Читать книгу "Когда ты исчез"

Глава 15

КЭТРИН

Нортхэмптон, десять лет назад

14 августа

Мы сидели бок о бок, уставившись в телевизор на стене «Лисы и гончей». Я барабанила пальцами по столешнице, то и дело нетерпеливо поправляя влажную салфетку под стаканом пива.

Десять минут растянулись на целую вечность. Наконец молодой жизнерадостный ведущий объявил выступление, ради которого мы собрались. Хозяин паба прибавил громкость, и в переполненном зале воцарилась тишина.

– А теперь – наши дебютанты в мире поп-музыки. На четвертой строке в недельном хит-параде – «Драйвер», «Найди дорогу домой»!

В пабе захлопали, заулюлюкали, и на экране крупным планом появился гитарист, исполняющий первые такты мелодии.

– Это он! Это он! – завопила я, не сумев сдержать волнения.

Там, в телевизоре, выступал со своей группой мой сын Джеймс.

Он не пошел в университет. В старших классах школы с тремя другими парнями сколотил музыкальную группу и каждый вечер репетировал в мастерской Саймона, которую пришлось оклеить ячейками из-под яиц, чтобы соседи не жаловались на шум.

В шестнадцать Джеймс счел себя достаточно взрослым, чтобы бросить школу и последовать зову сердца. Я, разумеется, хотела для сына другого будущего. Я столько прочитала о мире шоу-бизнеса, что давно поняла, какая это непредсказуемая и неумолимая индустрия. Но, как в свое время с магазином, я решила, что сын обязательно должен рискнуть и исполнить мечту – пусть даже затея закончится провалом и его ждет биржа труда.

Шесть долгих лет парни играли на второсортных площадках, прежде чем их наконец заметили. На каком-то крохотном рок-фестивале в Корнуолле появился менеджер из звукозаписывающей студии и разглядел в ребятах потенциал.

Так их третий сингл, «Найди дорогу домой», попал в эфир федеральных радиостанций, а юные смазливые мордашки стали улыбаться со страниц глянцевых журналов. Сегодня состоялся их дебют на телевидении, в хит-параде «Вершины популярности»[32]32
  Top of the Pops (англ.) – музыкальная телепередача в Великобритании, регулярно выходившая в 1964–2006 гг. и эпизодически выходящая поныне; телеверсия национального хит-парада.


[Закрыть].

Робби протянул Эмили и бабушке Ширли салфетки. Рыдали не только они двое. Том, хоть мы с ним и расстались, по-прежнему общался с детьми и тоже сидел в баре вместе с нами и своей невестой Амандой. Он часто бывал на концертах «Драйвера», и к концу трехминутной песни мы с ним оба заливались слезами. Джеймса в пабе знали все – и все, как и я, безмерно им гордились.

Впрочем, я гордилась не только им. Робби, даже повзрослев, так и не стал душой компании, однако преодолел свою замкнутость и, к всеобщему удивлению, уехал учиться за тридевять земель, в Сандерленд, чтобы изучать какие-то сложные науки, в которых я совершенно ничего не смыслила, – что-то про жесткие диски и какие-то облака. Не успев закончить учебу, он получил приглашение на работу в Южном Лондоне и разрабатывал теперь графику для игр.

Последовав по стопам матери с бабушкой, Эмили проявила интерес к шитью и дизайну. Осенью ей предстояла учеба в Лондонском институте моды. Вокруг нее давно вились мальчики, клюнувшие на то, что она сестра того самого парня из хит-парада, но Эмили замечала одного только Дэниела, сына Селены. Они были влюблены друг в друга с детства, вечно переглядывались и хихикали, напоминая нас с Саймоном в том же возрасте. Оставалось лишь молиться Господу, чтобы Дэниел не обидел ее так, как Саймон в свое время обидел меня.

Я обвела взглядом родных и близких, испытывая невероятное счастье. Не то чтобы я добилась в жизни чего-то особенного, но у меня было трое замечательных детей и собственное дело, которое росло и крепло. Недавно я открыла пятый магазин, и в планах было еще три; один – в самом центре Лондона. Жизнь как никогда казалась идеальной.

