Текст книги "Красная королева"

8
Звонок первый

Сначала она звонит Ментору.

– Ты совсем спятила? Я же сказал тебе выключить телефон.

– Мне нужен один номер.

– У тебя больше нет прикрытия, Антония. Полиция уже знает, где ты. Лучше уходи оттуда как можно скорее.

– Но сначала дай мне номер.

– Чей номер?

Антония говорит чей.

– Ты с ума сошла? Нет, это исключено.

– Ладно. Тогда я остаюсь спокойно сидеть в этом баре.

– Антония…

– Кажется, на улице уже гудят сирены.

– Ты невыносима.

9
Звонок второй

Затем она звонит по номеру, который продиктовал ей Ментор, прежде чем повесить трубку. К телефону подходят после третьего гудка.

– Я все знаю.

Да, это классический метод. Но безотказный.

10
Шантаж

Парк Ретиро, вход со стороны улицы О’Доннель. Напротив Арабского дома.

Это адрес, который она дала.

Антония ждет, скрестив руки на груди и подогнув ногу. Спиной она привалилась к плакату, информирующему о том, что парк закрывается в полночь. Правда, уже восемнадцать минут первого, а люди все еще выходят. На время книжной ярмарки время работы парка увеличивается. Некоторые книготорговцы не покидают свои стенды до поздней ночи.

Антония смотрит на часы каждые тридцать секунд. Карле Ортис остается лишь шесть с половиной часов.

Триста девяноста минут.

Двадцать три тысячи четыреста секунд.

Подъезжает машина. Большая. Черная.

Антония выпрямляется, опускает поджатую ногу на землю и подходит к машине.

Открывает заднюю дверь и садится.

На передних креслах – двое людей, смотрящих в лобовое стекло. Еще одна фигура притаилась на заднем сиденье в углу.

Двигатель заглушен, фары машины выключены. Единственный источник освещения – уличные фонари, лучи которых с трудом просачиваются сквозь тонированные стекла.

Некоторые разговоры лучше вести в темноте.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что ваши действия – это шантаж, – говорит фигура в углу. Ее голос практически срывается на шепот.

– Да, разумеется.

– Что вам надо? Денег?

Антония качает головой и объясняет, что ей надо.

– Это все?

– Да, это все.

– В вашем распоряжении необычайно важный секрет, сеньора Скотт. Многие пошли бы на преступление ради того, чтобы его заполучить.

– Мне это безразлично.

Фигура наклоняется вперед, и Антония наконец видит ее лицо. Даже в размытом свете фонарей заметно, что Лаура Труэба постарела лет на десять за каких-то пару дней.

– Как вы узнали?

Антония думает о Кирке Дугласе.

– Я видела фотографию в вашем кабинете, – отвечает она. – У умершего мальчика была ямочка на подбородке. А ни у вас, ни у вашего мужа ее нет. Ямочка передается по наследству от родителей. Конечно, теоретически возможно, что этот ген передался мальчику от какого-то другого родственника, но вероятность этого – один к пяти тысячам.

– Я этого не знала, – отвечает Лаура Труэба.

Конечно, не знала.

– И к тому же мне показалось странным то, как вы держались с нами в тот раз. Вы явно чувствовали свою вину. Но вы не были похожи на мать, обрекшую на смерть собственного сына. Я спрашиваю себя, как бы все обернулось, если бы этим мальчиком и правда был Альваро.

– Я тоже себя об этом спрашиваю, поверьте. И мне хотелось бы думать, что я знаю ответ на этот вопрос; мне хотелось бы сейчас сказать вам, что я поступила бы по-другому. Но на самом деле я не знаю.

Антония понимает. Человеческая душа состоит из нескольких вложенных друг в друга отсеков – словно матрешка. Ты их открываешь один за другим, и в конце концов добираешься до самого маленького. И эта последняя крошечная матрешка отнюдь не похожа на самую первую – большую. Ее лицо подчас излучает мелочность и жесткость.

– Это не единственная ваша ложь. Вы лгали нам с самого начала. Эсекиэль похитил его не в школе, не так ли? Иначе он не смог бы перепутать мальчика.

– Это так, – признается Лаура Труэба. – Он похитил его рядом с домом, в котором мы живем бóльшую часть времени. Рядом с нашим коттеджем в Пуэрта-дель-Иерро. Поэтому он и перепутал.

