Читать книгу "Когда ты исчез"

– Это было непросто: и с юридической точки зрения, и с моральной, – продолжила Кэтрин. – Приходилось делать вид, что ты мертв, – и перед детьми, и перед законом. Доказывать, что тебя искали всеми средствами, но не нашли. Впрочем, это было легче всего, потому что и Роджер, и все остальные наши друзья рассказали в суде, как я буквально выворачивалась наизнанку, пытаясь тебя разыскать. В общем, после суда ты умер не только для меня, но и для всей страны.

– И что это тебе дало? К чему было тратить столько сил? Не вижу смысла.

– Мне без разницы, видишь ты смысл или нет. Я сделала это затем, чтобы если вдруг ты вздумал воскреснуть – как в итоге и вышло, – то был бы связан по рукам и ногам. Кроме того, благодаря страховке Эмили и Робби сумели поступить в колледж, так что от признания твоей смерти мы только выиграли.

Кэтрин опять удалось выбить почву у него из-под ног. Саймон в который раз убедился, что недооценивал ее характер.

– У меня были похороны? – в надежде спросил он.

– Только ради детей. Требовалось поставить точку, потому что твоя пропажа висела над ними тенью. А так они смогли двигаться дальше. Во всяком случае, с годами они говорили о тебе все реже.

Насчет последнего Кэтрин врала, но Саймону лучше не знать правды. Кэтрин научилась прикусывать язык, когда дети упоминали отца – тем более если они говорили о нем с тоской.

Саймон тоже понял, что она лжет – особенно в свете того, что Джеймс написал на своем сайте.

– Не могла бы ты подробнее рассказать о моих похоронах? – попросил он, уязвленный ее ледяным торжеством.

– А что рассказывать? На городском кладбище теперь есть пустая могила и надгробие. Саму процедуру я не помню – разве что после нее стало намного легче.

И снова она кривила душой. Саймон раскусил ее обман.

– Не помнишь, как хоронила мужа? Что-то не верится…

– Думаешь, мне есть дело до того, во что ты веришь, а во что нет?

Кэтрин рассмеялась – как смеются люди, когда говорят о чем-то несмешном.

– Раз тебе было без разницы, зачем ставить надгробие?

– Я же сказала: ради детей!

– Ты сказала, они обо мне не вспоминали. На кой тогда им сдалась моя могила?

Кэтрин отвернулась, ничего не ответив. Каждый месяц кто-то из детей относил цветы на церковное кладбище и ставил их в вазу, которую Эмили слепила на уроке гончарного мастерства, когда ей было восемь. На Рождество они совершали туда паломничество все вместе – даже Кэтрин, чтобы соблюсти приличия. Только тогда она позволяла себе вспомнить про мужа.

Саймон воззвал к ее совести:

– Кэтрин, обещаю, после сегодняшнего дня ты обо мне не услышишь. Поэтому прошу, давай будем друг с другом честными.

– Что ты знаешь про честность? – невыразительно спросила она.

– Я понял, что без нее люди не могут жить спокойно. Мы еще тогда должны были многое сказать друг другу. Теперь я приехал, чтобы все объяснить, хоть тебе и не нравится то, что ты слышишь.

«Ты прав», – подумала Кэтрин. Он успел нанести ей немало ударов, но она подозревала, что все это – лишь верхушка айсберга.

Кэтрин резко вздохнула.

– Дети попросили меня устроить символические похороны, потому что хотели с тобой попрощаться, а хоронить было нечего. Ты это надеялся услышать? Пришли все, кто тебя знал. Я заказала гроб из клена – твоего любимого дерева, – и люди клали в него всякие сувениры. Пивную кружку из бара, например, или футбольный кубок… После службы мы устроили в доме поминки.

Саймон внимательно слушал и улыбался, тронутый тем, сколько сил она положила на церемонию, хотя знала правду.