Увы, триумф не бывает вечным. Так уж заведено, что рано или поздно все хорошее заканчивается.

САЙМОН

Монтефалько, Италия, десять лет назад

3 июля

– Все! Твоя взяла, приятель.

Я перевел дух и побрел на свинцовых ногах за бутылкой с ледяной водой, лежащей в тени беседки.

Стефан, мой тренер, с улыбкой поднял большой палец, дожидаясь, когда я выхлебаю всю бутылку, чтобы утолить жажду. Я махнул ему на прощание, вытер вспотевший лоб полотенцем и шумно выдохнул. Черт бы побрал мой энтузиазм и английские корни, побудившие назначить урок тенниса на полдень, в самый палящий итальянский зной.

Окружение по-прежнему вызывало у меня трепет. Я в который раз огляделся, любуясь роскошными долинами и виноградниками. Я жил в этой стране уже не первый год, но так и не научился воспринимать ее пейзажи как нечто само собой разумеющееся.

Когда мы с Лючианой вылетели в Италию, я, надо сказать, испытывал немалые сомнения. Я привык жить впроголодь, экономить каждую монету – и вдруг оказался влюблен в женщину, унаследовавшую немыслимое состояние. Жизнь наладилась, и это меня изрядно пугало. Когда-то, давным-давно, я уже познал прелести нормального бытия и помнил, как мучительно терять все, что тебе дорого.

Лючиана, чувствуя мое волнение, ободряюще сжимала мне руку. Шофер вел «Бентли» покойного патрона к открытым железным воротам, за которыми виднелась мощенная кирпичом дорога.

Я прищурился – солнце заслонила огромная вилла, которую Лючиана когда-то звала своим домом. Густо пахло лавандой, растущей на клумбах и в терракотовых горшках.

Мы прошли сквозь массивные деревянные двери. По пути Лючиана объясняла, что дому больше трехсот лет. Особняк специально возвели рядом с Монтефалько на самой горе, чтобы напоминать людям, живущим в его тени, кто здесь хозяин.

На пороге нас встретила Марианна, экономка, спасительница и давняя подруга, и Лючиана упала к той в объятия, рыдая от благодарности за все ее добрые деяния. Я впервые видел любимую женщину настолько слабой. Они долго бродили вдвоем по темным коридорам виллы, воскрешая утраченные воспоминания о сестре Лючианы и изгоняя из этих стен призрак ее отца.

Лючиана, рассказывая об отце, не могла найти для него ни одного хорошего слова, однако я, расспрашивая о синьоре Марканьо слуг, понемногу проникся к этому весьма неоднозначному человеку уважением.

Он прикладывал немало сил, чтобы восстановить былую роскошь виллы. Сердце дома занимала огромная гостиная на два этажа; ее стены поддерживал открытый балочный потолок высотой около шести метров. В центре комнаты находился камин – эдакий алтарь в церкви, куда прихожан никогда не пустят дальше притвора.

Жаль, что безликому декору не хватало деталей – семейных фотографий на стенах или разбросанных повсюду безделушек; вокруг были только старательно подобранные абстрактные картины, витиеватые стеклянные украшения и экзотические аквариумы. Лючиана росла в роскоши, лишенной души.

Мы вышли в сад, где мощеные дворики перемежались с широкими сочными лужайками, кое-где прикрытыми от солнца деревянными пагодами. С увитой виноградной лозой главной террасы, откуда шла дорожка к теннисному корту и бассейну, открывался шикарный панорамный вид. Про этот вид стоило сказать отдельно: бескрайние виноградники и долины всех оттенков зеленого тянулись до самого горизонта.

– Как думаешь, у тебя получится быть здесь счастливым? – спросила Лючиана, когда мы уселись на ограде, любуясь каньонами и низинами.

– Надо привыкнуть, но, наверное, да. Я-то ладно – а ты?

– С тобой я буду счастлива где угодно, – отозвалась она.

Возвращение Лючианы прошло относительно гладко. Синьор Марканьо, которого сразил внезапный сердечный приступ, не оставил завещания, и все его имущество и бизнес автоматически переходили к жене, с которой он так и не оформил развод. Однако мадам Лола не пожелала ехать в Италию и решила остаться в Мексике, согласившись лишь изредка, пару раз в год, навещать нас. Так что брать дела в свои руки предстояло Лючиане.

