Текст книги "Красная королева"

18
Платформа

Притаившаяся на лестнице Антония слышит, как Сандра бежит обратно. Она планировала сначала обмануть ее с помощью телефона, а затем устроить ей засаду, когда она будет спускаться по другой лестнице. Но план провалился. Сандра спускается тем же путем и возвращается на платформу. Она явно почуяла ловушку.

Антония встает и пытается идти за ней следом, но ее мозг уже на пределе. Когда ее взгляду открывается слабоосвещенная платформа, в голове Антонии тут же сходятся воедино все элементы и за десятую долю секунды рисуют мрачную, чудовищную картину.

Стол, на котором умер Хайме Видаль, – подросток, которого похитили по ошибке вместо Альваро Труэбы.

Периодически мигающая газовая лампа, у которой почти не осталось топлива.

Обрывки одежды, коробки с консервными банками, примитивно устроенный быт жестоких преступников.

Древние и угрожающе глубокие трещины на стенах.

Скопившаяся по углам пыль, таракан, убегающий прямо у нее из-под ног.

Тюфяк, орудияпытокоставленныенаполу…

Антонии трудно дышать. Она не выдерживает такого объема информации, ей необходимо отфильтровать те внешние стимулы, что вырисовывают в ее сознании картину произошедшего здесь ужаса, причем вырисовывают во всех красках, во всех подробностях, словно Антония смотрит видео высокой четкости, затмевающее образы реального мира.

Мне нужно идти дальше. Мне нужно идти дальше.

И она, спотыкаясь, идет вперед по платформе. Сандра целится куда-то в сторону коридора, и Антония понимает, что должна ей помешать, во что бы то ни было. Она достает свой пистолет, трет глаза, пытаясь получше прицелиться. Мозг дает пальцам команду выстрелить, но из-за непрерывного потока информации команда доходит спустя вечность.

Сандра выстреливает два раза.

Антония – один.

Пуля пролетает мимо Сандры, и выстрел Антонии лишь выдает ее местоположение. Сандра тут же прячется за одним из сейфов. Антония растерянно моргает несколько раз, пытаясь успокоиться, и укрывается за другим.

Пробежав мимо Николаса и лежащего на полу Джона, Хорхе мчится по коридору в сторону платформы.

И попадает прямо в руки Сандры.

Она обхватывает его за пояс и резко отрывает от земли. Мальчик брыкается, отчаянно пытаясь вырваться, но Сандра подносит к его голове пистолет.

– Только дернись еще, и я пристрелю тебя, гаденыш, – шепчет она ему на ухо.

Сандра выглядывает из-за сейфа.

– У меня твой сын, – говорит она. – Не смей приближаться.

– Хорхе! – кричит Антония.

Мальчик узнает голос матери и тут же принимается кричать, вновь пытаясь вырваться из сильных рук своей похитительницы. Но вырваться не получается, и Сандра, используя его в качестве щита, спрыгивает вместе с ним с платформы и исчезает в темноте туннеля.

Карла

Карла ощущает странное спокойствие. Потеря крови, асфиксия и обезвоживание дают о себе знать. Она медленно сползает по стенке и закрывает глаза.

Теперь я могу отдохнуть, думает она.

Но сначала нужно сделать кое-что еще. Правда, она никак не может вспомнить, что именно. Только смутно припоминает, что это нечто важное.

Она вновь открывает глаза. Полицейский все еще лежит на полу. Карла видит, что его убивают, и понимает, что должна что-то с этим сделать. Понимает, что должна спасти его, как он спас ее. Но Карла слишком слаба. И тем не менее…

Она приподнимается и из последних сил ползет в сторону человека с ножом.

Она думает о Кармело, которого тот зарезал на пустыре.

Он был частью нашей семьи.

В левой руке у нее по-прежнему зажата плитка. Остроконечный обломок. Она заносит руку над человеком с ножом и уже собирается вонзить ему плитку в затылок, словно кинжал.

Он как будто что-то чувствует в последний момент и резко поворачивается к ней лицом. В ту же секунду Карла наносит удар, и острие плитки впивается ему в сонную артерию. Он с изумлением смотрит на Карлу, словно не веря своим глазам, стараясь осознать, что сейчас происходит, и одновременно с этим разжимает пальцы на горле полицейского и пытается вытащить непонятный предмет из собственной шеи. Кровь хлещет из его артерии пульсирующим фонтаном, и он падает на пол, в теплую расползающуюся лужу, от которой у Карлы уже намокли колени.

Он умирает не сразу, и Карла не упускает ни единой детали его агонии, его жалких попыток остановить кровотечение. Она смотрит в его выпученные застывшие глаза. Пустые, словно кукольные. Карла могла бы отправить его прямиком в ад, как это делают героини фильмов, когда расправляются с каким-нибудь злодеем, но она не чувствует в этом потребности. Она не испытывает абсолютно никаких эмоций. Она просто только что избавилась от ничтожества. Словно раздавила слизняка, не более того.