– Кем был этот мальчик?

– Сыном моей экономки, – отвечает она, и в ее голосе отчетливо звучит стыд. – Он того же возраста, что и Альваро, такого же роста. Они всегда жили с нами под одной крышей. Они даже ездят вместе с нами летом в Сантандер. Его мать занимается всеми моими домами.

– Поэтому у вас была фотография ее сына на пляже.

– Это единственная его фотография, которая у меня есть.

– Как его звали?

– Хайме. Хайме Видаль. Он был славным парнем. Они с Альваро были друзьями. Он ходил в хорошую школу: я его туда устроила. Конечно, не в ту же самую, что Альваро… Это было бы неправильно… Но в хорошую школу.

– В частную.

– Да.

– Поэтому он был в форме, когда Эсекиэль его похитил.

Антония тут же мысленно рисует сцену. Хайме – в костюме и в галстуке – стоит спиной. Все происходит в районе без частной охраны. Фахардо просто ждет в машине рядом с коттеджем, до тех пор пока мальчик, которого он принимает за Альваро, не начинает открывать дверь дома собственными ключами.

– Нам известно, что он вышел из школьного автобуса. От остановки до дома примерно шестьсот метров, но домой он так и не пришел. Его мать заволновалась. А затем позвонил… этот человек. И сказал мне, что похитил Альваро.

– И вы не стали его разуверять.

– Мне было страшно! – чуть не плача, вскрикивает Труэба. – А если бы он вернулся за Альваро? Я должна была защитить сына!

– Что потребовал Эсекиэль?

Лаура Труэба вновь откидывается на спинку сиденья.

– Это уже неважно. Нечто, что я не могла выполнить.

– Тем более ради сына прислуги.

Труэба чуть-чуть приоткрывает окно. Проникающий сквозь узкую щель воздух почти не разбавляет духоту салона.

– Все упреки, которые вы можете мне высказать, сеньора Скотт, я уже высказала себе сама.

– Возможно, – после секундного размышления отвечает Антония. – А что вы сказали его матери?

– Правду. Одну из версий правды. Что кто-то похитил Хайме, перепутав его с Альваро. И что мы сделаем все, что в наших силах, чтобы его вернуть.

– А затем ей передали труп.

Лаура Труэба молчит. Антония знает, что эта женщина никогда не столкнется с правосудием, что ей никогда не придется унижаться, оправдывая свои поступки перед судьей или присяжными. Она не понесет никакого наказания. Однако, судя по всему, она сама решила себя обвинить и покарать.

Разумеется, облегчения от этого не больше, чем от тоненькой струйки свежего воздуха, проникающей в салон машины.

Но это лучше, чем ничего.

– Мы закончили? – спрашивает Труэба.

– Почти: вы пока не дали мне то, о чем я вас прошу.

– Алехандро.

Один из сидящих впереди мужчин поворачивается и передает своей начальнице черный мешок. Труэба, в свою очередь, передает его Антонии. Мешок тяжелый, и сквозь ткань прощупывается лежащий внутри металл.

Антония достает пистолет. Даже в полумраке металл зловеще поблескивает.

– Вы умеете им пользоваться? – спрашивает мужчина Антонию.

– Нет.

Мужчина поворачивается с непроницаемым выражением лица, берет оружие из рук Антонии и объясняет.

– Это «Глок» четвертого поколения. В обойме семнадцать патронов. Предохранителя нет, так что просто так на курок нажимать не стоит.

Антония забирает оружие и кладет его в сумку. Затем открывает дверь машины и приподнимается с места.

– То, что я сказала тогда вашему коллеге, распространяется и на вас, сеньора Скотт, – говорит Труэба. – Если вы прострелите голову этому сукиному сыну…

Но Антония не дослушивает ее и выходит из машины.

Рамон

По вечерам старость становится невыносимой.

Существует распространенное заблуждение, дескать, старики отличаются от молодых глубокой мудростью и спокойствием духа. Якобы, когда человек достигает преклонного возраста, его тело освобождается от насущных потребностей, от чувственных влечений, от ненасытности желаний и горячности нрава. Старики терпеливы, старики предпочитают мир войне, старики умеют слушать, а сами говорят исключительно с высоты мраморного пьедестала, на который их водрузили время и терпение, и на котором их слова навеки застывают бронзовыми буквами – как ориентир для последующих поколений.