Она с головой ушла в работу и занялась бизнесом отца, хотя, разумеется, далеко не сразу избавилась от его тени. Он оказался толковым инвестором, и денег было даже больше, чем мы думали. Под якобы законными сделками бухгалтеры раскопали целую пещеру Аладдина; пришлось безжалостно вытравлять из портфеля компании каждую паршивую отцу, оставляя только легальные предприятия.

Лючиана позаботилась о том, чтобы избавить дом от всех следов присутствия синьора Марканьо. Его одежду отдали на благотворительность; коллекцию часов и прочих аксессуаров распродали на аукционе, а вырученные средства пожертвовали приюту для жертв домашнего насилия. В какой-то миг я задумался, что сделала с моими вещами Кэтрин…

Потом Лючиана собрала армию запуганных горничных, уборщиц, поваров и садовников, которые не смели в нашем присутствии поднять головы, и объявила, что все теперь будет по-другому.

Пока она разбиралась с делами отца, я решил заняться брошенными виноградниками – Лючиана не хотела о них даже думать, поскольку именно здесь покончила с собой ее сестра. Я же увидел в виноградниках немалый потенциал. В душе опять проснулось желание творить и созидать. Ничего не смысля в работе винодельни, я все же быстро освоился. Управляющий терпеливо рассказывал мне обо всех деталях – от орошения земли до прессования винограда и розлива по бутылкам. Я внимал каждому слову, понимая, что сделать из полузабытого развлечения прибыльное предприятие получится далеко не сразу – потребуется немало лет упорной работы.

Никогда не подумал бы, что меня ждет такая жизнь, но с Лючианой у нас все складывалось идеальнее некуда. Впрочем, у счастья всегда есть цена. С каждым годом, проведенным вместе, мне все сложнее удавалось прятать в себе мужчину, которым я был до того, как Лючиана меня спасла.

1 сентября

Когда Лючиана вела меня по закоулкам своего прошлого, я крепко держал ее за руку. Но что она знает обо мне?.. Если по правде, то почти ничего: лишь обрывистые упоминания о том, как я сносил все препятствия на своем пути.

Лючиана догадывалась, что у меня были дети – слишком трепетно я относился к нашей дочери Софии. Когда я в первый раз взял на руки крохотное тельце, то прошептал ей на ухо те самые слова, которые не чаял уже повторить: «Я никогда тебя не подведу». Потом, спустя год, у нас появился сын, и я поклялся себе, что никогда, чего бы мне это ни стоило, не нарушу своего обещания.

Мало кому удается получить второй шанс. Мне удача улыбнулась уже трижды, и я не хотел прятать от Лючианы свои изъяны и скрывать от нее прошлое. Я питал к ней безусловную любовь, был предан как пес, однако, утаивая прошлые поступки и решения, не мог обрести в душе гармонии.

Мы сидели на нижнем этаже террасы и наблюдали, как над виноградниками шариком мороженого тает солнце. Наконец Лючиана осмелилась заговорить, нарушая затянувшееся молчание:

– У тебя такой вид, будто что-то случилось…

Я хотел отмахнуться, но она видела меня насквозь, как облупленного.

– Ты должна… кое-что обо мне знать, – ответил я, боясь замарать окружавшее нас великолепие грязными откровениями.

– Скажешь, когда будешь готов. Не заставляй себя.

– Я готов. Просто не знаю, как ты отреагируешь.

– Саймон, чтобы ты ни сказал, между нами ничего не изменится.

Ни разумом, ни сердцем, заходившимся в груди, я согласен не был. Но слова рвались сами собой. Я рассказал, как познакомился с Кэтрин. Рассказал про наших с ней детей. Рассказал, как все пошло наперекосяк: про Билли, про то, как мне пришлось бросить жену, про мать, про обоих своих отцов, про дальнейшие скитания…

Я рассказал, как именно присвоил личность покойника, поведал, что избавился в Ки-Уэсте от давней подруги и чуть не загнал себя на тот свет, мучаясь угрызениями совести. Еще сказал, что, повернись время вспять, в тех же обстоятельствах я поступил бы точно так же, потому что оно того стоило.

