как показывал Роджер, когда я потерял ключи от «Вольво». С третьей попытки, поискрив и пофыркав, Бетти ожила.

Я мог бы выбрать что-нибудь посолиднее и более современное. Но машина соответствовала всем моим критериям: была удобной и непримечательной на вид, внутри хватало места пассажирам, а заднее сиденье можно было разложить для сна, если потребуется.

Нагулявшись по нью-йоркским закоулкам, за эти два месяца я изрядно устал. Полуразрушенный Митпэкинг[17]17
  Исторический район Манхэттена, известный сначала как крупный центр мясопереработки, а затем – клубной культуры.


[Закрыть], величавый Центральный парк, гордо сияющий Бродвей и бары с борделями Сохо меня больше не прельщали. Я вдоволь насытился городской жизнью, настала пора двигаться дальше.

Выехав на дорогу, я хмуро глянул на распятие, висевшее на зеркале. Сорвал его и швырнул на заднее сиденье. Оно обо что-то ударилось – кажется, о детское кресло. Вспомнились вдруг дальние поездки в Озерный край[18]18
  Озерный край – ландшафтный заповедник на северо-западе Англии, включенный в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.


[Закрыть] и на побережье Девоншира с тремя маленькими детьми. Джеймс и Робби постоянно спорили, чья очередь слушать мой плеер. Эмили была совсем крохой и не выпускала из рук погремушку. Кэтрин спала на переднем сиденье, чуть слышно посапывая, пока я сидел за рулем, прислушиваясь к семейной возне и тихонько улыбаясь.

Как ни пытался я забыть о тех днях, все равно по ним тосковал.

На сей раз мне тоже предстояла долгая дорога – в полном одиночестве.

Нортхэмптон, наши дни

13:20

Кэтрин видела, как Саймон нервничает и постукивает пальцем всякий раз, когда речь заходит о детях. Значит, ее план работает. Она постепенно разломает его скорлупу и вынудит признаться, почему он разрушил семью.

Саймон напомнил себе, зачем пришел. Напомнил, кто здесь главный.

Сперва он вполне искренне верил, что поступил правильно, когда тем утром не стал прощаться с детьми. Но в глубине души сожалел о таком решении. Стерев юные лица из памяти, воскресить их позднее он уже не сумел.

Встретив Лючиану, Саймон стал думать о детях чаще, гадая, как они сейчас выглядят. Интересно, в кого они пошли? Все ли унаследовали отцовскую улыбку, или один только Джеймс? Как часто они смеются? Какими стали?.. Какие бы гены они ни получили от отца, вылепила их мать.

Иногда Саймон представлял, что было бы, если б они случайно пересеклись где-нибудь на улице. Интересно, он бы им понравился? Хорошо бы сперва представиться им давним другом семьи: они бы тогда решили, что он по натуре неплохой человек. Потом, когда правда выплывет наружу, дети уже не сумели бы разрушить наведенные мосты…

Пока Саймон пребывал в мечтах, Кэтрин обдумывала его рассказы о шлюхах и случайных связях с молодыми девчонками.

– Значит, ты сбежал, потому что я не удовлетворяла тебя в постели? Или просто захотел потрахаться с девками вдвое младше тебя? – возмущенно спросила она. – Ну ты и кобель…

– Нет, конечно, все было совсем не так.

– Ну, уж прости меня, пока я слышала от тебя лишь жалобы на то, какое бревно я в постели. Пока я пыталась смириться с твоей смертью, ты поджигал мотели и перетрахал всю Америку!

Услышав это из чужих уст, Саймон был вынужден признать, что звучит оно и впрямь не очень. Он огорченно закусил губу: ну почему она хватается за мелкие детали, не пытаясь увидеть общую картину?

Кэтрин тем временем не унималась:

– Кстати, ты вообще собираешься спросить о детях? О том, как они жили без тебя?

– Да, естественно, – отозвался Саймон. – Как они?

– Не твое собачье дело!

«Один – ноль», – отметила Кэтрин на воображаемом табло.

– Хватит дурить, – резко фыркнул Саймон.

Впервые он позволил себе быть с ней грубым.

– Не смей мне указывать, – голос у нее окреп. – Не смей!

– Прости, я был неправ.

В голове застучало. Он знал, к чему это ведет.

Впервые с момента объявления призрака на пороге дома Кэтрин почувствовала, что взяла над ним верх. Саймон чего-то хочет от нее, и можно либо притвориться, что жизнь без него была для детей раем, либо сказать правду, провернув в ране нож.