Все это полная чушь, думает Рамон Ортис.

Старики несговорчивы, старики полны предрассудков: для них существует лишь привычные им устои.

Старики развязывают войны: из-за гордости, денег или чувства патриотизма. Или из-за всего перечисленного одновременно.

У стариков те же самые потребности, что и у жаждущих жизни подростков. Если бы тело им позволяло, они бы пили до потери сознания, наедались бы до отвала и трахались бы до посинения (ежегодно продаваемые два миллиарда упаковок виагры служат ярким тому подтверждением).

Но тело не позволяет.

Все, что осталось от Рамона Ортиса, – это немощный мешок с костями, некогда бывший крепкой, энергичной машиной. Он спит лишь два-три часа в сутки неглубоким прерывистым сном, затем просыпается – с болью по всему телу, с пересушенным горлом и с мокрым от ночного недержания бельем. Он постоянно ходит к врачу, каждый раз с новыми оханьями, и каждый раз ему выписывают все новые лекарства. Он ежедневно с печалью вспоминает умерших супруг: одна ушла из жизни в самом расцвете сил, а другая – меньше года назад. Ест он мало, поскольку физически не может потреблять большое количество пищи, хотя аппетит и не ослаб. Этот его иллюзорный аппетит сродни фантомной боли солдата, который пытается схватиться во сне за больную ногу и натыкается на пустоту.

По вечерам, когда усталость ложится на плечи ледяным покрывалом, когда от жжения слезятся глаза, когда ноги больше не выносят тяжесть тела, старость хуже смерти.

Среди знакомых Рамона есть старики. Некоторые смеются над собственными недугами и хотят лишь еще раз перекинуться в картишки, выпить еще один бокал вина, еще раз полюбоваться закатом. Некоторые без конца жалуются на свою участь, некоторые хранят все в себе. И почти все каждое утро смотрят в зеркало и не узнают себя в отражении; разглядывая чужое старческое лицо, они спрашивают себя, кто же украл их апрель[59]59
  Цитата из песни Хоакина Сабины «¿Quién me ha robado el mes de abril?»


[Закрыть] и недоумевают, как же так получилось.

Все без исключения старики, которых он знает, в душе как испуганные дети, дрожащие перед серым волком, что беспощадно пожирает их дни, отгрызая с каждым разом все больше и больше.

Все без исключения старики, которых он знает, отдали бы что угодно в обмен на волшебную лампу Аладдина. И даже трех желаний не нужно, достаточно и одного. Вернуться в свои двадцать лет вместе с накопленным багажом знаний и опыта. Вернуться назад, чтобы иметь возможность прожить жизнь заново, не совершая на этот раз ошибок. Они бы легко распрощались со всем, что имеют; со всеми, кого знают. С домом, с доходом, с семьей, с друзьями. С детьми. Без малейшего колебания. Когда в душе у них сгущается ночь, взгляд их начинает блуждать по темным углам в поисках дьявола-искусителя, продающего эликсир вечной молодости. Но находит во мраке лишь пустоту – точно такую же, как в песочных часах их жизни.

Все они отдали бы за молодость что угодно.

Все, кроме меня.

Рамон Ортис – человек особенный. Когда смотришь на жизнь людей, достигших запредельных высот, понимаешь, что к успеху их привело сочетание таланта, ума, трудолюбия и удачи. Что же касается успеха Рамона Ортиса, то тут сыграл роль еще один фактор. А именно, непоколебимая воля. Всю жизнь он посвятил работе, всю жизнь он упорно выстраивал, камешек за камешком, крупинка за крупинкой, свою Великую пирамиду.

Если ты положишь перед таким человеком пистолет и скажешь: либо пусти себе пулю в лоб, либо я убью твою дочь – выстрел раздастся раньше, чем ты успеешь закончить фразу.

Но если ты скажешь такому человеку, как Рамон Ортис, чтобы он уничтожил труд всей своей жизни…

– Я ведь на все готов, Хесус, на все.

Они сидят в креслах в гостиной Рамона Ортиса. Все лампы выключены, кроме торшера в противоположном углу. Некоторые разговоры лучше вести в темноте.

– Я понимаю, Рамон, я прекрасно понимаю, – отвечает адвокат.

А точнее, ты готов на все, кроме этого.

