Текст книги "Красная королева"

Бруно

Вот что значит качественный журнализм, думает Бруно Лехаррета.

Никто и никогда так сильно себя не любил, как он любит себя сейчас.

Вернемся немного назад.

Мотоцикл «Пежо Ситистар», который он накануне взял в аренду, обошелся ему недешево: 129 евро в день, однако оказался отличной инвестицией. Серый, неприметный, с багажником. Стоит лишь надеть шлем, и баскский журналист тут же превращается в одного из многочисленных курьеров, разъезжающих по Мадриду. Он практически становится невидимкой. По крайней мере для зеркала заднего вида в машине инспектора Гутьерреса, который так за целый день и не понял, что за ним следят. Когда этот болван поспешно покончил с завтраком и сел в машину, Бруно уже поджидал его на улице. Маршрут был необычайно интересным. Сначала он привел к частному дому в Лавапьес, в район, который политкорректные люди называют мультиэтническим и которому Бруно дал ласковое определение арабское гетто. Узкие односторонние улочки, на которых Бруно пришлось изрядно постараться, чтобы остаться незамеченным, черт бы их побрал. Гутьеррес заехал за какой-то девицей, которую Бруно толком не удалось разглядеть: слишком быстро она запрыгнула в машину.

Оттуда – к бульвару Кастельяна, к штаб-квартире этого самого банка, охренеть можно. Бруно сделал несколько фотографий с противоположной стороны улицы. Затем – в школу, вообще черт знает что. Бруно совсем запутался, прямо как провод от наушников. Обратно в Лавапьес: они оба заходят в дом и надолго там пропадают. Бруно сначала не решается пойти перекусить в какой-нибудь местный бар, отчасти чтобы не упустить Гутьерреса, отчасти из-за боязни подцепить там заразу. Затем все же собирается с духом и покупает себе в китайском магазине слоеное печенье в фабричной упаковке. Но за грехи надо платить, и изжога от этой индустриальной отравы не заставляет себя ждать.

Бруно Лехаррета, самопровозглашенная легенда баскского журнализма, автор незабываемых заголовков восьмидесятых и девяностых, проделал путь в четыреста километров до столицы, истратил последние деньги на карточке на аренду мотоцикла, следуя голосу интуиции…

И голосу неприязни, черт возьми. Что тут еще скажешь.

…и вот сейчас его уже достала вся эта слежка, у него болит зад, и желудок выворачивается наизнанку; он отчаянно хочет увидеть хоть какую-нибудь выходку инспектора Гутьерреса или принять альмакс[38]38
  Лекарство от изжоги и боли в желудке.


[Закрыть]. Оба варианта ему подходят.

Полный провал. Я просто жалкий старик, вот кто я.

Наконец, инспектор и его напарница снова выходят из дома. Бруно убирает подножку и нажимает на газ. Спустя пятнадцать минут они оказываются на улице Серрано, и вот здесь кое-что происходит. А именно: эта мелкорослая девица выходит из машины на углу и куда-то убегает. А Гутьеррес проезжает еще несколько метров и паркуется в неположенном месте. Прямо на стоянке такси напротив подъезда. Собственно, он целый день паркуется в неположенных местах, и Бруно это зафиксировал на фотографиях. У инспектора Гутьерреса больше нет полицейских привилегий для подобной парковки, ведь он отстранен от должности с лишением жалованья. Но, конечно, одного этого для целой статьи маловато.

Сделай что-нибудь, Гутьеррес.

И тот его как будто услышал. Гутьеррес выходит из машины и направляется к подъезду. Тоже мне, кукла Фамоса[39]39
  Famosa – испанская компания по производству кукол, основанная в 1957 г.


[Закрыть], думает Бруно – человек старого покроя.

В свое время в Бильбао профессия телохранителя процветала – такой уж был период – и правые политики постоянно окружали себя охраной. Так что с некоторыми телохранителями Бруно приходилось сталкиваться, и теперь он чует их за милю, даже за полторы мили.