Теперь все? Теперь можно отдохнуть?

Ее тело само дает ответ. Она падает на грудь полицейского. Сердцебиения не слышно. На секунду Карлу охватывает смутное чувство сожаления, что она не успела его спасти, а затем ее сознание тут же погружается в темноту.

19
Платформа

Антония уже чуть ли не падает в обморок. Она это понимает. Ее измененный, мутированный мозг запрограммирован на максимально эффективную работу в спокойной обстановке. Но в ситуации стресса гистамин выходит из-под контроля, Антония становится восприимчивой ко всей поступающей из внешнего мира информации, и ее особенный ум тут же пытается всю эту информацию обработать. А когда психопатка-убийца направляет пистолет на голову твоего сына и, прикрываясь ребенком, словно щитом, убегает в начиненный взрывчаткой туннель… Более стрессовой ситуации Антония Скотт (да и кто угодно) не может и представить.

Антония замечает каждую деталь в своем окружении, начиная от старой рекламной листовки на стене

Порошок «Персил» стирает сам

и заканчивая жестяной банкой из-под кока-колы,

(Попробуй… Почувствуй)

стоящей рядом с ножкой стола, меньше, чем в полуметре от высохшей кровяной лужи. Антония поднимается на ноги. Зажатое в руке оружие тянет ее вперед, в сторону чернеющего полукруга, поглотившего Сандру и ее сына. Она кое-как спускается с платформы, спотыкается, падает. Ей кажется, еще чуть-чуть и ее голова расколется надвое.

Антония встает и вновь пытается идти. Очень вовремя, потому что в следующую секунду темноту прорезает вспышка. Сандра решила выстрелить, и пуля с оглушительным свистом пролетела совсем рядом с головой Антонии.

– Не смей идти за мной, Скотт!

Антония не слушает: ее мозг воспринимает выстрел на том же уровне, что и ржавый винт, валяющийся на платформе. И она продолжает двигаться вперед: туда, где сейчас ее сын.

Она все больше углубляется в темноту туннеля. Постепенное уменьшение количества внешних стимулов помогает ей немного прийти в себя.

Тьма укрывает ее от мира.

Антония прислоняется к стене, делает глубокий вдох и закрывает глаза. Она пытается освободить свое сознание от шума, утихомирить обезьян, прыгающих в ее мозгу.

Она медленно считает от десяти до одного.

Каким было твое лицо до рождения?

Антония снова открывает глаза и продолжает идти вперед. Она слышит, как Хорхе отчаянно пытается вырваться.

– Твой сын мне мешает, Скотт. – Голос Сандры угрожающим вездесущим эхом разносится по туннелю. – Ты в курсе, что здесь есть ловушки? А фонарика я не взяла. Так что если он будет продолжать брыкаться, я не смогу сосредоточиться и, возможно, случайно на что-нибудь наступлю.

Сердце Антонии сжимается от страха. Она вновь закрывает глаза и делает глубокий вдох.

– Хорхе. Хорхе, послушай меня.

– Мама! Мама, спаси меня!

Хорхе плачет, и ее душа разрывается от боли и тревоги. Но она не сможет спасти сына, если не успокоится. И не успокоит его.

– Сынок, ты должен перестать плакать. Успокойся и послушай, что я скажу. Тебе сейчас нельзя дергаться: это очень, очень опасно. Ты должен быть спокойным, хорошо?

– Я хочу домой! Я хочу к дедушке!

К дедушке, мысленно повторяет Антония, ощущая болезненный укол в сердце.

– Ты пойдешь к дедушке, сынок. Но сначала ты должен успокоиться.

Мальчик перестает брыкаться.

– Так-то лучше, – говорит Сандра.

Антония слышит, как мальчика опускают на землю (еще бы, в свои четыре он весит уже прилично). Она пытается оценить ситуацию по звукам. Похоже, теперь Сандра тащит его за руку.

Антония приближается к тому месту, где туннель начинает изгибаться. Она вытягивает руку и тут же убирает. Как она и предполагала, именно здесь Сандра ее и поджидает. Антония выстреливает в сторону силуэта, мелькнувшего в еле заметном, далеком отблеске света от платформы. Пользуясь тем, что вспышка выстрела, скорее всего, на мгновение ослепила Сандру, Антония перебегает к противоположной стене туннеля и тут же возвращается обратно. Как раз за миг до того, как Сандра стреляет в сторону противоположной стены.

– Тебе не удастся сбежать, Сандра. И Карла Ортис не умрет. Твой план провалился, – говорит Антония, прикрывая рот рукой, чтобы приглушить звук и чтобы Сандра не смогла понять, откуда именно раздается ее голос.

