Текст книги "Красная королева"

Карла

Только вот никто за ней не приходит.

Карле кажется, что проходят минуты, часы, месяцы. Точно знать невозможно, ведь время исчезло.

Все, что у нее есть, – это «сейчас», а «сейчас» – это темнота.

И никто не приходит.

Никто не придет.

– Это всего лишь вопрос времени. А пока я просто полежу еще пять минут, – шепчет она.

И проходит целый век. Или минута. Точно знать невозможно. А затем она начинает плакать. Ее неожиданно наполняет грусть – такая же мощная и неистовая, как ярость или отрицание действительности. Карле безумно, бесконечно жаль Карлу. Может, она что-то и сделала не так и чем-то заслужила это наказание, но теперь уже это все не важно. Небо рухнуло, и свет погас. Музыка, объятия, смех, справедливость – все обратилось в прах. По ту сторону металлической двери больше ничего нет. Мир исчез. Нет больше других людей в других городах и странах, никто больше не работает, не играет, не обедает, не смеется, не занимается любовью. Если бы они были, Карле пришлось бы их ненавидеть. Лучше думать, что всех их унесла волна, и самой унестись следом.

Хватит нести чушь.

Оставь меня.

Вставай.

Не могу.

Не можешь? Так же, как не смогла заставить Борху перестать вести себя как тряпка? Так же, как не можешь вовремя приезжать домой, чтобы самой укладывать сына? Так же, как не можешь добиться того, чтобы отец любил тебя больше, чем твою сводную сестру?

Хватит, мама!

Карла плачет. Но уже не от жалости к себе и не от ярости или отрицания. Она сама толком не понимает, отчего эти слезы, которые даже не могут зародиться в ее обезвоженном вспотевшем теле и вытечь из сухих глаз.

Вставай.

Карла подчиняется. Впервые после ухода Эсекиэля она пытается подняться. Мышцы ног и рук одеревенели и не слушаются. Ее сковывают судороги, и боль в носу возобновляется с прежней силой, словно и не было этих нескольких часов (или месяцев, или минут). Вместе с болью к Карле возвращаются остатки рассудка и воли. Этого хватает, чтобы попытаться встать на ноги. Но распрямиться не получается: плечи ударяются о потолок.

Каменный. Холодный на ощупь. Шероховатый. Угрожающий.

Карла вновь падает на пол. Неожиданно низкий потолок вызывает новую паническую атаку, которая длится несколько минут. Придя в себя, Карла внезапно чувствует холодную сырость на внутренней стороне бедер и в трусах. Она обмочилась. Но это не самое страшное.

Самое страшное – это то, что она ничего не видит.

Если бы на прошлой неделе какой-нибудь приятель спросил ее, чего она боится, Карла составила бы список обычных взрослых страхов: старости, неудачи в любви, некомпетентности правительства. Но она ни за что бы не призналась ему в том, в чем от ужаса призналась Эсекиэлю несколько дней (часов, месяцев) назад.

Карла панически боится темноты.

Когда ей было три года, она начинала кричать, как только в ее комнате выключали свет, и кричала до тех пор, пока мама вновь не зажигала лампу. До тринадцати лет она могла засыпать только с зажженным ночником. Без него уснуть было невозможно.

А когда ей было тринадцать, в ее комнату как-то вечером зашла сводная сестра и выключила голубую подсветку на стене.

– Ты ведь уже не маленькая, – сказала она тогда.

Роза не плохой человек, нет. Просто она никогда особо не любила Карлу. Мать Розы умерла, когда той было восемь. Отец женился вновь, и родилась Карла. Для Розы это было двойным предательством памяти ее матери. Возможно, поэтому она всегда относилась к Карле с некоторой долей суровости. А возможно, это была просто взаимная физическая неприязнь. Карла тоже недолюбливала свою сводную сестру – полнотелую косоглазую девицу с клочковатыми взъерошенными волосами. Роза постоянно читала книги и ходила странной, тяжелой походкой – словно раненый зверь. А на Карлу, на эту воздушную белокурую девочку, которая всем нравилась и которой все пытались угодить, она смотрела как на муху в супе.

Наверняка, когда она выключила свет, в ее глазах был лишь холод.

А может, и ненависть.