– И сделала я это не ради тебя, – резко добавила Кэтрин. – Меня тошнило всякий раз, когда приходилось изображать из себя скорбящую вдову. Ты сделал меня соучастницей, и за это я ненавидела тебя вдвойне. И до сих пор ненавижу. Будь моя воля, сожгла бы все, к чему ты когда-либо прикасался.

Саймон опустил голову, как побитый пес.

Глава 14

САЙМОН

Лос-Теларос, Мексика, двадцать лет назад

13 мая

Где бы я ни находился, меня повсюду подстерегала смерть.

Для борделя вопли были делом обычным – мужчины частенько орали в экстазе. Но в тот день кричала женщина, причем не от удовольствия, а от боли.

Более того, крики неслись из комнаты Лючианы.

Я отбросил в сторону ведро с краской, взлетел по лестнице и забарабанил в ее дверь.

– Эй, что происходит? – крикнул я. – Лючиана!

Внутри отозвался мужчина; он что-то неразборчиво буркнул поверх сдавленных женских стонов. Я схватился за ручку, но та не подалась. Я в панике поднял ногу и принялся пинать по двери. Изнутри тем временем слышались удары.

Наконец дверь сорвалась с петель, и я влетел внутрь, однако не успел ничего разглядеть – что-то тяжелое огрело меня по голове. Я мешком упал на пол. Растерянно моргнул и хотел было встать, когда прилетел второй удар.

Двигаясь на инстинктах, я схватил нападавшего за голую лодыжку и дернул. Тот упал, как поваленное дерево, но тут же навалился на меня сверху и обрушил мне на голову шквал ударов.

Извернувшись, я пнул противника по гениталиям; тот выдержал и кулаком сломал мне нос.

Ошалев от боли, я неуклюже стукнул его пару раз по уху, лишь сильнее разозлив.

Дебошира удалось разглядеть только сейчас: он был под два метра ростом, весил не меньше сотни кило и состоял из одних мышц. Голый и волосатый: то ли человек, то ли обезьяна… От такого всего можно ждать.

Он поднял кусок дверной рамы над головой, сплюнул и хохотнул. Наверное, эти черные расширенные зрачки и слюнявый рот должны были стать последним, что я увидел бы в этой жизни. Я уже смирился с неизбежным, как вдруг о макушку противника разбилась взявшаяся из ниоткуда настольная лампа. Громила упал на колени, изумленно вытаращив глаза. Его снова саданули лампой по черепу – для верности несколько раз. И он, корчась в конвульсиях, рухнул мордой вниз на мокрый ковер.

Я наконец заметил Лючиану. Ее лицо – все в красных пятнах – спряталось за спутанными волосами. Белье было изодрано в клочья; лампа дрожала в трясущихся руках.

Я подполз к поверженному титану и перевернул его на спину, чтобы унять судороги.

Первые слова, которые Лючиана произнесла в мой адрес, были лишены всяческих эмоций:

– Не трогай его.

– Надо вызвать «скорую».

– Не надо. Он хотел засовывать в меня всякие предметы. Я отказала. А он заявил, что его дочка всегда соглашается – закусывает губы и терпит. Пусть эта тварь сдохнет. Заслужил.

Возразить было нечего. Я промолчал, сосредоточенно глядя, как груда мяса давится собственным языком. Во рту у него забулькали розовые пузыри. Судороги понемногу стихали. Мы наблюдали за агонией вместе. Наконец мозг устал бороться, и душа отлетела, откуда пришла – прямиком в лапы к дьяволу.

Хромая, я спустился и сообщил мадам Лоле о драке в комнате Лючианы, и та с хирургической точностью принялась уничтожать все следы пребывания буйного клиента. Похоже, прибираться подобным образом ей было не впервой.

В режиме автопилота мадам Лола раздала приказы стайке перепуганных девчонок, столпившихся возле двери, и те искрами фейерверка сыпанули в разные стороны.

– Мигель, в грузовике хватит бензина, чтобы добраться до лощины?

– Хватит.

– Bueno[30]30
  Хорошо (исп.).


[Закрыть]. Оттащи его вниз. А вы, остальные, – живо занялись гостями!

Потом мадам Лола посмотрела на Лючиану.