Все это привело меня к ней – к Лючиане.

Я был готов вытерпеть от нее любое наказание, принять любую кару. Впервые в жизни я находился перед лицом человека, который знал обо мне все. Завершив рассказ, я с трудом разжал кулаки и приготовился услышать вердикт.

– Ты сделал то, что должен, – произнесла наконец Лючиана. – Бог тебе судья, Саймон. А я тебя судить не стану. Хотя не буду врать – то, что ты сделал, очень жестоко и эгоистично. Ты обидел людей, которые того не заслуживали. Впрочем, ты и сам все знаешь. Раз ты прошел через эти испытания, чтобы стать достойным мужем и отцом, значит, так надо.

Лючиана перебралась ко мне на колени, обняла за плечи, и плотина, выросшая у меня в душе за последние пятнадцать лет, рухнула под напором слез.

– Ты не можешь вечно бегать от прошлого, – прошептала Лючиана. – Кэтрин имеет право знать, что случилось с ее мужем, а дети должны знать, куда подевался их отец. Все вы должны собрать свою жизнь по кусочкам.

Я прижался щекой к сердцу, которое всегда будет для меня открыто. Жаль, что биться ему оставалось недолго…

Нортхэмптон, наши дни

18:15

Картина в исполнении Саймона получилась до того яркой, что Кэтрин стало завидно.

– Это ведь была наша мечта… – горько сказала она. – Мы с тобой хотели уехать в Италию – только ты и я. Ты не имел права присваивать мою мечту и жить там с другой!

Прячась от его взгляда, она прошла на кухню и достала из шкафа бутылку вина. Алкоголь Кэтрин держала только для гостей, сама уже двадцать лет не брала в рот ни капли спиртного. Однако сегодня на трезвую голову совершенно не думалось.

– Неплохой, кстати, урожай, – невпопад заметил Саймон.

– Что?

– Вино. Оно с наших виноградников. Две тысячи восьмого года, если не ошибаюсь?

Кэтрин глянула на этикетку: там было написано «Виноградники Катерины». Она закатила глаза, плеснула себе немного в бокал и глотнула. На вкус вино оказалось гадким – или просто все, что трогал Саймон, в один миг скисало? Остатки она выплеснула в раковину.

Странно, почему Лючиана так легко отреагировала на признание – взяла и простила… Больше всего бесило, что именно шлюха читала Саймону мораль, наставляя его на путь истинный.

– Полагаю, это многое о ней говорит, так? – начала Кэтрин риторически. – В том смысле, что женщина, которая продавалась за деньги и родила двоих ублюдков от женатого мужчины, разумеется, простила бы ему все грехи. М-да, матерью Терезой ее не назовешь.

– Говори, что хочешь, Кэтрин, меня уже ничем не удивить. Но Лючиану и детей трогать не смей, – ощерился в ответ Саймон. – Они тебе ничего не сделали. Прости, если тебе не нравится то, что ты слышишь. Все это чистая правда, и по большому счету совершенно неважно, как я сюда попал. Потому что я здесь и хочу только одного – примириться с тобой.

– Примириться? О, какое великодушие!.. Господи, да ты на коленях должен передо мной ползать, вымаливая прощение! Ты приехал, потому что тебе приспичило. Потому что понял наконец, сколько горя ты нам причинил. А не потому, что так тебе велела эта твоя подстилка.

– Она не подстилка!

– Ты променял нас на нее!

– Я не собирался заводить новую семью.

– Причем со шлюхой, позволь напомнить.

– Ее зовут Лючиана.

– Со шлюхой, как бы ее ни звали… И убийцей вдобавок!

– Не называй ее так, пожалуйста.

– Почему же? Она была шлюхой и убила двух человек. У вас с ней много общего.

– Да плевать на ее прошлое! – заорал Саймон. – Она – мать моих детей!

Он прикусил язык, но было поздно.

– А я тогда кто?! – крикнула Кэтрин в ответ, швыряя бокал. Тот угодил в раковину и разлетелся вдребезги. – Так, репетиция? Про моих детей ты почему-то забыл! Ты променял нас на женщину, которая раздвигала ноги перед каждым встречным мужчиной, лишь бы в кармане у него звенела мелочь. И ждешь, что я начну ее уважать?!