Карла протестовала, умоляла, но все тщетно. Если мать еще готова была пойти у нее на поводу, то отец нет. Он растил Карлу как свою будущую преемницу – ведь Роза не хотела ею быть. Роза училась на врача. До торговли текстилем ей дела не было. Так что Карле, по мнению отца, следовало закалять характер.

Но характер Карлы не закалился, по крайней мере, в том, что касается темноты. Она специально разбрасывала вещи по полу, чтобы у нее была отговорка на тот случай, если отец зайдет к ней в комнату и увидит зажженную лампу. Это чтобы мне не споткнуться, если я встану с кровати, говорила она. А потом еще стала подкладывать полотенце под дверь, чтобы свет из ее комнаты не просачивался сквозь щель.

В темноте тебя подстерегают чудовища. Неуловимые, жаждущие твоего мяса и склизкого костного мозга; готовые на все, лишь бы заполучить твои кости и разгрызать их своими острыми зубами. Может, ты их и не видишь, но зато они тебя видят прекрасно.

Карла всегда так думала.

И оказалась права.

Теперь Карле приходится противостоять темноте, которой она так боится. Приходится искать способ как-то с ней управляться, адаптироваться к условиям. Но рассудок не хочет ей в этом помогать. Ведь чудовища вернулись. Правда, теперь у них другой вид. Человек в светоотражающем жилете, человек с ножом. Карла представляет, что он сейчас здесь, по эту сторону металлической двери: он притаился во тьме, держа наготове нож, и как только она вытянет руку, тут же вонзит лезвие ей в ладонь.

Начни с простого.

Встань на колени.

Карла пытается следовать совету. Что ей еще остается?

Она сильно дрожит, но все-таки ей удается расправить тело из позы зародыша, повернуться и опереться коленями о пол. Затем и ладонями. Наконец она приподнимается.

Сначала потянись вверх.

Она поднимает руку, медленно-медленно, едва шевелясь. Как только ее ногти слегка касаются потолка, она тут же отдергивает руку, словно обжегшись о раскаленную сковороду. Она пробует вновь и на этот раз дотрагивается до потолка подушечками пальцев. С третьей попытки ей уже удается его пощупать. Когда Карла сидит на согнутых коленях, потолок примерно в двадцати сантиметрах у нее над головой. Видимо, высота где-то метр двадцать?

А сейчас будет самое сложное.

Сейчас нужно будет двинуться с места.

Она не ждет, что ей это скажет голос. Она и сама это знает. Ей нужно понять, где она находится и есть ли в ее распоряжении какое-нибудь орудие. Она долго думает, как именно ей передвигаться. Наконец решает ползти на четвереньках. Первым делом она определяет, где находится металлическая дверь, служащая входом в ее тюрьму. Прислоняется к ней бедром, одной рукой опирается о пол, другой принимается шарить перед собой, стараясь не думать о шустрых ползающих существах, которые могут тут обитать. Она вытягивает пальцы. Она ищет. Прощупывает.

Так ей удается определить дверные границы. На верхней части двери есть нечто вроде вентиляционного люка со множеством маленьких отверстий. Она пытается посмотреть сквозь одно из них, но ничего не видит. И тем не менее сквозь эти отверстия проходит поток свежего воздуха, хоть и очень слабый, но все же ощутимый.

Карла прикидывает, что ширина двери должна быть метра два.

Нужно исследовать остальную часть пространства. Карла это понимает, но вместе с тем отдалиться от металлической двери не так просто. Ведь это в какой-то степени значит отдалиться от выхода на свободу. Она долго не может решиться.

Ты должна продолжать. Тебе нужно понять, где ты находишься.

И она продолжает исследовать место тем же самым образом. Прислоняется плечом к стене и ползет на четвереньках, вытянув руку перед собой. Долго ползти не приходится. До противоположной стены только полтора метра. Теперь весь мир Карлы ограничивается тремя квадратными метрами.

В углу она обнаруживает нечто вроде выгребной ямы.

А вот, похоже, и туалет.

Когда-то, миллион лет назад, во время их с Борхой медового месяца, она выкрикнула ту же самую фразу, стоя на одном конце бунгало площадью полторы тысячи квадратных метров на островах Фиджи, в то время как на другом конце ее новоиспеченный муженек вручал портье безумные чаевые, лишь бы тот поскорее смылся.