Те двое, что стоят у подъезда, сразу напрягаются, останавливают Гутьерреса, а он кладет руку на сердце, типа, да ладно вам, я с миром, а они ему небось: что вы тут делаете. Гутьеррес машет руками так, словно дирижирует Венским филармоническим оркестром, и фотографии у Бруно выходят просто превосходные. Телохранители заталкивают его в подъезд, при этом разговаривают с кем-то через гарнитуру, то прижимая палец к наушнику, то отпуская: видать, вызывают подкрепление или запрашивают указания.

Бруно так и остается ни с чем. Однако ему приходит в голову (все же не зря он самопровозглашенная легенда баскского журнализма), что можно узнать, кто живет в этом доме. Читать имена на почтовых ящиках он, конечно, не станет, но ведь сейчас все можно найти в интернете. Бруно Лехаррете уже шестьдесят три, и ему требуется добрых пятнадцать минут, чтобы выяснить, кто является собственником верхнего этажа.

Ни фига себе.

Он тут же начинает нервничать, как и любой журналист, почуявший скуп[40]40
  От английского scoop – сенсация.


[Закрыть]. Обязательно надо назвать это скупом, не сенсацией и не событием. Скуп, думает Бруно, как мы уже заметили, он человек старого покроя. Однако насколько этот скуп будет большим, пока неясно.

Бруно ждет, когда инспектор выйдет.

Гутьеррес не выходит, зато появляется кое-кто другой. Он выходит из машины секретной полиции (хотя, когда на тебе бронежилет и видок у тебя соответствующий, какая уж тут секретность). Бритоголовый здоровяк. Козлиная бородка. Бруно Лехаррета где-то уже его видел, однозначно. Только вот вспомнить бы еще где…

И тут в его памяти раздается щелчок и все встает на свои места. Прямо как в тетрисе, когда удается заполнить сразу несколько рядов прямой фигуркой.

Хосе Луис Парра, капитан отдела по борьбе с похищениями и вымогательствами национальной полиции. У подъезда Рамона Ортиса – самого богатого человека в мире.

А вот и джекпот!

Вот что значит качественный журнализм, думает Бруно Лехаррета, не переставая фотографировать. Никто и никогда так сильно себя не любил, как он любит себя сейчас.

Он ждет пару минут, полагая, что Парра или кто-нибудь еще выйдет из подъезда, но никто не выходит.

Бруно слезает с мотоцикла и решает подойти ближе. У него нет никакого плана действий, он просто хочет знать, в чем тут дело, ему необходимо это знать.

И тут они выходят. Все одновременно. Сначала инспектор, затем эта девица, и наконец Парра.

– Ты отстранен вместе со всей командой, – говорит капитан.

– Ты можешь прочистить уши и услышать меня? Ты должен проверить такси. Сделай хотя бы это.

– Я не собираюсь тебя слушать. Я тебя предупреждал, чтобы ты сюда больше не совался, предупреждал или нет? Я вел себя по-товарищески даже с таким неудачником, как ты.

– Конечно, очень по-товарищески. – Гутьеррес поворачивается и тычет в него пальцем. – Особенно в том, что касается отдела внутренних расследований. Нужно быть просто свиньей, Парра. Просто свиньей.

– Наслаждайся своим окончательным увольнением, инспектор.

Гутьеррес поворачивается и с размаху бьет его по лицу – четким чемпионским ударом. Открытой ладонью. Удар звучит так, словно в кастрюле взрывается петарда.

Парра и глазом моргнуть не успел.

А вот Бруно Лехаррета все прекрасно увидел, и в скором времени эту сцену увидят очень многие, поскольку он заснял ее на свой мобильный с камерой высокого разрешения, спрятавшись за стендом. За стендом с рекламой конкурентов Ортиса, по иронии судьбы.

Будь на месте Парры кто-нибудь послабее, он тут же свалился бы как подкошенный – от такой-то затрещины. А кто-нибудь не такой сдержанный полез бы в драку.

Но Парра – красный как рак на половину лица – невозмутимо улыбается, поскольку знает, что победил.

Гутьеррес тоже это знает. И уходит, поджав хвост.