– Ты ничего не поняла… – Саймон покачал головой.

Кэтрин опять его разочаровала. Он думал, что сумел объяснить, чем привлекла его Лючиана: что она была сильной натурой и своим ремеслом занималась исключительно ради выживания. Но Кэтрин в который раз услышала совсем другое. Начинало утомлять и раздражать, что спустя столько лет она по-прежнему оставалась язвой.

– Я бросил тебя не ради другой женщины.

– Может, изначально и нет, но в итоге так оно и вышло.

– Можно мне в туалет? – спросил Саймон. От бесконечных споров разболелась голова.

Кэтрин бесила его странная манера менять вдруг тему. Он часто перебивал ее на полуслове: то ли пытался разрядить обстановку, то ли разучился держать нить разговора.

– Да, – устало ответила она.

Саймон повернулся к выходу, шагнул было к лестнице, но вдруг замер.

– Прости. Не напомнишь, куда?

Кэтрин нахмурилась. Саймон десять лет прожил в этом доме, да и сегодня, чуть раньше, стоял под дверью туалета, пока ее рвало после его откровений.

– Наверх, слева.

– Да… Точно, – Саймон кивнул.

Облегчив мочевой пузырь, он сполоснул руки и уставился в зеркало, которое Кэтрин называла беспощадным. Видимо, неспроста. Щеки в нем выглядели одутловатыми, а кожа – белой, как у старика.

В ванной до сих пор попахивало желчью. Саймон достал из пиджака пузырек с таблетками и хмуро посмотрел на розовые кружочки. Набрал в пригоршню воды и запил две штуки. Подумал, не принять ли антидепрессанты, но от их синтетической радости становилось только горше.

Пока таблетки медленно проваливались в живот, Саймон осмотрел помещение, которое не чаял увидеть снова. Планировка осталась прежней, а вот стены перекрасили – из зеленого в классический белый, с серебристыми светильниками и плиткой из песчаника. Все-таки у Кэтрин есть дизайнерское чутье. Такая ванная смотрелась бы уместно даже в его доме.

Саймон опустил взгляд на ванну, на лежащий перед ней коврик, и по комнате пронесся холодный ветерок. Волоски на руках встали дыбом. Саймона охватила паника, пришлось несколько раз глубоко вдохнуть. Глаза забегали, вспомнился аромат мыльной пены и приглушенный голос из спальни.

Саймон тряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и протяжно выдохнул.

«Держись», – велел он себе, надеясь, что разум не подведет.

Глава 16

КЭТРИН

Нортхэмптон, три года назад

2 февраля

– Бесполезно, с ними только хуже, – проворчала я, сняла с носа очки и запихнула обратно в футляр.

Потом захлопнула бухгалтерскую книгу, в которой копалась все утро, приводя дела в порядок, потерла усталые глаза и полезла в ящик стола за болеутоляющим.

Лодыжку опять скрутило артритом. Мне не хватало сил работать в прежнем ритме.

Несмотря на годы, на зрение я никогда не жаловалась, и это немало радовало – казалось, что тем самым я поборола возраст. Однако по работе мне требовалось обращать внимание на мельчайшие детали. Поэтому войну с очками я все-таки проиграла.

Когда цифры поплыли перед глазами и меня каждый день начала мучить головная боль, я сдалась и записалась на прием к окулисту. В награду получила чек на двести фунтов и проклятые очки. В них я стала до ужаса похожей на мать. Причем толку от очков было мало: проблемы со зрением ушли, но головные боли никуда не делись.

Я выпила две таблетки и отложила бухгалтерские сводки до более удобного случая.

Над самым домом что-то взревело. Я вышла в сад и подняла голову к небу. Там летели три желтых старинных биплана…

В голове будто взорвалась бомба.

Хлынула боль, какой я еще не испытывала. Перед глазами потемнело, в черноте вспыхнули яркие белые звезды. В висках взвыло, как воет гитарный усилитель Джеймса, когда его врубают на полную мощь. Я упала на колени и ногтями зарылась в траву.