Контраст между этим воспоминанием и реальностью настолько велик, что Карла прыскает со смеху. Она смеется безудержно, истерично. Раскатисто. Хохочет до слез.

И тут она слышит, что за стеной кто-то зовет ее.

6
Местоположение

Инспектор Гутьеррес никогда не любил вести ночной образ жизни.

Ему больше по душе засыпать в пижаме на диване во время просмотра сериала где-нибудь около полуночи. Можно всхрапнуть пару раз прямо в гостиной, а когда начинается новая серия и на экране всплывает логотип Netflix с фирменным хлопающим звуком заставки, пора ковылять в спальню. Но увы, нехорошие люди обычно выбирают именно ночь для своих нехороших делишек. Так что ночной образ жизни – это его рабочая обязанность, раз уж он выбрал такую профессию.

Я ее вообще-то не выбирал. Это она меня выбрала.

Когда учеба закончилась и нужно было выходить во взрослую жизнь, Джону было страшно. В этом он Ментору не соврал. Но было кое-что еще: в душе у него горел огонь, но не простой огонь, не тот, после которого остаются лишь угольки. Для такого состояния нет точных названий. И из-за этого внутреннего огня Джон оставил 874 песеты вместе с заявкой на прохождение конкурса. Явился в срок, прошел проверку физической подготовки (он, конечно, не то чтобы толстый, но все же пришлось чуток поднапрячься) и был зачислен в Национальную академию в Авиле, стал носить полицейскую форму и оружие, а вскоре начал помогать патрулировать улицы. Год в Памплоне, затем пару лет в Ла-Риохе. Ему даже не пришлось выдавать удостоверения личности, хотя он говорил своей маменьке, что именно этим и занимается, а она притворялась, что верит. А потом он вернулся в Бильбао, стал инспектором, и его профессия к тому моменту уже настолько глубоко внедрилась в душу, что вырвать ее было невозможно. И его огонь, несмотря на все то дерьмо, что ему приходилось видеть, продолжает гореть мерным пламенем в его сорок с небольшим лет.

Этот огонь и поддерживает изнуренного за последние три дня инспектора Гутьерреса, когда вместе с Антонией он возвращается к машине и заводит мотор. Приложение «Найти айфон», открытое с аккаунта Карлы, указало им точку на карте, и теперь они движутся по направлению к ней.

– Телефон выключен, – говорит Антония. – И кое-что меня удивляет. Ведь у Карлы Ортис наверняка есть ноутбук.

– А какой компьютер у нее дома?

– iMac Pro. Самый дорогой из Apple.

– Она постоянно в разъездах из-за работы. Было бы логично предположить, что у нее ноутбук той же самой марки.

– И что его геопозиция должна определяться через то же самое приложение, что и все остальные ее устройства.

У Джона никогда не было Apple, и он не очень разбирается, как все это работает.

– Я не очень разбираюсь, как все это работает, – говорит он.

– Ты покупаешь себе устройство и привязываешь его к своему аккаунту. Если у тебя его украдут или ты его потеряешь, можно войти в аккаунт с любого другого устройства, используя пароль, и увидеть его местоположение. Либо – как в нашем случае – последнее зафиксированное местоположение. Если затем кто-то снова включит устройство и подключит его к интернету, информация обновится.

– А ноутбук не определяется?

– Нет. Так что тут два варианта. Либо у Карлы его просто нет – в чем я сильно сомневаюсь, либо кто-то удалил его из облачного хранилища. А для этого нужен пароль.

– То есть либо Карла сама это сделала, либо ее заставили.

– Именно. Так что, вероятно, она еще жива.

Хорошая новость. Огонь потихоньку разгорается.

– Мы уже подъезжаем, – говорит Джон.

Дорога заняла у них меньше двадцати минут. Еще нет шести утра и трасса М-30 практически пустая, так что Джон слегка поднажал на газ. Не то чтобы сильно: гнать он не любит. Но все-таки время терять не хочется, тем более что появилась первая серьезная зацепка.

– Ты уж не бойся, если я разгонюсь до ста сорока, – сказал он Антонии. А та даже глазом не моргнула. И они мгновенно приехали.