Бруно сомневается, стоит ли за ним идти. В итоге решает, что не стоит. С Гутьерресом и так уже, можно сказать, покончено. Он больше не представляет интереса. Зато теперь Бруно может легко отхватить скуп, нужно лишь протянуть за ним руку. А пока что он протягивает руку, чтобы поприветствовать инспектора, который проезжает мимо него на машине. Гутьеррес притворяется, что не видит.

Журналист ждет, пока капитан немного успокоится: все-таки не хочется нарваться и получить оплеуху, не отвешенную бывшему инспектору. И лишь когда Парра с телефоном в руке направляется обратно к машине, Бруно решает с ним заговорить.

– Простите, капитан. Можно вас на минутку?

Парра резко поворачивается и гневно на него смотрит. Видимо, ярость пока не полностью улеглась. Журналист отступает на шаг. Или на два. Поднимает руки в знак мирных намерений.

– Вы вообще кто такой?

– Меня зовут Бруно Лехаррета, капитан. И мне кажется, нам есть о чем поговорить.

24
Имейл

По паспорту она Лаура Мартинес, но если к ней так обратиться, она не откликнется.

В последний раз она откликалась на это имя, будучи семнадцатилетней девчонкой, а с тех пор прошло уже три года. Сейчас она уже зрелая женщина, знающая, чего хочет от жизни. Она вполне может сама выбрать себе имя, что, собственно, она и сделала.

Ледибаг.

Она искусно вытатуировала это имя на правом предплечье. Эспектро только чуть-чуть помог ей придержать трансферную бумагу, а с остальным она преспокойно справилась сама. Божья коровка с филактерией[41]41
  Сосуд для хранения души.


[Закрыть], на которой написано Ледибаг, – это одна из лучших ее работ, и она ею гордится. Настоящий тату-мастер должен носить рекламу своего бизнеса на собственной коже.

Сегодня она устала, ей пришлось принимать у себя в салоне не одного и не двух, а целых трех ТПТ (Тупых Пьяных Туристов). Все трое заявились одновременно (дверной колокольчик едва не надорвался) и попросили татуировку с китайскими иероглифами. Посмотрели образцы и выбрали один.

– Что это означает?

– Свобода, – с серьезным лицом ответила Ледибаг и попросила деньги вперед.

Эти идиоты завывали, как побитые собаки, когда к ним прикасалась иголка, но все-таки выдержали испытание, благодаря чудесному эффекту от конопляной настойки, которой Ледибаг протирала им кожу. Все трое ушли с вытатуированным «мокрым ковром» на плече. Потому что те иероглифы, что действительно означают «свободу», очень некрасивые. Простые и схематичные, словно комод и окно. Поэтому она даже не включила их в свой каталог.

После ТПТ никто больше не пришел. Разве что Эспектро, который периодически к ней заходит, чтобы попытать удачу: мало ли получится снять с нее трусики.

Ледибаг от скуки отправляется с ним за ширму. Пара поцелуев, и вот он уже трогает ей грудь. Слегка оттягивает ей футболку и поигрывает левым соском, вытащив его из бюстгальтера. Сосок становится каменным, как и член у него под джинсами. Она возбуждается, продолжая с ним целоваться и лаская его через ткань, однако внезапно раскаивается. Так всегда происходит, когда они обнимаются в салоне за ширмой. Нет, здесь нельзя, по крайней мере, это не будет ей в удовольствие. Ведь в подсобке ее отец. Она немного остывает и решает остановиться на полпути, отстраняя от себя Эспектро.

– Все, хватит.

– Детка, ты не можешь так со мной поступить, – говорит он, прижимаясь к ее промежности.

– Еще как могу.

– Может, хоть подрочишь мне?

– Иди сам себе подрочи. Завтра приду к тебе домой, тогда и потрахаемся.

Эспектро немного дуется, однако не настаивает.

– Приходи сегодня, – говорит он, откидывая с ее глаз зеленую прядь волос.

– Посмотрим, – уклончиво отвечает она, прощаясь с ним.

На самом деле, никуда она не собирается идти, потому что ей хреново и у нее болит живот. Вот-вот должны начаться месячные, и в эти дни она всегда легко возбуждается, но при этом и раздражается легко. Если она пойдет к Эспектро домой, месячные начнутся, как только они приступят к делу.