Боль исчезла почти сразу, зато меня накрыло тошнотой. Я медленно встала и на ощупь поплелась в дом, хватаясь за стены и подоконники, чтобы не упасть. Рухнув на диван, принялась шумно дышать.

Наконец перед глазами прояснилось.

Я зажмурилась и проспала остаток дня и всю ночь до самого утра.

САЙМОН

Монтефалько, Италия, три года назад

11 февраля

Все началось с безобидной шишечки на указательном пальце левой руки – крохотной, почти незаметной, размером с миниатюрный подшипник.

Лючиана пожаловалась, что та чешется, и зуд не унимается, чем ее ни мажь. Так прошло две недели; она начинала злиться, и я уговорил сходить к врачу – вдруг ее укусил какой-то ядовитый жук. Врач признался, что такое видит впервые, поэтому на всякий случай решил перестраховаться и направил на биопсию. Не прошло и пяти дней, как нас опять вызвали на прием. Оказалось, что неприметная шишечка вот-вот разрушит нашу идиллию.

Мы в срочном порядке сдали еще десяток анализов в надежде, что скопление раковых клеток единичное и их легко будет удалить. Дожидаясь результатов, мы жили как обычно, словно ничего не происходит. Лючиана была уверена, что бояться нечего; я же в глубине души осознавал, что тьма, от которой я скрывался последние двадцать лет, снова меня настигла.

Благодаря своим деньгам результаты мы получили быстро – неутешительные. Очаг рака был вторичным. Его паразитический родитель давно обосновался в правой груди, расползаясь оттуда по всему телу.

– Есть основания предполагать, что метастазы уже поразили почки и желудок, – мрачно объявил врач и сделал паузу, давая нам время осознать новости.

Лючиана отреагировала спокойно, как на известие о крахе одного из своих предприятий.

– Какие у меня варианты? – спросила она без всякого выражения, уверенно глядя врачу в глаза.

– Боюсь, болезнь зашла слишком далеко, – тихо ответил тот. – Мне жаль, я бессилен.

– Всегда есть варианты, – уверенно отозвалась Лючиана и крепко сжала под столом мою руку.

– Попытаемся немного обуздать рост опухоли. Но по самым оптимистичным прогнозам, вам остается год. Максимум полтора.

Лючиана кивнула.

– Хорошо. Год – это немало, я многое успею.

Мы вышли из кабинета слишком ошарашенные, чтобы говорить. С собой нам дали длинный список медицинских процедур, призванных замедлить развитие раковых клеток. Мы украдкой покосились на часы: Лючиана – видимо, желая засечь время, которое ей осталось провести рядом со мной. Я же – чтобы выбрать подходящий момент для расставания.

КЭТРИН

Нортхэмптон, три года назад

14 февраля

Второй приступ сразил меня две недели спустя, когда я бродила по супермаркету, выбирая продукты. Началось все в точности так же: неожиданный слепящий взрыв, темнота, белые точки, головокружение и ужасная паника. Не только из-за боли, но и потому, что тот первый раз оказался не единственным.

Я схватилась за полку, чтобы устоять, однако не удержалась и неуклюже сползла на пол. Кто-то помог мне встать, меня отвели в кабинет к управляющему; какой-то милый юноша предложил вызвать «скорую». Я отмахнулась, заверив, что просто закружилась голова: сейчас посижу немного, и пройдет.

Я пыталась обмануть себя, решив, что это запоздалая реакция на гормональные таблетки, которые мне выписал гинеколог. Но разница между приливами и этим чувством – словно с меня заживо снимают скальп – была очевидна. Можно сколько угодно скрещивать наудачу пальцы и молиться, чтобы все поскорей прошло… толку, разумеется, не будет.

И все же я предпочла сделать вид, будто ничего не происходит. Взяла пару дней отпуска, оставив магазины на Селену, а сама спряталась дома. Прошла неделя, приступов больше не было, и я успокоилась. Разумеется, зря – потому что новый оказался еще страшнее.

В гостях у Эмили и Дэниэля я сидела у внучки в комнате и играла с Оливией в куклы, как вдруг изо рта полились бессвязные, путаные слова.

– Тедди пирог его найди, – забормотала я.

Мысленно я знала, что именно хочу сказать, но вслух получался бред.