– Кто его так? – спросила она.

Я взял вину на себя, и мадам Лола одобрительно кивнула.

– Хорошо. Теперь избавьтесь от тела.

Прошел час, как мы выехали. Лючиана большую часть дороги молчала, изредка нарушая тишину указаниями и глядя из окна на проплывавшие мимо поля. Мне ужасно хотелось завести разговор, но обстоятельства к тому не располагали – в конце концов, у нас в кузове валялся замотанный в полиэтилен покойник.

Я ехал по проселочным дорогам, подальше от автострад, поражаясь тому, сколько в Лючиане скопилось ярости, чтобы безжалостно забить человека до смерти и смотреть на его агонию. Впрочем, я прекрасно ее понимал. Когда-то со мной творилось то же самое.

– Вон туда, – ткнула Лючиана обломанным ногтем.

Я остановил грузовик на обочине между рядами выжженной кукурузы и достал две лопаты. Земля была сухой и твердой; мы провозились целую вечность, прежде чем выкопали достаточно глубокую яму, чтобы после весенних паводков труп не поплыл по долине полиэтиленовым плотом.

Я из последних сил дернул неподатливое тело за лодыжки и вытащил его из кузова, кое-как доволок по ухабам и спихнул в яму.

Лючиана встала на колени и зачем-то размотала у него на голове пакет. Потом вынула из-за пояса джинсов маленький серебристый пистолет. Я ошалело застыл. Она дважды пальнула покойнику в голову: сперва в левый глаз, потом в правый.

Я отшатнулся, в ушах зазвенело.

– Это визитная карточка здешних банд, – пояснила она. – Пуля в каждом глазу означает, что он видел такое, чего не должен был, – и его наказали. Если тело найдут, полицейские решат, что его прикончили свои же.

Я взволнованно закивал. Лючиана прикрыла лицо пакетом, мы забросали труп землей и кинули лопаты обратно в кузов. Я обернулся. Лючиана почему-то стояла совсем рядом. Она навалилась на меня, придавив ноющие плечи к дверце грузовика, и поцеловала с невиданным прежде жаром. Боль от сломанного носа эхом прострелила все тело, но оно того стоило.

Потом она расстегнула мне пряжку ремня, я стянул с нее футболку. Оба поморщились, задевая ушибы и порезы на опухшей коже в синих, желтых и багровых разводах.

Когда все закончилось, мы так же молча, как приехали, сели в грузовик и отправились обратно в бордель.

23 июля

Каждую ночь Лючиана пробиралась ко мне в постель, и мы неслышно занимались любовью. Медленно и чувственно, в отличие от самого первого раза с горьким привкусом смерти и похоти на языке. Насытившись, она одевалась и, словно ничего и не было, ускользала за дверь.

Мы с Лючианой никогда не обсуждали тот день, когда она убила человека. Мы с ней вообще не разговаривали. Я гадал, почему она приходит: из благодарности или пытаясь меня контролировать. Ее профессия заключалась в том, чтобы отдаваться мужчинам за деньги, поэтому она сама решала, где и когда мы займемся любовью. Не было никаких сомнений, кто в наших отношениях главный.

Впрочем, ее мотивы меня заботили мало. Если я мог дышать с ней одним воздухом и чувствовать рукой ее кожу только во время секса – значит, так тому и быть. Дни складывались в недели, те – в месяцы, и с каждым разом Лючиана проводила в моей комнате все больше времени.

Я всегда боялся, что любимый мною человек найдет свою любовь с кем-то другим. Но поскольку Лючиана зарабатывала себе на жизнь сексом, изменой я это не считал. Это всего-навсего работа. Я ни секунды не сомневался, что бесплатно она приходит только ко мне. Так у нас сложились идеальные отношения – самые моногамные, что были в моей жизни.

14 ноября

Услышав, как двигается дверная ручка, я повернулся к двери лицом и с улыбкой откинул простыню. Однако Лючиана не спешила ко мне присоединяться, села в кресло у окна напротив кровати, закурила и принялась выпускать колечки сизого дыма.