Только вот куда именно они приехали – большой вопрос. Джон останавливает машину, когда GPS сообщает ему, что он «достиг пункта назначения». А кругом лишь пустынная дорога.

– И что теперь?

– Система не всегда определяет местоположение с идеальной точностью, особенно в таких глухих местах, – отвечает Антония. – Если в городе погрешность составляет примерно пятьдесят метров, то здесь, за городом, радиус может быть метров двести или даже больше.

– А что если этот Эсекиэль выбросил телефон из окна машины? Получается, в поисках десятисантиметровой штуковины нам нужно обшарить площадь во сколько там метров? У меня с математикой нелады.

– В 125 664 квадратных метров, – мгновенно отвечает Антония. – Если округлить.

– Если округлить… Нам нужно приехать сюда днем. И с большим количеством людей.

– Не отчаивайся раньше времени. Смотри, там что-то есть.

Это, похоже, не одно здание, а целый комплекс, окруженный стеной. На входе горит свет. Ворота бутылочно-зеленого цвета, рядом сторожевая будка. Джон подруливает к будке и стучит в окошко.

– Похоже, никого нет, – говорит Антония.

– Зато есть дверь, – радостно отвечает Джон, наклоняясь к двери будки и что-то доставая из кармана.

Как-то раз, лет семь-восемь назад

Джон гнался за вором, который уже успел ему осточертеть. Уже в четвертый раз Луис Мигель Эредия уносил ноги. Только у него-то ноги легкие и молодые. А у Джона не такие сильные и не такие быстрые (нет, он не то чтобы толстый). Парень рос, и ему уже стало просто по кайфу убегать от Гутьерреса – тогда еще помощника инспектора. Он был так доволен собой, что обернулся на полпути, чтобы показать Джону два средних пальца. Только вот, к сожалению (или к счастью – смотря для кого), повернувшись обратно, он впечатался мордой в знак «Уступи дорогу». Стук при этом раздался на всю округу.

Джон добежал до него спустя несколько долгих секунд. Луисми эль Рата – как он сам себя называл – уже начал приходить в себя. По губам у него текла кровь.

– Что ж ты теряешь форму, а, Луисми? – сказал Джон, нагибаясь и упираясь ладонями в колени. Он пока не успел отдышаться.

Джона одолевал соблазн хорошенько врезать ему ногой по яйцам, чтобы уж он точно вдруг не вскочил и не кинулся бежать. И соблазн был настолько велик, что у него прямо даже зачесалась правая ступня.

Но вместо этого Джон наклонился и помог ему опереться о дорожный знак, ставший преградой на его пути.

Пока Джон поднимал парня на ноги, кровь запачкала белую рекламную футболку Луисми, почти полностью скрыв номер телефона ООО «Андамиос Ачукарро»[18]18
  Баскская компания, занимающаяся сборкой и арендой строительных лесов и подъемников.


[Закрыть].

– Вот черт, она у меня единственная чистая! – вскрикнул он, сплевывая дополнительную порцию гемоглобина на свои штаны и на брюки полицейского.

– Была, – ответил Джон, доставая из кармана носовой платок и зажимая пареньку нос, чтобы остановить кровотечение. – И не вздумай бежать, а то потом мало не покажется.

– Бежать я всегда готов, – попытался сказать тот, но через платок и с зажатым носом получилось что-то вроде пжатьяфсектакатоф.

– Ну, если ты совсем придурок, давай. И как ты только можешь обчищать дома в Очаркоаге? Ты что, не знаешь, что здесь одни бедняки?

Хотя паренек живет в Сан-Франциско, а там дела обстоят еще печальнее.

– А где мне тогда воровать?

– Отправляйся в Абандойбарру[19]19
  Очаркоага, Сан-Франциско, Абандойбарра – районы города Бильбао.


[Закрыть], и я наконец от тебя избавлюсь. К тому же там тебе тоже голову не прострелят, если поймают. В крайнем случае задержат.

Луисми яро затряс головой, насколько это было возможно в огромных ручищах Джона.

– Слишком дорого получится. Нужно будет за проезд платить. Да и двери там покрепче будут.