Я заговорила снова, и опять ничего не вышло.

– Баба, ты такая смешная! – захихикала Оливия.

Впрочем, смешно было только трехлетнему ребенку.

Я на пробу произносила одну фразу за другой, и все звучали неправильно. Я в ужасе вскочила и пересела к внучке на кровать.

– Баба мама, – взмолилась я. – Мама… баба.

Оливия испуганно вытаращила глаза и выскочила из комнаты, громко зовя Эмили.

Я, окаменев, осталась сидеть на кровати. Успела услышать, как она бегом спускается по лестнице, и потеряла сознание.

САЙМОН

Монтефалько

16 февраля

Господь милостив? Чушь! Как по мне, он бессердечный мстительный ублюдок, который обожает надо мной издеваться. С самого рождения он подсовывал мне одного предателя за другим: лживую мамашу, подлых друзей и ветреных женщин.

Встретив Лючиану, я пытался вести праведный образ жизни, и какое-то время Бог делал вид, будто ценит мои старания. Он благословил меня двумя детьми и любовью женщины, которую я не заслуживал.

Свою благодарность я пытался выразить тем, что был достойным мужем, любящим отцом и милосердным человеком. Треть прибыли от виноделен шла в региональный фонд, оказывающий помощь детям бедных вдов. Мы учредили пять стипендий для одаренных студентов из малообеспеченных семей, дав им возможность ходить в ту же частную школу, что и Лука с Софией. Даже пожертвовали три акра земли под приют для лошадей, отправленных на покой.

Но Богу этого оказалось мало. Он хотел чего-то еще. Подарив нам мирную обеспеченную жизнь, убаюкал мои страхи, а потом нанес сокрушительный удар. Если б Он хотел, то мог отнять Лючиану быстро – в один миг, устроив ей какой-нибудь несчастный случай. Однако Бог решил, что будет куда забавнее наблюдать за моими страданиями: чтобы я видел, как она медленно угасает.

Мне уже доводилось делить крышу с человеком, который не отличает ночи от дня. Тогда я слонялся по комнатам и видел, как Кэтрин заживо сгорает от горя.

Теперь история обещала повториться, и мне предстояло увидеть, как любовь всей моей жизни тает на глазах. Был лишь один способ не дать Господу восторжествовать.

Я мог сбежать и вдали от угасающей любимой женщины с нежностью вспоминать ее улыбку, а не страдания.

Оказалось, что наш дом выстроен вовсе не из кирпича. Он из соломы, и ветер скоро разнесет его по стебельку, буду я рядом или нет.

КЭТРИН

Нортхэмптон

18 февраля

– У меня печальные новости, миссис Николсон. Сканирование показало, что с левой стороны в районе виска есть внутричерепное твердое новообразование, известное как опухоль мозга, – с искренним сочувствием объявил доктор Льюис.

Прошло четыре дня после приступа, а я все еще лежала в больнице. Сегодня доктор Льюис принес в палату снимки МРТ и результаты анализов крови, и я пожалела, что отправила Эмили, которая все это время несла дежурство возле моей кровати, домой отдыхать. Так была бы хоть какая-то поддержка…

– Необходимо как можно скорее провести операцию, чтобы взять образец тканей и проверить, злокачественная опухоль или нет, – продолжил доктор Льюис. – Я предлагаю назначить ее на завтра, если вы не возражаете.

– Я скоро умру? – удалось выдавить мне.

– Получив результаты биопсии, мы разработаем план лечения. Скорее всего, именно опухоль вызывает у вас головные боли – она растет, и кровеносные сосуды под давлением лопаются.

– Вы не ответили, доктор. Я умру?

Он немного помолчал.

– Станет ясно, когда сделаем биопсию. Тогда и поговорим.

– Спасибо, – вежливо ответила я, взяла «Айпод» Эмили, воткнула наушники и закрыла глаза, врубив музыку на полную громкость, чтобы не слышать своих страхов.

САЙМОН

Монтефалько

20 февраля

Я ушел от Лючианы как был – с пустыми руками и неясным будущим.

Начинать жизнь с чистого листа всегда непросто, а уж в мои годы – тем более. И все же другого пути не оставалось.