На шестой месяц нашей тайной связи она наконец преодолела свои страхи.

– Меня зовут Лючиана Фиорентино Марканьо. Я родилась и выросла в Италии.

Я подвинулся к изголовью, внимательно слушая.

– Приехала в Мексику вместе с матерью, после того как отец пытался нас убить. Он был богатым человеком, но очень злым и всячески над ней издевался, считая, что она крутит романы с каждым встречным. На самом деле мама на него чуть ли не молилась, а он в своей паранойе и глупости этого не замечал. Матери не хватало сил от него уйти. Она старалась всячески угодить ему, завоевать доверие… Но когда каждый день слышишь в свой адрес обвинения, рано или поздно ломаешься. Фактически он сам толкнул ее в объятья своего партнера по бизнесу. В конце концов отец обнаружил измену и велел убить ее любовника, перед этим кастрировав. Мать обо всем узнала, найдя на туалетном столике в подарочной коробке его гениталии.

Я закурил сигарету и глубоко затянулся. Рассказ Лючианы меня завораживал.

– Когда мы с моей сестрой Катериной подросли, отец решил, что мы тоже, как и мать, обязательно станем шлюхами, – продолжала Лючиана. – Он следил за каждым нашим шагом. Нанял охрану. Нас возили в школу и обратно, чтобы мы ни в коем случае не общались с мальчиками. Катерина все равно сблизилась с сыном нашего садовника – он, пожалуй, был единственным ее другом, если не считать меня. Отец увидел однажды, как они разговаривают, и избил бедного парня так, что тот остался инвалидом. Катерина была в ужасе, причем во всем винила себя. Она решила, что у нее нет будущего – что дальше будет только хуже. Так жить ей не хотелось. Она дождалась дня рождения отца, ушла на виноградники и там перерезала себе вены. Тело нашла я.

Лючиана замолчала и уставилась под ноги.

– Разумеется, мы с матерью были вне себя от горя. Но у нее в голове словно вдруг щелкнуло. Потеряв одну дочь, она решила спасти хотя бы вторую. Поэтому мы взяли паспорта, немного денег у нашей экономки и сбежали.

Лючиана закрыла глаза.

– Человек, которого я убила, который напал на меня… он не первый, кто погиб от моих рук. Мы с матерью сперва уехали в Лондон, к ее двоюродной сестре. Жизнь понемногу наладилась. Мы жили, разумеется, совсем не так, как в Италии, в золотой клетке. Можно сказать, в нищете, зато были свободны. Однако нас выследили люди моего отца. К нам вломился мужчина; он застрелил сестру моей матери и ее сына. Хотел убить и маму – но не заметил, что я тоже дома, на кухне. Я воткнула ему в шею нож. Правда, он успел выстрелить маме в ногу. Я перевязала ее, и мы опять убежали. В конце концов добрались до Мексики, где отец не подумал бы нас искать. Начали работать. Продавали себя, чтобы выжить, и со временем это стало обычным делом.

– Тот мужчина, которого мы похоронили… – перебил я. – Его тоже прислал твой отец?

– Нет, он просто обычная тварь. Не заметил, что я еще хуже… В общем, я убивала уже дважды. И знаю, что ты убивал тоже.

Лючиана выразительно замолчала. Я окаменел.

– Я видела, как ты смотрел на меня в тот день. Большинство мужчин удрали бы без оглядки, а ты даже не дернулся. И влюбился ты в меня, потому что решил, что нашел родственную душу. Тогда я поняла: ты совершил нечто ужасное. Вынужденно, ради спасения. А самое страшное, что можно совершить, – это отнять человеческую жизнь. Поэтому ты меня понимаешь.

Я подумал, не рассказать ли ей о своем прошлом, но нынче был вечер ее откровений. Не моих.

– Что случилось с твоей матерью? – спросил я. – Она еще в Мексике?

– Да, – Лючиана улыбнулась. – Внизу. Ее зовут Лола Марканьо.