И тогда будет полный Мордор.

Эспектро на самом деле зовут Рауль, но, когда она решила поменять имя, он последовал ее примеру. Сначала этот поступок показался ей довольно романтичным, но сейчас она видит, что Рауль не истинный гот. Он одевается в черное, слушает 45 Grave, The Wake и Diva Destruction, но только чтобы подражать ей. И Ледибаг с ним немного скучно. Она уже понимает (все-таки зрелость дает о себе знать), что он потихоньку превращается в ходячую посредственность и что она в конце концов бросит этого размазню Эспектро. Или того хуже: выйдет замуж за какого-нибудь либерала в костюмчике с дипломом MBA, голосующего за партию «Сьюдаданос»[42]42
  Политическая либеральная партия Испании.


[Закрыть]. Вот уж поистине катастрофа.

Лучше умереть.

К тому же ей надо заботиться об отце. После того как с ним случился инсульт, он не может больше работать и часами сидит в подсобке, просматривая по телевизору старые фильмы. Свободно он может двигать только левой рукой, но для переключения каналов большего и не требуется. Во всем остальном он зависит от дочери. Ледибаг готовит ему еду, укладывает его, моет, кормит, и все это без единой жалобы на судьбу, даже мысленной. Он всегда был для нее хорошим отцом. Они с ним одни против целого мира. И пусть мир только попробует хоть что-то им сделать.

К тому же он идет на поправку, с улыбкой думает Ледибаг.

Это правда. Улучшения есть, говорит врач. Если в ближайшие месяцы приступ не повторится, возможно, он даже сможет говорить. Ходить вряд ли, но говорить – возможно. Он еще молод, ему только сорок девять.

Этого возможно вполне хватает Лауре, то есть Ледибаг, чтобы каждый день просыпаться с улыбкой.

– Это мой отец, черт возьми. Заткнись, а то получишь, – угрожает она всякий раз, когда Эспектро спрашивает, не надоело ли ей ухаживать за отцом каждый день. При этом с силой сжимает ему яйца, чтобы он понял, что она это серьезно, и чтобы не смел такое говорить. И тут же целует его, чтобы он не обижался.

А еще она обожает свою работу. Деньги ей приносят ТПТ (все-таки ее салон находится как-никак на улице Уэртас), которые, конечно, не способны оценить ее талант. Но время от времени появляются настоящие клиенты. Те, которые верят в Искусство. И вот это действительно бесценно, и даже мир вокруг становится чуточку лучше, когда обнаженная кожа превращается в холст для прекрасной картины.

Рабочее время подошло к концу, и Ледибаг нажимает значок «выключить компьютер». Если она поторопится, может, все-таки успеет к Эспектро.

Она уже сложила все свои вещи в сумку, но компьютер не хочет выключаться. «Электронная почта не позволяет выключить компьютер». Посмотрим, что там такое.

Видимо, какое-то письмо застряло. Так и есть. Оно так до конца и не загрузилось: в последнее время такое часто бывает. Отправлено вчера днем. Ледибаг открывает. Это массовая рассылка, и она уже собирается отправить письмо в корзину, но что-то ее останавливает.

В письме содержится весьма странная просьба.

Идентифицировать татуировку насильника.

Она задумывается, не прикол ли это. Однако электронный адрес вроде нормальный, и отправитель письма – женщина. И Ледибаг нажимает на фотографию. Как и все ее знакомые женского пола, она в той или иной степени подвергалась сексуальному насилию со стороны мужчин. Но теперь все по-другому. Теперь мы, женщины, друг за друга горой, думает Ледибаг, которая никогда еще не работала по найму.

Изображение не очень четкое, и видна только часть татуировки, совсем маленькая, но кое-что определить по ней можно. Это нижняя часть щита, сомнений нет. А под ним – нечто похожее на свернутый змеиный хвост…

Нет. Это что-то другое.