– Ладно… – начала она. – Я вырастила троих замечательных и умных детей. И, позволь напомнить, совершенно без твоего участия.

Она заметила, что он, ожидая ее ответа, совсем не дышал – а теперь чуть слышно, но с явным облегчением выдохнул. Кэтрин прищурилась. Все-таки он отец ее детей, хотя она уже много лет не думала о Саймоне в таком ключе.

Поэтому Кэтрин поспешно принялась рассказывать ему про их взлеты, стараясь не упоминать про падения. Каждым словом она пыталась убедить Саймона, что ни за какие блага на свете не захотела бы отдать годы, проведенные вдали от него.

Глава 9

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать четыре года назад

15 апреля

Моя ошибка заключалась в том, что я не просчитала все последствия. Первые трещины пошли вскоре после того, как я призналась детям, что Саймон, скорее всего, мертв.

Несмотря на открытку к моему дню рождения, где дети изобразили семью лишь из четырех человек, они все еще ждали его возвращения. Я же разбила их надежды вдребезги… Естественно, им надо было как-то пережить это горе и выплеснуть свою обиду. Поскольку рядом была я одна, мне досталось по полной.

Быть матерью-одиночкой – само по себе нелегко, потому что не с кем делить ответственность. Мне предстояло самой принимать решения, играть за обе стороны: быть и хорошей, и плохой, воспитателем и кормильцем, другом, родителем и врагом. Меня не отпускало чувство вины: за то, что пью, что ругаю детей за проделки, что не играю с ними, поскольку вечно занята, что позволила их папочке сбежать… в общем, за все на свете.

В свои юные годы дети, разумеется, не могли понять, что у моего терпения тоже есть предел и что на некоторые больные места давить не стоит. Своего они добивались самым естественным для себя путем – извергаясь, как маленькие вулканы. Я, в свою очередь, тоже пользовалась случаем выплеснуть обиду на Саймона. Не передать словами, как я мечтала о том благословенном дне, когда он наконец сотрется из детской памяти. Эгоистично? Да, зато жизнь стала бы намного проще.

Джеймс бунтовал и устраивал драки. Меня несколько раз вызывали в школу. Его на неделю отстранили от занятий, потому что он выбил какому-то мальчишке зуб. Я пыталась достучаться до сына, уговаривала, сочувствовала, наказывала… Думала, он успокоился – но однажды вечером Роджер привез Джеймса на полицейской машине, потому что тот возле церкви швырял камни в припаркованные автомобили. Все вернулось на круги своя.

Джеймс злился на отца, и я не знала, что с ним делать. Он потерял интерес к друзьям, с которыми не успел подраться, и теперь выплескивал ярость на игрушечных солдатиках и черепашках-ниндзя, устраивая им кровавые бои. Даже перестал читать книжки о братьях Харди[19]19
  «Братья Харди» – серия детских детективов, написанных различными авторами под общим псевдонимом Франклин У. Диксон.


[Закрыть], которые покупал ему Саймон, или смотреть по телевизору шоу, где борются здоровяки в ярких трико.

Успокоить его могла только громкая музыка. Джеймс спускал на диски все карманные деньги. Тут меня осенило. Я вытащила из-под кровати старую акустическую гитару, которую Саймон купил ему на пятый день рождения. Стряхнула с нее пыль, отдала мастеру в настройку и однажды протянула сыну, предсказуемо ожидая, что тот не обрадуется подарку.

– А еще у меня есть вот что, – добавила я, доставая книгу «Самоучитель игры на гитаре» вместе с нотами его новой любимой группы, «U2». – Ты же не думаешь, что эти парни прославились только потому, что в юности дрались с кем попало и вылетели из школы? – спросила я, в глубине души предполагая, что так оно и было: все рок-звезды по натуре – бунтари и анархисты.

Джеймс молча пожал плечами.

– Так вот, ничего подобного! Они играли каждый день, пока не научились через музыку выражать свои чувства. Если хочешь стать таким же, как они, играй. Если понравится и будешь заниматься каждый день, я найму тебе педагога. Когда-нибудь и ты запишешь свой собственный диск.

Разумеется, я лукавила, но от маленькой невинной лжи хуже не стало бы. В глазах Джеймса мелькнул интерес, хоть он и постарался его скрыть. Заперевшись в спальне и думая, что я не слышу, он начал потихоньку перебирать струны.

Вскоре появилась новая проблема – Джеймс так увлекся музыкой, что днями напролет крутил на весь дом одну и ту же песню, неумело бренча ей в такт. Зато ему стало не до драк.