– Зато здесь тебе нечего ловить, – сказал Джон, убирая платок. Кровотечение уменьшилось. – Давай, тащись в комиссариат.

Луисми весь напрягся и уже собрался было бежать, но только вот каждая рука Джона весит примерно как его туловище, и сейчас обе руки нависли прямо над ним.

– Я не могу в комиссариат. У меня завтра экзамен, а я не подготовился.

– Экзамен? Какой еще экзамен?

– Я учусь в техникуме.

– Да ладно.

– Клянусь.

Луисми вытащил из рюкзака тетрадку. Она валялась под полудюжиной телефонов, которые он вряд ли купил.

– Можно я пойду, ну правда? Меня все равно судья завтра отпустит, я ведь несовершеннолетний.

Джон немного почесал голову и решил отпустить Луисми. А тот взамен пообещал научить его взламывать дверные замки.

– Это очень просто, даже такой старый хрыч, как ты, может научиться.

Джон тогда не поверил словам паренька ни на грамм. Даже в том, что касается экзамена. Тетрадку небось тоже спер, с него станется. Но спустя два месяца Луисми явился в комиссариат на улице Гордонис и попросил позвать Джона. Под мышкой он держал аттестат о среднем специальном образовании и маленький несессер.

– Я больше не ворую, – сказал он. – Так что можем пойти тренироваться к тебе.

– Нет, ко мне мы не пойдем, у меня там мама.

И Джон отвез его к заброшенному зданию на Арчанде[20]20
  Гора, возвышающаяся над городом Бильбао.


[Закрыть], и там Луисми показал ему, как с помощью инструментов из крошечного несессера открыть все замки, что им попались.

– Тут необходима тонкость, чуткость прикосновения. Нужно ощутить кончиками пальцев мельчайшие вибрации – и раз, готово.

– Ну ты и плут, повезет же с тобой какой-нибудь женщине, – сказал Джон, не переставая ковыряться в замке.

– Еще бы. Знаешь, сколько получает слесарь?

7
Конный Центр

– Вот, готово, – говорит Джон, как только у него получается повернуть отмычку и отжать замок. Ему невольно вспоминается Луисми, и он с горечью думает, сколько же тому было лет, когда он врезался лицом в дорожный знак. Вряд ли намного больше, чем убитому в Ла-Финке парню. Такие разные судьбы.

Джон поднимается на ноги и пропускает вперед Антонию.

Из будки на внутреннюю территорию ведет еще одна дверь, закрытая изнутри на щеколду. Через эту дверь они проходят в огромный пустынный двор. Напротив – одноэтажное здание. Справа, у стены, еще одно. Свет нигде не горит.

– Здесь держат лошадей, – говорит Джон.

– Откуда ты знаешь?

– Ты что, не чувствуешь запаха?

– Нет.

– Ах, ну да. Точно. Прости, – извиняется Джон, тут же вспомнив об особенности Антонии.

Внезапно кто-то светит им прямо в лицо фонариком. Джон инстинктивно закрывает собой напарницу.

– Стоять! Руки вверх!

– Спокойно, без паники, – говорит Джон, все же поднимая руки, на всякий случай. – Мы из полиции.

Охранник опускает фонарик. Ему, должно быть, нет и двадцати. Да и пистолета у него не видно. Он заставил их поднять руки лишь за счет яркого света фонарика и твердого голоса.

– Как вы сюда вошли?

– Ты оставил дверь будки открытой. Разве так можно?

– Я первую неделю работаю. Вы не должны были заходить.

– Мы звали, но никто не откликнулся.

– Я отошел в туалет.

– У тебя на плече солома, – говорит Антония, указывая на рубашку охранника.

– Ну ладно, да, я слегка вздремнул позади конюшни, на тюке сена. Сейчас уже конец смены, я устал. Очень тяжело досиживать.

– Ну так ты вряд ли задержишься на этой работе еще на неделю. И откуда ты знаешь, что мы и правда из полиции? Ты ведь даже не попросил показать документы.

Парень задумался.

– А зачем вы бы стали говорить, что вы из полиции, если это не так?

Да уж, неопровержимый аргумент.