В ответ слышится циничный тошнотворный хохот.

– Ты до сих пор думаешь, что все это было затеяно ради Карлы Ортис? Или Альваро Труэбы? Ты тоже веришь в сказки, которые я рассказывала этому придурку Николасу Фахардо? А ты далеко не такая проницательная, как мне рассказывали, Антония Скотт.

Антония замедляет шаг. Голос Сандры звучит все ближе, и эхо постепенно ослабевает. До нее остается не больше шести-семи метров. Если она услышит, как Антония приближается, ей не составит большого труда попасть в нее.

Антония поворачивается в сторону платформы и вновь прикрывает рот рукой, чтобы голос звучал нечетко. Она знает, что лучше сейчас ничего не говорить, но ей необходимо узнать правду.

– Кто говорил тебе про меня, Сандра?

– Ты правда не догадываешься? Ты, с твоей идеальной памятью, не помнишь, кому причинила вред? Какие последствия имела твоя борьба со злом?

Антония не отвечает, потому что не знает, что ответить.

– Но он нашел меня, Скотт. Он дал мне убежище и очень мне помог. Он научил меня манипулировать Фахардо. Выдумал для тебя Эсекиэля. Мы не случайно выбрали имя пророка. Пророк говорит от имени высшей власти. Пророк возвещает о грядущем явлении.

Антония чувствует, как ее тело пронзает ледяная дрожь. От ужаса и от ненависти. Она наконец-то поняла – с мучительной ясностью – что именно происходило с самого начала. И как они все это время с ней играли.

Он.

Господи, какой же я была идиоткой.

Но сейчас не время думать об этом.

Антония подходит все ближе. Она слышит, как Хорхе вновь начинает дергаться, вероятно, почуяв близкое присутствие матери.

– Пусть он прекратит, – говорит Сандра, и на этот раз в ее голосе, кроме цинизма, звучит кое-что еще. – Пусть он прекратит, иначе мы все трое погибнем.

Страх. Она явно боится.

Видимо, мы совсем рядом с одной из ее бомб-ловушек.

Антония ломает голову, пытаясь придумать, как спасти сына.

И вдруг понимает, что это вовсе не задача для самого умного человека на свете.

Это задача для матери.

– Хорхе, – говорит она. – Послушай меня. Ты сейчас в опасности. Мы с тобой сыграем в игру, в которую ты часто играешь в школе. В «яйцо и утку», хорошо? Ты должен замереть, как яйцо, а когда я скажу…

Антония забыла прикрыть рот рукой, и Сандра тут же определила, откуда доносится ее голос. Она уже поднимает в темноте пистолет.

Антония тоже.

– Duck! – кричит она.

Хорхе мгновенно бросается на пол, как он делал тысячу раз на переменах, потому что Duck значит по-английски не только утка, но и пригнуться (преимущество билингвального обучения).

Сандра выстреливает.

Антония тоже.

Два практически одновременных выстрела прорезают вспышками темноту. Пуля Сандры влетает в стену, просвистев в нескольких миллиметрах от глаза Антонии. А пуля Антонии попадает в плечо Сандры, которая от ранения падает назад.

Хорхе подбегает к матери, и Антония тут же прижимает его к полу, прикрывая своим телом.

В этот момент раздается взрыв.

Над ними проходит волна огня: Антония чувствует, как неприкрытую кожу рук обдает обжигающим жаром и как опаляются волосы. Тонна обломков валится с потолка и со стен, где-то совсем рядом.

Когда дым и столбы пыли рассеиваются, они оба оказываются целы и невредимы.

Хорхе в темноте обнимает мать.

– Мама, я все правильно сделал?

– Правильно, сынок, – отвечает она.

– Я хочу к дедушке.

– Я уже поняла, хорошо, – скрепя сердце соглашается Антония.

А затем, впервые за три года, целует его в лоб. Со всей материнской нежностью. И как только губы Антонии отрываются от его кожи, она с удивлением спрашивает себя, как же она могла столько времени без этого жить.

Карла

Первое, что видит Карла, когда приходит в себя, – это склонившееся над ней женское лицо. Лицо, которое не производит никакого особого впечатления, до тех пор пока не расплывается в улыбке. И эта улыбка наполнена светом.

Полицейский тоже здесь. У него покрасневшее лицо и синяки на шее, но в целом, кажется, он в порядке. Карла вспоминает, что спасла ему жизнь. Ей приятно это осознавать.

Несколько раз звонит телефон. Карла не слишком хорошо понимает, что происходит. Полицейский что-то говорит в трубку, женщина тоже.

У меня шок, думает Карла. И поддается оцепенению.

Затем ее куда-то ведут по древним зловонным туннелям. Вместе с ними идет мальчик. Все вокруг слегка расплывается, словно во сне. Несмотря на то, что они проходят по жутким местам, Карла сейчас чувствует себя в безопасности. Кошмары придут потом, в свое время. А пока она словно парит в воздухе, словно летит навстречу дневному свету на ковре-самолете.