У тебя талант к воспроизведению форм, Лаура, говорил ей отец, когда она была совсем маленькой и только начинала рисовать. Она тогда изображала персонажей «Мстителей» в виде геометрических фигур. Зеленый квадрат, синий круг, красный треугольник – вот так выглядели ее супер-герои. И это при том, что другие дети в этом возрасте рисовали восьмипалые руки, напоминающие раздавленных пауков. Ее отец был прав. Она читала формы как открытую книгу. И этот ее талант никуда не исчез.

Нет, это не змеиный хвост сворачивается кольцом под щитом.

Это хвост крысиный.

И, кажется, она уже видела его раньше.

Ее сердце начинает биться быстрее, потому что она вдруг вспоминает, где именно она видела этот крысиный хвост. И Ледибаг чувствует радость, отвечая на письмо, и одновременно жгучую досаду, но уже по другой причине.

Черт возьми, месячные начались.

Парра

Капитан Парра – человек осторожный.

С одной стороны, он рад, что Гутьеррес сам себе накинул петлю на шею. С неожиданной помощью его нового друга, этого баскского журналиста. У того, конечно, рожа старого конченого неудачника. Но с видеосъемкой он справился на ура. Его видео (это просто судьба, инспектор, сначала та шлюха, теперь старикан) окончательно затянет петлю на шее Гутьерреса, но с другой стороны, самому Парре теперь ведь тоже придется иметь дело с этим журналюгой.

Хотя… может, оно и к лучшему.

Информация все равно рано или поздно должна просочиться в СМИ, так пусть уж тогда кто-нибудь сделает эксклюзивный репортаж и добавит происходящему немного красок. И капельку героизма. Покажет события под правильным углом. А затем все остальные СМИ его скопируют. Ведь сегодня уже никто не думает своей головой, все ограничиваются повторением того, что уже кем-то сказано.

Кстати, об информации.

Парра садится в машину и по дороге в Департамент звонит Санхуану:

– Что это еще за история с такси, и какого черта я не в курсе?

– Я просто счел эту информацию не очень важной…

– А тебе не кажется, что это мне решать, что важно, а что не важно?

Санхуан нервно сглатывает. Парра прямо как будто видит его на том конце провода: небось весь сжался, как испуганная собачонка. Он вечно пугается, когда ему говорят «плохо».

– Нам пришло письмо из НЦР.

Парра выезжает на кольцевую развязку Куатро-Каминос. Он уступает дорогу машине впереди, даже поворотник включает, оставаясь при этом внутри кольца. Он этого делать не должен, но очень уж он вежливый водитель.

– Твою мать! Из НЦР?

– Я не знаю, ни как, ни когда им стало обо всем известно, – продолжает Санхуан. – Они сказали нам, чтобы мы проверили возможность того, что в похищении была задействована машина такси с крадеными номерами.

– Тебе пришло письмо из НЦР, и ты решил, что оно не важное?

– Просто оно пришло сегодня утром, и я еще…

– Санхуан, клянусь тещей, земля ей пухом, я тебе голову оторву.

Пока Санхуан зализывает раны, жалобно глядя в телефон, Парра пытается собрать в голове пазл. Ему уже приходилось иметь дело с сотрудниками НЦР, с этими беспринципными ублюдками, которые работают сами по себе. Но если у них на столе окажется лишний кусок хлеба, они могут милостиво бросить несколько крошек собакам.

– Надо проверить, что там с этим такси. Но очень осторожно. Бойтесь данайцев, дары приносящих, и все в этом роде.

– Бойтесь кого?

– Черт возьми, Санхуан. Не позорься.

Когда он приезжает в Департамент, Санхуан ждет его у входа в кабинет с кипой бумаг и выражением, как у нашкодившего пса.

– Сегодня в полдень в комиссариат Канильяса поступил анонимный звонок и звонивший заявил, что на пустыре перед торговым центром Гран-Виа-де-Орталеса стоит такси. Машина наполовину сожжена. Видимо, ее подожгли ранним утром, поскольку она уже не дымилась. Коллеги не придали этому большого значения. За машиной уже отправили эвакуатор, когда я сказал им, чтобы ее оставили нам.

Парра вздыхает. Еще бы чуть-чуть, и машина отправилась бы на демонтаж.