– Мадам Лола – твоя мать? – изумленно спросил я.

Она кивнула.

– Знаю, о чем ты думаешь. Как она допускает, чтобы ее дочь работала шлюхой? Ну, выбирать ей не приходится. Когда мы собрали средства, чтобы выкупить бордель у прежней мадам, мама уговаривала меня бросить ремесло и заняться вместо этого счетами. Но я не захотела. Да, я помогаю ей вести бухгалтерию – и сама по-прежнему беру клиентов. Может, назло отцу, а может, просто мне нравится, что я могу выбирать себе путь, потому что прежде все решали за меня. Не знаю… Так или иначе, я выбрала себе такую жизнь и такую профессию.

Лючиана затушила сигарету в пепельнице и уставилась на крыши тускло освещенного городка.

– Зачем ты рассказываешь мне это, причем именно сейчас? – спросил я.

– Наша экономка знает, где мы находимся. Сегодня я получила от нее письмо. Отец умер. Можно вернуться в Италию. Поедешь со мной?

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать лет назад

22 октября

Почерк, которым на конверте было написано «Николсон», выдал автора письма прежде, чем я вскрыла его.

Интересно, с чего бы мачехе Саймона нарушать пятилетнее молчание?

Внутри лежала белая карточка с фотографией Артура и записка: «Буду весьма признательна, если вы найдете возможность прийти».

Я выглянула в сад. Наши с Артуром дорожки разбежались после того дня, когда я вломилась к нему в дом, требуя рассказать о Кеннете Джаггере. Я уже давно не вспоминала о свекре.

И вот у меня в руках было приглашение на его похороны.

25 октября

– Мне кажется, он умер оттого, что сердце его оказалось разбито, – тихонько призналась Ширли после кремации. – Пожалуйста, пойми меня правильно, я ни в чем тебя не виню. Но с твоего последнего визита он сильно сдал.

Дети, недовольные тем, что их притащили на церемонию прощания с дедушкой, которого они толком не помнили, сидели в углу гостиной, сгрудившись над мобильным телефоном с какой-то игрой.

Ширли отвела меня на кухню, подальше от чужих ушей.

– Он ведь жив, да? – спросила она, глядя мне в глаза. – Я про Саймона… Он жив?

Я замешкалась, не желая открывать ящик Пандоры, на котором и так еле держалась крышка. Втайне хотелось поделиться хоть с кем-нибудь.

Ширли разлила вино по бокалам.

– Через несколько дней после той вашей встречи с Артуром… – продолжила она. – Он сказал, что ты приходила спросить про Кеннета. Заодно объяснил, кто он, собственно, такой. Что он – отец Саймона. Я такого даже представить не могла… Ясно, почему Артур скрывал это – ведь он любил Саймона как родного сына. Когда пришлось опять ворошить прошлое, это его подкосило.

– Извини, но спросить было больше некого, – отозвалась я, гадая теперь, правильно ли тогда поступила.

– Артур понял, что ты приходила не просто так, поэтому попросил Роджера разыскать Кеннета. Наплел тому, что это его старый школьный приятель… Короче говоря, Роджер вывел Артура на тюрьму, и там сообщили то же, что и тебе, – что Саймон вскоре после исчезновения навещал заключенного.

– Дети не в курсе, – предупредила я. – Им этого знать не следует.

– И правильно, – твердо сказала Ширли. – Будет только хуже. Я видела, что случилось с Артуром. Он не мог понять, почему его все бросили: и Дорин, и единственный сын… Я старалась помочь, но так и не смогла убедить, что он ни в чем не виноват. Артур постепенно скатывался в депрессию. В глубине души он знал, что Саймон никогда не вернется, и в итоге его сердце не выдержало. Он просто сдался.

Что бы я ни думала про Артура, он всегда хотел для сына только лучшего – правда, одного желания оказалось мало…

– Ты так и не выяснила, почему он ушел?

– Нет, Ширли, даже не представляю.