Хесус Торрес консультирует Рамона Ортиса уже больше тридцати лет. За это время он научился подстраиваться под каждую ситуацию с точностью своих любимых швейцарских часов. Или, скорее, с утонченностью хорошего виски – такого, как этот.

Он смотрит на свой стакан. Потрясающе изысканный скотч. Подарок Рамону на прошлый день рождения от одного арабского шейха. Dalmore Trinitas. Шестьдесят четыре года выдержки. В мире всего три такие бутылки. Каждая стоит больше ста тысяч евро.

Рамон без особых раздумий достал его из барного шкафа. Открыл, поставил на стол, налил обоим на три пальца этого сверкающе-карамельного напитка и молча уставился на часы.

Торрес отхлебывает немного виски (на тысячу евро) и несколько секунд держит напиток во рту, наслаждаясь всеми оттенками аромата. Вначале он ощущает яркие ноты изюма, кофе, лесного ореха и апельсина. Возможно, поме´ло. Несомненно, сандала и мускуса. Затем он проглатывает напиток и тогда во рту раскрываются ноты муската, марципана, сладкой патоки. И наконец – послевкусие с оттенками трюфеля, коричневого сахара и грецкого ореха.

Великолепный виски – равно как и работа опытного консультанта.

Тут и нюансы, и тонкости, и поочередное раскрытие различных оттенков для лучшего результата.

Правда, сегодня Торрес работает не консультантом, а исповедником.

– Ведь она моя дочь, Хесус. Я люблю ее всей душой.

– Да, Рамон. И она для тебя важнее жизни. Не переживай. Он не посмеет. Завтра он позвонит и потребует денег. И она вернется домой в целости и сохранности.

Миллиардер сомневается. В левой руке он держит фотографию дочери. В правой телефон. Несмотря на поздний час, ему достаточно сделать один-единственный звонок. И уже через полчаса он может устроить пресс-конференцию для всех СМИ страны. А через час новость разлетится по всему миру.

Миллиардер признается в том, что нажил состояние за счет рабского труда, и объявляет о закрытии своего предприятия. Сокрушительный заголовок.

– У меня еще есть время позвонить.

– Это твое решение. Если ты считаешь, что должен поступить именно так, – звони.

Рамон поднимает на него взгляд. В полумраке его глаза кажутся бездонными пропастями.

– А как бы ты поступил, Хесус?

Если бы дело касалось моего сына, я бы скорее сжег дотла весь мир, чем позволил хоть пальцем его тронуть, думает адвокат. Но не произносит этого вслух. Его сын сидит дома в безопасности, вместе с внуками. И на кону сейчас не его жизнь. На кону сейчас работа Торреса. Ему осталось еще два года до пенсии. Он планирует закончить работать в семьдесят и сидеть спокойно у себя на яхте, потягивая виски. На ежемесячные вознаграждения от Ортиса он может выпить еще много стаканов скотча. Разве что, возможно, не такого хорошего, как этот.

– Вопрос не в том, как поступил бы я, – отвечает адвокат. – Не под моей ответственностью благосостояние и занятость двухсот тысяч людей на прямых рабочих местах. И еще миллиона – на опосредованных. Не говоря уж об акционерах, многие из которых инвестировали в твой бизнес сбережения всей своей жизни.

Определенно не такого хорошего, как этот, думает он, делая еще один глоток виски.

– Да, это моя ответственность. И это тяжелое бремя, – говорит Рамон Ортис. Кажется, будто он вот-вот расплачется.

Просто сделай так, чтобы денежный поток не останавливался, дружище. Принцесса второстепенна. А деньги необходимы.

– Носить корону не всем дано, Рамон. И великие люди должны порой принимать тяжелые решения, – торжественно говорит он.

Ортис при этих словах наклоняется в кресле и нажимает на экран телефона.

Торрес настороженно хмурится. Последняя его фраза была ошибкой. Без сомнения, он польстил самолюбию Ортиса, однако при этом он уравнял оба решения. Основываясь не на моральном аспекте (Бог свидетель, что Ортис никогда не руководствуется такими простыми вещами), а на трудности принятия. Но эти два решения не могут быть одинаково тяжелыми.

Нужно чуть-чуть подправить высказанную мысль.

– Невеликий человек идет по самому простому пути. Но ты свой уже выбрал. И как всегда – твой путь наиболее трудный.