Дождавшись, когда Лючиана уедет к врачу, а дети уйдут в школу, я достал свой старый рюкзак, набил его самым необходимым и по крутому склону в тени виллы стал спускаться к городу. Я намеревался поехать в Швейцарию, оттуда в Австрию, а затем прокатиться по Восточной Европе. Судя по расписанию на остановке, до автобуса был целый час, поэтому я сел на обочину и принялся выкидывать из головы воспоминания о близких мне людях.

Вот только не удавалось.

Коробка с крышкой и крепким замком была наготове, но дорогие мне призраки не желали в нее укладываться. Других своих детей я бросил, когда они были совсем маленькими и не особенно во мне нуждались. И от Кэтрин я ушел, когда она окрепла и сумела бы справиться с потерей сама.

С Лючианой, Софией и Лукой было по-другому. Стал другим и я.

На примере страдающей от горя Кэтрин я научился придавать людям силы и убеждать их, что вопреки всякой надежде всегда стоит верить в благоприятный исход и бороться за него. Лючиане же надеяться было не на что. Она нуждалась во мне сильнее, чем Кэтрин. Я полжизни избегал ответственности и по глупости думал, что смогу вечно прятать голову в песок.

Если я останусь, мне придется несладко. Пока Лючиана ждет неизбежного, нельзя позволить себе ни единой слезинки, ни капли жалости. Это будет наш общий рак – и нам обоим предстоит с ним бороться.

Когда подоспел автобус, я был уже на полпути домой. Сзади неслышно ехал автомобиль; я не заметил его, пока тот не остановился рядом. Внутри сидела Лючиана.

Она посмотрела на мой рюкзак и мигом все поняла. Взглянула как на труса. Но взгляд ее тут же потеплел, когда она увидела, что я не спускаюсь, а иду обратно к нашей вилле.

Она вышла из машины, закрыла дверцу, взяла меня за руку, сплела со мной пальцы, и мы вместе поднялись на крутую гору.

КЭТРИН

Нортхэмптон

1 марта

Когда я очнулась после операции, возле больничной койки собрались все мои дети. Как бы их ни разбросало по миру, они всегда звонили и переписывались друг с другом, делясь последними новостями. Интересно, были бы они дружны, если б их не бросил отец?..

Последний раз все вместе мы собирались четыре месяца назад, на свадьбе Эмили и Дэниела. Момент, когда я выдавала дочь замуж, оказался в моей жизни одним из самых счастливых. Жаль, что Саймон не захотел быть со мной рядом.

Эмили, как я ни просила ее не беспокоить зря мальчиков, сообщила им, что я в больнице. Робби тут же примчался из Лондона, а Джеймс прилетел из Лос-Анджелеса, где со своей группой записывал новую пластинку.

Не открывая глаз, я слушала их болтовню. Анестезия немного отпустила, и к горлу опять подкатила тошнота. Дети, пролетевшие полмира, чтобы поддержать мать после операции, первым делом услышали, что ее сейчас вырвет – а затем лицезрели этот процесс воочию. Какая прелесть…

Следующие два дня я либо спала под морфием, либо плавала в пьяном тумане. Даже во сне ужасно болела голова – не из-за опухоли, как объяснил доктор Льюис, просто сказались последствия операции. Вскоре он снял повязки, проверяя, как идет процесс заживления.

– Можно мне на себя глянуть? Пожалуйста, – робко попросила я.

Доктор Льюис протянул мне зеркало с прикроватной тумбочки, и я, затаив дыхание, принялась себя рассматривать. На голове чернела рана, как от мачете. С левой стороны, в районе опухшего виска, были выбриты волосы и красовался восьмисантиметровый разрез в форме полумесяца, скрепленный черными скобками. Выглядел он донельзя жутким.

В черепе осталось заметное углубление. В голове мелькнула непрошеная мысль: наверное, в дождь там будет скапливаться вода. Я старалась не падать духом, но эмоции не поддавались контролю, разрывая душу в клочья. Стоило остаться одной, как я тут же тянулась за зеркалом и начинала разглядывать уродца в отражении. Не хватало разве что клина в шее – и доктор Франкенштейн с гордостью объявил бы меня своим творением.