– Кстати, давно надо было извиниться… Прости, – добавила Ширли, беря меня за руку. – Прости от имени нас обоих, что не оказали тебе должной поддержки. Прости за обвинения в твой адрес. Мы ужасно с тобой обошлись. Я, как и Артур, буду жалеть об этом до последнего вздоха.

– Спасибо, – ответила я.

Я знала, что она говорит искренне. Теперь, после осознания, что они с Артуром тоже пострадали по вине Саймона, горечь между нами понемногу рассеялась. Я ни в коем случае не позволю, чтобы он еще кому-то сломал жизнь.

Ширли искренне улыбнулась, взяла свой бокал и направилась в гостиную.

– У тебя есть какие-то планы на субботу? – спросила я.

Она молча покачала головой.

– Тогда приходи к нам к шести, – предложила я. – Поужинаем. Познакомишься с внуками как следует.

Она охотно кивнула.

Так началась новая глава в наших с ней отношениях.

Нортхэмптон, наши дни

17:50

Кэтрин не удалось скрыть ухмылку даже за нарочитым приступом кашля.

– Прости, – сказала она, прикрыв рот рукой.

Саймон испуганно на нее уставился. Что тут смешного?

– Не хочу показаться грубой. Правда не хочу. Но как еще реагировать, когда ты рассказываешь, что влюбился в проститутку?

Она вынула из кармана салфетку и промокнула глаза, посмеиваясь над происходящим. Кто бы мог подумать? Кэтрин в жизни не поверила бы, что ее пропавший муж вдруг возьмет и объявится, дабы поведать, чем занимался последние двадцать пять лет, колеся по всему свету. Как он расскажет, что прикончил ее лучшую подругу, а потом по уши втрескался в шлюху, которая безо всяких зазрений совести валила людей налево и направо.

Смех наконец унялся, и Кэтрин задумалась, сумеет ли хоть когда-нибудь уложить в голове все, что услышала сегодня о жизни Саймона. Стоило осмыслить одно откровение, как тот шарахал ее новым, похлеще предыдущего.

Надо собраться с мыслями и хоть немного побыть одной.

Ничего не сказав, Кэтрин вышла из дома в сад. Там, не зная, чем себя занять, принялась снимать с веревки белье, выполняя заодно дыхательные упражнения, которым научилась на пилатесе.

Саймон, оставшись в доме, думал про отца. Образ Артура в его сознании давно сплелся с дурными воспоминаниями о Дорин и затерялся в ее тени. Он так и не сумел оценить по достоинству человека, который любил его, словно родного.

Оба его родителя сошли в могилу, не зная, во что превратился их сын. Знал только Кеннет – хотя он того не заслуживал.

– Прости меня, папа, – шепнул Саймон, вытирая пальцами уголки глаз.

18:00

– Может, это тебя несколько утешит: влюбляться я не планировал, – прозвучал за спиной голос.

Кэтрин вздрогнула.

Она стояла на кухне, сжимая в руках красное полотенце – совсем как матадор на арене. Чем больше Кэтрин гадала, отчего какая-то шлюха оказалась лучше нее, тем сильнее злилась. Резко спросила:

– Сколько она с тебя брала? Пятьдесят фунтов? Сто? Или, как постоянному клиенту, делала скидку?

Саймон не ответил: понятно, что, раз она опустилась до мелочных оскорблений, в ней говорит злость. Может, объяснить снова – или она все равно услышит только то, что хочет?

– Впрочем, вижу, что вы друг друга стоили, – продолжила Кэтрин. – В том смысле, что оба способны убить человека. Что ж, этого вы хотя бы похоронили, а не бросили гнить посреди улицы, как в свое время Полу… И вообще, зачем ты здесь, Саймон? Твоя шлюха взялась за старое и выставила тебя вон?

– Нет, Кэтрин, – тот устало вздохнул. – Я обещал Лючиане, что разберусь со всем, пока еще не поздно.

– С чем разберешься? С тем, что мне сделал? Не в этой жизни! И сочувствие твоей шлюхи мне не нужно.