Вот теперь все, как надо. Легкий оттенок лести с послевкусием величия, думает Торрес. И делает еще глоток.

И правда, королевский виски.

Рамон Ортис вновь блокирует телефон. Нет, такой человек, как он, не станет поступать как все. Какой-нибудь запуганный старик и может себе позволить поддаться угрозе и разрушить дело всей своей жизни. Но такой человек, как он, должен принимать решения, перед которыми другие бледнеют, дрожат и отступают. Такой человек, как он, способен справиться с болью, которой чреват его выбор, столь устрашающий других.

Либо любовь, либо ответственность.

– Это очень трудно, Хесус, – говорит он.

– Мало кто способен сделать правильный выбор, – отвечает Торрес.

Хорошо, что в этот сложный момент кто-то может дать мне мудрый совет, думает миллиардер.

11
Имейл

Крышка люка находится на пересечении улиц Эрмосилья и Генерала Пардиньяса. Ничего особенного. Обычный железный круг, на который ежедневно наступают сотни пешеходов.

Антония оглядывается по сторонам, но никого не видит. Уже почти час ночи, и к тому же в этом районе нет ни баров, ни туристов.

По дороге к месту встречи с Лаурой Труэбой Антония зашла в магазин, где торгуют всякой мелочевкой, и потратила семь из оставшихся ей девяти евро на лом. И теперь она пытается с помощью лома подцепить крышку люка. Поначалу крышка не поддается (вот бы сейчас здесь был Джон), однако после нескольких попыток ей все же удается подсунуть кончик лома под край крышки. Теперь уже дело пойдет быстрее. Крышка открывается, и Антония с большим трудом и немыслимым грохотом отодвигает ее в сторону.

Лестница.

Остается меньше пяти часов.

Надеюсь, я не ошиблась.

Она садится на край люка, включает телефон (уже неважно, что они вычислят ее местоположение: они все равно не смогут пойти за ней туда, куда она сейчас отправится) и записывает видеосообщение для бабушки Скотт.

– Привет, бабушка. Я собираюсь поступить по совести – как ты меня всегда учила. Если у меня ничего не получится, я просто хочу, чтобы ты знала, что…

На пару секунд она замолкает. Ей очень непросто сказать эти три слова.

– …что я тебя люблю. И если взглянуть на все это с другой стороны, – продолжает она с дрожащей улыбкой, – то окажется, что в итоге я была права. В свои девяноста три года ты еще всех нас похоронишь.

Она отправляет сообщение на бабушкин имейл и затем делает последний звонок.

Ей не нужно задавать этот вопрос, но она все равно его задает.

А Джон Гутьеррес дает ей единственно возможный ответ.

Антония выключает телефон и в последний раз окидывает взглядом тихую безлюдную улицу. Надвигается гроза, и в воздухе чувствуется напряжение. Свет в домах выключен. По ту сторону окон спят обычные люди, уставшие от своих обычных повседневных дел и даже не подозревающие о существовании монстров, что обитают у них под ногами.

Антония улыбается и начинает свой спуск навстречу темноте.

Это отнюдь не счастливая улыбка.

12
Дилемма

– Я возведен на воде, а стены мои из огня, – говорит в полный голос Антония, пытаясь воспрянуть духом.

При слове Мадрид Антония представляет не площадь Пуэрта-дель-Соль, не музей Прадо и не Ворота Алькала. Нет, в ее сознании сразу же возникает настенная фреска на площади Пуэрта-Серрада.

Когда Антония приехала в Мадрид учиться, она отказалась селиться в квартиру, предоставляемую посольством Соединенного Королевства. Она хотела жить как можно дальше от сферы влияния отца и потому сняла маленькую студию на улице Кава Баха. То были совсем другие времена.

Каждый вечер, возвращаясь из университета, она пила кофе в баре на площади. Если была хорошая погода, она открывала свои конспекты и усаживалась на террасе, прямо напротив настенного рисунка Альберто Корасона[60]60
  Современный испанский художник.


[Закрыть]. Разглядывала изображенный на сиреневом фоне кремень, погруженный в воду и ударяющий по камню, от которого разлетаются искры. А над рисунком надпись.

– Я вырос на воде, а стены мои из огня, – повторяет Антония.