– Я просто подумал, что вы что-то забыли, – продолжает охранник. – Ваши коллеги целый день здесь провели. Они ушли как раз, когда я пришел. Кажется, они искали какую-то украденную кобылу или что-то в этом роде. Мой начальник обошел с ними всю территорию, но они ничего не нашли.

Антония и Джон переглядываются.

– А чья это была кобыла? – спрашивает Антония.

– А мне-то откуда знать, нам ничего не рассказывают. Я здесь просто ночной сторож. Я только знаю, что эту кобылу должны были привезти вчера вечером, но не привезли.

– Подожди секунду, – говорит Джон, отводя Антонию в сторону.

– Видимо, Карла везла сюда свою кобылу, чтобы оставить до завтрашнего соревнования, – говорит она. – Это совсем новый центр, его даже Гугл Мапс не находит.

Джон включает фонарик на телефоне и освещает афишу, висящую на стене. Анонсируется ТОРЖЕСТВЕННОЕ ОТКРЫТИЕ КОННОГО ЦЕНТРА МОРАЛЕХА СПОРТИВНЫЙ КЛУБ amp; СПА. Событие должно состояться как раз завтра. В списке участников числится Карла Ортис вместе со своей кобылой Мэгги.

– Вот, пожалуйста. Ее имя в открытом доступе.

– Давай пройдемся по территории, – говорит Антония.

– Сотрудники из отдела похищений уже небось все тут обыскали.

– Я понимаю. Но ее телефон находится в радиусе двухсот метров. А где бы ему еще находиться, как не в том месте, в котором…

Антония замолкает на середине фразы. Затем поворачивается и подбегает к охраннику.

– Мне нужна стремянка.

– Стремянка? Может, есть в подсобке…

– Ладно, не важно.

Рядом со входом стоят два мусорных контейнера бутылочно-зеленого цвета. В темноте они кажутся почти черными. Антония подходит к одному из них и залезает на крышку. Затем пытается взобраться на стену, но для этого ей не хватает роста.

– Может, поможешь мне?

Джон, до сих пор растерянно наблюдавший за этой сценой, подходит к контейнеру. Он не знает, что там внутри да и не хочет выяснять. Но Антонию, конечно, это не заботит.

– Если ты думаешь, что я правда полезу на этот мусорный бак, то ты спятила. У меня костюм от Тома Форда.

– Нет, твой костюм не от Тома Форда. На твою зарплату такого не купишь.

– Ну ладно, да, но это почти идеальная имитация. А ты, кстати, что, знаешь, сколько я зарабатываю?

– Замолчи и залезай. Я куплю тебе настоящий костюм от Тома Форда.

– У тебя же у самой ветер в карманах. Тебя ведь соседи кормят.

– Залезай, и, пока ты будешь мне помогать, я скажу, сколько тебе заплатит Ментор.

Джон пытается проделать тот же путь, что и она, но взобраться на крышку у него не получается. Нет, он не то чтобы толстый.

– Подойди сюда, помоги, – зовет он охранника.

Парень подходит к контейнеру и, скрестив руки на уровне колен, поддерживает Джона снизу.

– Хотел бы я знать, что вы тут задумали.

– Я бы и сам хотел это знать, мальчик.

Может, парень, конечно, и не семи пядей во лбу, однако ж он достаточно силен для того, чтобы выдержать вес инспектора Гутьерреса и помочь ему взобраться на жирную крышку контейнера. И тот взбирается. Без особого изящества, и уж тем более достоинства; неуклюже, как суицидник-неудачник[21]21
  Цитата из песни Хоакина Сабины «Así Estoy Yo Sin Tí».


[Закрыть]. Но все-таки взбирается.

– Сколько он мне заплатит?

– Потом скажу. Помоги.

Джон поддерживает ее так же, как охранник только что поддерживал его самого, и Антонии удается забраться на стену. Вначале она садится, свесив ноги, затем потихоньку встает. К счастью, битого стекла не стене нет. Наверно, воришки сюда и так не полезут, думает Джон. И тут же отпускает от себя эту мысль. Сейчас не время для размышлений: ему нужно следить, чтобы его напарница не упала, и при этом до нее не дотрагиваться, а также постараться самому не навернуться с крышки контейнера, которая опасно прогибается под его ста девятнадцатью килограммами.

Ради Бога, девочка, поторопись.