Саймон разглядывал стену рядом с кладовой, увешанную картинами в резных рамах, которые она привезла с Бали. Среди картин были детские фотографии. Снимки, запечатлевшие два десятилетия жизни без него. Интересно, что происходило в те годы…

– Это Робби? – спросил он, указав на мальчика возле синего «Форда Фиесты».

Кэтрин кивнула.

– Похож на Луку.

– Какого Луку?

– Моего сына, – отозвался Саймон. – А еще у меня есть дочь.

У Кэтрин отвисла челюсть. Однако выдать очередную гневную отповедь она не успела – в коридоре хлопнула дверь. Время словно застыло.

В кухню влетела Эмили.

– Мама, привет, я кошелек забыла… – она осеклась, увидев, что в доме гости. – Ой, простите!

Эмили не заметила, как мать в панике вытаращила глаза, и они с визитером испуганно уставились друг на друга, будто пойманные врасплох заговорщики.

«Мама», – мысленно повторил Саймон. Он узнал в гостье девушку, которая утром выходила из дома. Значит, она его дочь. В последний раз он видел ее совсем малюткой. Сколько же он упустил? И ради чего?

Кэтрин опешила, не сумев выдавить ни слова, чтобы объяснить дочери появление незнакомца.

Тот сам подал голос, и она буквально окаменела.

– Привет, – сказал Саймон. – Я Даррен.

Он вежливо улыбнулся и протянул Эмили руку. Имя само пришло на ум. Старые привычки неискоренимы.

– Привет, – ответила девушка, так и не поняв, что за щеголеватый джентльмен с теплыми ладонями заглянул к матери в гости.

– Я бывший одноклассник вашей мамы.

– Правда? – пылко спросила Эмили. – Что ж, рада знакомству!

– Аналогично. Я сто лет не видел Кэтрин. Был в этих местах проездом и вот решил заглянуть.

Надо признать, врал он умело. Впрочем, у него огромный опыт.

Во время разговора отца с дочерью Кэтрин казалось, будто на нее несется каток, который вот-вот размажет ее по асфальту.

– А я Эмили, – представилась девушка. – А какой мама была в школе? Готова поспорить, что настоящей паинькой.

Саймон рассмеялся.

– Да, можно и так сказать. Она была умницей; все знали, что ее непременно ждет успех.

– Она уже рассказывала вам про свои магазины? – гордо спросила Эмили. – У нее их теперь восемь… Один – даже на Кингс-роуд[31]31
  Кингс-роуд – одна из самых дорогих и модных улиц Лондона.


[Закрыть] в Лондоне.

Саймон улыбнулся.

– Она молодец.

– Кстати, мама, ты мой кошелек не видела? Я его где-то оставила.

– Я… не знаю, – пролепетала Кэтрин.

– Пойду гляну. – И Эмили вышла в гостиную.

Пользуясь случаем, ее родители переглянулись: Саймон – радуясь встрече с дочерью, Кэтрин – испытывая благодарность за то, что он не стал раскрывать свое инкогнито.

Они стояли в полной тишине, пока Эмили не вернулась с кошельком.

– Нашла… Мама, ты придешь сегодня на ужин? Оливия соскучилась по бабушке.

Кэтрин заметила, как при слове «бабушка» Саймон прищурился. Накатила злость: теперь он знает о ее семье больше положенного.

– Давай завтра? – срывающимся голосом попросила она.

Пусть дочь уходит поскорей!

– Да, конечно, – отозвалась Эмили и зашагала к выходу.

Но в дверях вдруг замешкалась.

– Даррен, раз вы учились вместе с мамой, то, наверное, знали и моего отца, Саймона?

Тот впился ногтями в мякоть ладони.

– Знал, но, боюсь, не очень хорошо.

– О… – разочарованно протянула Эмили. – Что ж, была рада встрече. Давай, мама, до завтра.

Дверь закрылась. Повисло неловкое молчание.

– Она похожа на тебя, – наконец заговорил Саймон, но Кэтрин было не до того.

– Лучше молчи, – перебила она. – Не начинай, не надо!