За спокойствие мне пришлось заплатить собственным душевным здоровьем – но оно того стоило.

Жаль, что с Робби оказалось не так просто.

1 мая

Убедить Джеймса, что он переплюнет самого Боно[20]20
  Псевдоним ирландского музыканта Пола Дэвида Хьюсона (р. 1960), под которым он известен как лидер группы «U2».


[Закрыть], было сущим пустяком по сравнению с тем, что пришлось пережить с Робби. Я недооценила глубину пропасти, в которую он скатился.

По мере его взросления я не раз замечала, что Робби совсем не похож на брата или других мальчишек. Он был крайне ранимым и замкнутым ребенком – словно на плечи ему давили все невзгоды нашего мира. Любую, даже самую незначительную трудность на своем пути он мог раздуть до невиданных масштабов.

Пока Джеймс и Эмили привыкали к новой жизни, Робби уходил в себя. Нужно было подобрать к нему особую вилочку, которой во французских ресторанах выковыривают устриц из раковины.

В школе его хвалили. Для своего возраста он был весьма умен, делал успехи и в математике, и в правописании. Однако Робби превращался в настоящего затворника.

Он не имел ничего против компании брата и сестры, но вполне обходился и без них. Они тщетно пытались завлечь его в игру. Робби все реже и реже использовал слова, пока в один ужасный день не замолчал совсем.

Пола в своей обычной деловой манере пыталась убедить меня, что сын просто требует внимания. Байшали отнеслась к моей тревоге более чутко. Робби молчал больше недели. Я думала, что рехнусь со страха, и начала таскать его по врачам и детским психологам.

В конце концов мы дошли до специалиста по психическому здоровью.

– Он вовсе не дурак, – заявила я доктору Филлипс после шквала вопросов и специализированных тестов.

Я крепко держала Робби за руку, в ужасе ожидая услышать профессиональный вердикт.

– Разумеется, миссис Николсон, – сказала доктор Филлипс, деликатно улыбаясь. – Наша задача – не навесить на вашего сына ярлык, а выяснить, отчего возникла проблема.

– Что, по-вашему, с ним случилось?

– Я считаю, у него так называемая селективная немота. Это значит, что при желании он может говорить. Но не хочет.

– Я не совсем вас понимаю… – я нахмурилась. – Вы пытаетесь сказать, он просто отказывается со мною разговаривать?

– Не только с вами – с кем угодно. Такое бывает; правда, редко. Дети вроде Робби остро переживают любые изменения в жизни. Например, в семье. Они чувствуют, что от их решений ничего не зависит. Единственное, чем они могут ответить, – это показать свою реакцию на происходящее. Робби решил молчать.

– То есть это временно? Надо просто переждать? И как долго?

– Затрудняюсь ответить… В моей практике подобных случаев не бывало уже много лет. Как правило, дети молчат несколько недель, потом все приходит в норму само собой. Предсказать заранее, как получится у вас, нельзя.

Я с тревогой повернулась к сыну, который внимательно нас слушал.

– Робби, сынок, прошу, скажи хоть слово. Скажи доктору Филлипс, что она ошибается.

Сын посмотрел на меня, открыл было рот, подумал немного и хмуро уставился в пол.

Сперва трагедия с Билли, потом мой нервный срыв, исчезновение отца – все это оставило на нем неизгладимый след. Мир для моего мальчика оказался слишком большим и страшным. Он боялся подавать в нем голос.

– Я предлагаю вам пойти домой и жить как прежде, будто ничего не происходит, – заявила доктор Филлипс. – Могу порекомендовать вам хорошего специалиста по таким случаям… И, миссис Николсон, помните: это не навсегда. Рано или поздно он заговорит. Просто надо не волноваться и набраться терпения.

Легко сказать…

30 мая

Если б Робби почувствовал себя особенным, стало бы только хуже. Поэтому мы на него не давили. Хорошо, что мои дети оказались крайне отзывчивы. Джеймс и Эмили хоть и не понимали, что происходит, но смирились и стали вести себя с братом как обычно. Даже учителя в школе – и те перестали вызывать Робби к доске, чтобы не смущать его перед классом.

Однако теперь он почти все время проводил в одиночестве. Как-то раз я высадила сына у школьных ворот и задержалась на минуту. Другие дети играли с трансформерами или рисовали мелками на асфальте, а Робби тихонько сидел в уголке. Сердце сжалось. Захотелось подбежать к сыну, схватить его на руки, пригладить светлые кудряшки и утащить домой.