На этот раз тише. Здесь, внизу, звуки слышатся по-другому.

Антония спускается примерно на полтора метра и оказывается в служебном туннеле. На секунду она останавливается, чтобы опробовать свое новое приобретение: фонарик, за который она отдала последние два евро. Хозяин магазинчика – китайский гражданин, представившийся как Пепе, – был столь любезен, что не заметил, как Антония положила пару батареек в задний карман брюк.

Антония вставляет батарейки и нажимает на кнопку, скрестив пальцы на удачу. Все-таки фонарик за два евро, купленный в лавке мелочей, может преподнести сюрпризы.

Свет зажигается.

Антония начинает углубляться в туннель и приступает к поискам среди лазов, ответвлений и лестниц. Этот служебный туннель – современное сооружение, предназначенное для проведения оптического кабеля, телефонной линии и электричества. Здесь самая неглубокая часть подземелья. Чтобы найти то, что она ищет, ей придется спуститься ниже, гораздо ниже. И причем не самыми удобными путями. В основном она вынуждена пробираться сквозь зловонную ледяную воду, в которой плавают всевозможные отходы. Она предпочитает не думать, что именно задевает ее за бедра и липнет к ее одежде.

Несколько раз она сбивается с пути, и ей приходится возвращаться и начинать поиски заново. Ноги насквозь промокли, до самых бедер.

А время идет.

Хотя мадридцы этого и не помнят, фреска Корасона воспроизводит самый первый герб города Мадрида, датированный еще двенадцатым веком. Кремневый камень (именно из него делали крепостные стены) и вражеские стрелы, от которых разлетаются во все стороны искры, напоминающие в ночи крошечные языки пламени. А дополняла символ города эта красивая фраза, которую Антония тихонько повторяет, словно мантру, пытаясь ориентироваться по планам, скаченным с форума проектировщиков. Планы старые, им уже больше двух десятилетий, и потому ей приходится непросто. Впрочем, тому, что она ищет, даже не двадцать, а целых тысяча сто лет.

Арабы, основавшие город в девятом веке, назвали его Магерит, что означает «земля, богатая водами». Здесь были десятки ручьев, речек, болот. А под ними – водоносный горизонт, образованный десять миллионов лет назад, площадью более 2600 квадратных километров и глубиной, доходящей в некоторых местах до 3000 метров.

Я возведен на воде.

Наконец Антония добирается до коллектора сточных вод. Это трехуровневое пространство, где семь средних по размеру туннелей сходятся в одну огромную канализацию. По мере того как луч фонарика выхватывает из темноты гигантские бетонные пасти, извергающие мутную жидкость, Антония все больше радуется, что не способна чувствовать запахи. Отходы и нечистоты стекают отовсюду. Месиво из влажных салфеток липнет к решетке, разделяющей главный туннель надвое.

На плане больше нет никаких указателей.

Антония смотрит на часы. Уже начало пятого.

Она потеряла слишком много времени. И не только времени.

Перед ней семь туннелей, и, чтобы продолжить свой путь, она должна сделать выбор, исключить некоторые направления. Потому что пройти по всем семи – нереально.

Вероятно, я уже ближе, чем в пятистах метрах, думает она. Но сейчас любое неверно выбранное направление может оказаться фатальным.

Антония вызывает в памяти мысленную карту пройденных ею мест, пытаясь составить план, по которому она могла бы ориентироваться, но у нее ничего не получается.

Ее мозг слишком забит информацией, слишком напряжен, и к тому же сказываются усталость и нехватка кислорода.

Антония достает из кармана металлическую коробочку, в которой осталась последняя красная капсула. Нужно сделать выбор. Если она примет ее сейчас, чтобы легче найти путь, то возможно, когда она доберется до цели, весь эффект уже сойдет на нет.

Сорок минут ясного разума, а потом… потом все.

Она вновь смотрит на часы.

Я не знаю, куда идти дальше. И я не могу обойти все семь туннелей.

Если я не приму капсулу, то опоздаю.

А если приму и успею вовремя…

Ей будет сложно противостоять Сандре Фахардо и ее отцу. Она это знает.

Антония садится на пол среди тошнотворных луж и кладет капсулу под язык.

Только в этот раз. В последний раз, думает она. И раскусывает капсулу.

Затем принимается считать от десяти до нуля, спускаясь по ступенькам к ясному разуму.