– Ты послал туда криминалистов?

– Они уже в пути. А ты посмотри на фотографию, которую мне отправил один оперативник, который был рядом с такси.

Парра смотрит на фотографию. И тут же переводит взгляд обратно на своего помощника.

– Ты показал это Ортису?

– Он подтвердил.

– Отлично, Санхуан. Молодчина.

Санхуану остается только хвостиком повилять.

25
Жаба

Джону Гутьерресу уже и плакать не хочется.

Этот длинный и грустный день они провели в кафе недалеко от Лас-Кортес, на улице Седасерос. К заказанным напиткам даже не притронулись. И друг на друга не смотрели.

Антония практически все время молчала, рассказала только то, что случилось у дверей Ортиса. Передала факты сухим бесцветным голосом. Без интонаций. Без эмоций.

Факты говорят сами за себя.

а) Рамон Ортис не собирается им помогать.

б) Из сорока часов, оставшихся Карле Ортис, они истратили пять. На что?

в) На то, чтобы окончательно угробить карьеру инспектора Гутьерреса.

Антония безумно зла на него. Ее насквозь пронизывает ледяная ярость.

– Ты не должен был его бить. Тем самым ты позволил ему одержать окончательную победу.

Джон не отвечает. Он прекрасно знает, что она права. Хорошо еще, что Антония не заметила присутствие Лехарреты. Сам-то Джон видел, как тот махал ему с тротуара рукой, когда они отъезжали от стоянки такси на улице Серрано.

Похоже, этот сукин сын целый день за нами следил.

Это очень, очень плохо. И Антония, как ни крути, должна обо всем узнать.

Она по-прежнему смотрит в окно. Кто знает, что сейчас у нее в голове.

Джон хочет попросить у нее прощения и рассказать ей про журналиста, избавиться от этого груза как можно скорее. Словно зеленая бородавчатая жаба лезет у него вверх по горлу и хочет выпрыгнуть изо рта, но гордость заставляет его изо всех сил стиснуть зубы и не выпускать ее наружу. Пусть спустится обратно и обглодает ему все внутренности.

Ничего другого я и не заслуживаю.

И это ерунда по сравнению с тем, что ждет Карлу Ортис.

К ним подходит официантка с ручкой и блокнотом и спрашивает, не желают ли они что-нибудь еще, очевидно, имея в виду: не занимайте зря столик, либо закажите что-нибудь, либо уходите. Джон поднимает на нее взгляд, чтобы ответить нет, и видит Карлу Ортис. Он видел ее и за соседним столиком, и на улице, у входа в кафе. Джон теперь видит ее повсюду, куда ни взглянет. Он с трудом сдерживает себя, чтобы не броситься на улицу и не начать ее искать где только можно. Он понимает, что это просто отчаяние рвется из него наружу и застилает ему взгляд. И в этом отчаянии он пытается за что-то ухватиться, но пальцы натыкаются на пустоту.

– Нет, спасибо, – отвечает он, глядя на официантку, которая уже вовсе не Карла Ортис, а полная женщина лет пятидесяти.

Видимо, она что-то чувствует в его взгляде и решает не настаивать. Вместо этого пару раз щелкает ручкой и говорит:

– Конечно, не торопитесь, как вам будет угодно.

В этом безутешном и удушливом мире даже такая маленькая любезность со стороны женщины – глоток свежего воздуха для Джона. В благодарность он даже оставляет ей десять евро чаевых. И теперь у официантки денег больше, чем у него самого.

Этот подаренный вселенной глоток кислорода позволяет Джону набраться сил, чтобы рассказать про мерзавца Лехаррету.

– Скотт, я должен кое-что… – начинает он.

Антония жестом прерывает его. И лезет в карман за телефоном. Кто-то звонит.

– Надеюсь, хорошие новости.

Ее выражение лица меняется, когда она слушает, что ей рассказывает Агуадо. Не то чтобы оно становится радостным, но, по крайней мере, во взгляде Антонии появляется проблеск надежды.

Она передает услышанное Джону.

– Пойду за машиной, – говорит он.

– Не надо. Мы в десяти минутах ходьбы.