Увы, нельзя. Надо, чтобы он пережил беду по-своему, как может. Он ни в чем не виноват, все это – исключительно моя заслуга.

4 июня

Прошел уже год после исчезновения Саймона. Эмили почти четверть жизни провела без отца. Он помог этому крохотному чуду появиться на свет, но так и не увидел, как она вырастает в удивительную девочку.

Дочь унаследовала от отца любовь к животным. У нас вечно обитали то брошенные птенцы, то улитки с разбитыми раковинами, то половинки червяков, то головастики в банке, которые, по ее словам, «скучали по папочке-лягушке».

К моменту первой годовщины наша семья почти оправилась от трагедии. Мы были напуганы, одиноки, сбиты с толку. Молчали, злились, зализывали раны. В общем, были разбиты, но не повержены.

Я получала стабильный доход, вовремя оплачивала счета и вносила платежи за ипотеку. Еще научилась держать чувства под контролем, когда думала о муже. Я поняла, что ужасно по нему скучаю, хотя не так уж сильно в нем нуждаюсь.

В какой-то момент дети решили, что готовы попрощаться с отцом. Спустя ровно год после его пропажи мы красиво нарядились, рука об руку прошли к ручью и встали посреди моста.

Прежде у меня мелькали мысли о том, не войти ли в воду и не сдаться ли на милость стихии. Эти дни остались в прошлом.

– Папа, я хочу сказать, что очень по тебе скучаю. И спасибо за гитару, – начал Джеймс.

Он вырвал из тетрадки листок с песней, которую написал в память об отце, просунул между деревянными перилами и бросил в воду.

Робби, естественно, промолчал, только выдавил улыбку и отправил вслед за песней рисунок, где Саймон сидел на облаке рядом с ангелом. Эмили же, крайне взволнованная нашим ритуалом, но не совсем верно уловившая его суть, спела «С днем рожденья тебя», так и не поняв, отчего остальные заливаются хохотом. Я крепко обняла дочь.

Сама я бросила в воду нашу последнюю общую фотографию, которую мы сделали на Пасху.

– Спасибо, Саймон, за прекрасные годы, что мы провели вместе, и за семью, которую мы создали. Я всегда буду тебя любить.

Мы просидели на мосту до самого вечера, обмениваясь воспоминаниями. Я во всех подробностях рассказывала, как мы познакомились, а мальчики – как он водил их на футбольный матч.

Год, начавшийся трагедией, завершился в тепле и любви.

САЙМОН

Джорджия, США, двадцать четыре года назад

19 апреля

В пору своей американской реинкарнации я ощущал себя счастливейшим человеком на свете.

Мне были по карману мотели со всеми необходимыми удобствами, но, на мой вкус, они были слишком пусты и безлики. Хотелось веселья, хотелось компании единомышленников. Поэтому для ночевки я выбирал хостелы.

Я просматривал доски объявлений, на которых путешественники просили подвезти их в то или иное место. Почти каждый день Бетти меняла пассажиров, гоняя по всему восточному побережью, от Индианаполиса до Мемфиса, от Атланты до Саванны.

Однако мимолетные отношения по самой своей природе дарили краткосрочное удовольствие. Страсть к путешествиям и свобода воли означали, что рано или поздно каждый пойдет своей дорогой.

Время от времени я думал о тех, кого оставил за спиной. С таким образом жизни заменить их будет некем, и порой в голове мелькали мысли: вдруг мне когда-нибудь опять захочется семьи?..

Кэтрин много лет была единственной константой в моей жизни. Мы стали неразлучны с того дня, когда на уроке английской литературы я, нечаянно обернувшись к ней, по-новому взглянул на ее каштановые кудряшки и розовые щечки. Кэтрин выгодно отличалась от своих сверстниц. Она не пыталась выглядеть старше, не подворачивала подол юбки, не расстегивала лишнюю пуговичку на блузке. Не пачкала губы искусственным блеском, не мазала ресницы толстым слоем туши. Одевалась она модно, одежда хорошо сидела на ней и всегда подчеркивалась стильным аксессуаром типа ленты или пояса. Это мне в ней и нравилось – что она не такая, как все. Ведь и сам я отличался от массы.

Мне не хватило любви, чтобы удержать рядом мать. Поэтому я так и не понял, почему Кэтрин решила остаться со мной.

У нас оказалось много общего – особенно в плане семейных отношений. Мою семью развалила Дорин; семья Кэтрин распадалась сама собой, пусть и без лишних драм. Однако Кэтрин не поддавалась печали, каким-то чудом избежав той тьмы, которая понемногу засасывала мое сознание. Похоже, она искренне считала, что рано или поздно получит от жизни все, чего хочет – главное, верить. Более того, заразила этой верой и меня.

Теперь, вспоминая, я думал: может, ей просто хотелось исцелить меня? А потом, когда я исцелился, она потеряла ко мне интерес? Потому что в итоге Кэтрин оказалась такой же, как и все, кто пытался меня сломать.

Однако тогда ее воля и сила духа были столь заразительны, что рядом с ней я ощущал, будто сумею покорить весь мир.

В конце концов я его покорю – но уже без Кэтрин.

Майами, США

4 июля

Я попросил официанта принести еще одну бутылку пива и невольно глянул на газету, лежащую на соседнем столике.

Все утро я нежился под бирюзовым небом на пляже Бал-Харбор в Майами. Компанию мне составляли две веселые канадки, Дана и Энджи, с которыми я познакомился за завтраком в хостеле. Мы с ними только что перекусили на пляже. Горячее июльское солнце начало жарить мне плечи, и я решил перебраться с песка в тенек соседнего кафе.

Во время скитаний я редко брался за газеты: меня мало волновали события за пределами моего мирка. Однако дата на «Майами геральд» меня насторожила… А потом я сообразил: сегодня ведь годовщина. Ровно год назад я покинул родной дом и отправился в старый парк отдыха.

Если б я знал, как устроится моя жизнь, то ушел бы гораздо раньше.

Я отложил газету и уставился в бескрайний океан. Этот год показался мне целой жизнью – в хорошем смысле слова. Интересно, как дела у Кэтрин?..

Вспомнилось вдруг, как однажды, когда нам было чуть больше двадцати, я повел ее в местный кинотеатр на «Завтрак у Тиффани». Мы к тому времени встречались уже лет десять, но все равно, как влюбленные подростки, сели на задний ряд. Я учился на последнем курсе университета, жил с родителями и каждую свободную минуту старался проводить с любимой.

– Как полагаешь, мы когда-нибудь поженимся? – спросил я у макушки на моем плече.

– Естественно, – ответила Кэтрин не задумываясь.

Ее удивило, что я вообще об этом спрашиваю.

Она вытащила из бумажного пакета еще одну ириску и сунула в рот.

– А когда тебе хотелось бы сыграть свадьбу? – спросил я в том же игривом тоне.

– Без разницы. Я жду уже десять лет. Только учти: если придется ждать еще столько же, я уйду от тебя к Дуги.

«Это вряд ли», – подумал я.

– Ясно. Китти, ты выйдешь за меня замуж?

– Да, – ответила она равнодушно, не отрывая глаз от экрана.

И только нервно сжавшиеся пальцы выдали ее чувства.

В следующие выходные мы сели на поезд до Лондона, где до сих пор были живы воспоминания о моей матери и биологическом отце Кеннете. Вернулись оттуда со скромным золотым колечком, украшенным по центру крохотным бриллиантом, который удалось бы разглядеть разве что в микроскоп. Хорошо, что моя девушка не нуждалась в дорогих подарках, чтобы чувствовать себя достойной.

Позднее тем же вечером я, крепко держа Кэтрин за руку, вошел в гостиную, где мой отец с Ширли ужинали перед телевизором.

– Я должен кое-что вам сказать. Мы решили пожениться.

Наше заявление встретили гробовым молчанием. Я не ждал, что нас с порога засыплют серпантином – но можно было хотя бы поздравить. Вместо этого родители переглянулись, посмотрели на нас и вновь уставились в экран.

– Я домой, Саймон. Загляни потом ко мне, – сказала Кэтрин, чувствуя холодный ветерок отчуждения.

Она чмокнула меня в щеку и ушла. Я дождался, когда за ней хлопнет дверь, и только после этого заговорил:

– Что не так?

Отец отложил столовые приборы и скрестил на груди руки.

– Саймон, ты слишком молод, чтобы жениться.

– Мне двадцать два. Тебе было почти столько же, когда ты встретил Дорин.

– Вот именно. Кэтрин – прелестная девушка, но она недостаточно серьезная, чтобы остепениться. Нынешние девушки… они все такие. Более энергичные. Хотят от жизни многого. В конце концов она поймет, что ты для нее недостаточно хорош, но будет уже поздно. Поверь, она разобьет тебе сердце.

Я через силу сглотнул.

– Она не такая, как Дорин. Если от тебя ушла жена, не факт, что со мной будет так же.