На полпути они встречают двух полицейских и фельдшера. Те тут же окружают ее вниманием, дезинфицируют ей раны, накидывают на плечи покрывало, дают воды. Они забирают ее от высокого крепкого полицейского (не то чтобы толстого) и от женщины с ребенком, и доводят до небольшой лесенки, ведущей вверх. Там, наверху, уже слышится шум улицы, слышится обычная, нормальная жизнь, свобода. Все закончилось.

Карла упирается, отказывается подниматься.

– Я хочу выйти с ними, – говорит она, показывая назад. – Это они спасли мне жизнь.

Женщина наклоняется, чтобы обнять сына, и кивает высокому полицейскому в сторону Карлы. Тот в ответ качает головой. Несколько секунд они о чем-то спорят. В конце концов высокий полицейский пожимает плечами и подходит к Карле.

– Как вас зовут? – спрашивает она.

– Джон Гутьеррес, сеньора Ортис.

– Спасибо, что спасли мне жизнь.

– И вам спасибо, сеньора. Мы с вами в расчете.

– Из-за меня вы получили два выстрела. Так что я все же перед вами в долгу.

Джон поворачивается и показывает две дырки на рубашке.

– Для человека родом из Бильбао это сущие пустяки. А благодаря жилету и царапинки не останется.

Карла хочет засмеяться, но ей удается изобразить лишь жалкое подобие улыбки.

Она показывает наверх, где на фоне солнечного света вырисовывается пара склоненных над люком голов.

– Он ждет меня?

– Ваш отец? Мы ему сообщили, да. Скорее всего, он сейчас здесь. Мы рядом с его домом.

Карла думает о том, что скажет, когда увидит его. Сможет ли она бросить ему в лицо обвинение в трусости, в подлом отцовском предательстве.

Они будут не одни. Карла слышит вдалеке щелчки фотоаппаратов, приглушенные голоса репортеров, говорящих в камеру. Ведь, в конце концов, они сейчас всего лишь в трех метрах от поверхности земли. И вместе с тем – на расстоянии целой жизни.

Пристыдить его публично. Вот лучшая месть, вне всяких сомнений.

Но это разрушит жизнь многих людей.

– Вы готовы к славе? – спрашивает она Джона.

– Я уже познал славу, сеньора. Правда, не самую хорошую. И теперь – не стану отрицать – будет очень кстати, если обо мне напишут что-нибудь положительное.

– Тогда поднимайтесь первым, инспектор. И когда будете наверху, подайте мне руку и проводите меня к отцу.

Джон кивает и послушно начинает подниматься. Карла следует за ним.

Она так и не знает, что скажет Рамону Ортису.

Но у нее еще остается несколько метров, чтобы решить.

Эпилог
Вновь прерванный ритуал

Антония Скотт позволяет себе думать о суициде только три минуты в день.

Возможно, для кого-то три минуты – это совсем крошечный период времени. Но только не для Антонии.

Все три минуты, пока она думает о способах самоубийства, – это ее три минуты. Она не собирается от них отказываться. Они священны.

Раньше они помогали ей не сойти с ума, а теперь они стали для нее своего рода клавишей Escape. Они приводят ее мысли в порядок. Они напоминают ей о том, что, как бы плохо ни шла игра, ей всегда можно положить конец. Что из любой ситуации есть выход. Что она может испробовать все варианты. Теперь она проживает эти минуты чуть ли не с оптимизмом. Они для нее – все равно что формулы для ученого. Все равно что мечта о карьере космонавта для мальчика, который, повзрослев, отправляется работать на фабрику. Теперь эти три минуты дают ей силы жить.

Поэтому ей совсем, совсем не нравится, когда знакомые шаги, тремя этажами ниже, прерывают ее ритуал.

Антония уверена, что к ней идут, чтобы попрощаться.

И это нравится ей еще меньше.

Фикус

Джону Гутьерресу прощания не нравятся.

И дело тут не в лени. Его прощания всегда проходят быстро, без душераздирающих речей, пьянок до рассвета и воспевания дружбы. Пара похлопываний по плечу – и скатертью дорога. Никаких грустных взглядов, притворных оханий и преждевременной ностальгии.

Джону не приходится терпеть долгие прощания, поскольку у него совсем немного близких людей (он однолюб) и поскольку он никогда не страдает, когда кто-то уходит из его жизни (он серийный однолюб).

Что Джона действительно бесит, так это то, что прощаться придется с Антонией Скотт.

Возможно, именно поэтому он решил подняться по лестнице. Чтобы оттянуть момент.

– А ты неисправим.

Джон высовывается из-за огромного растения. Он притащил его на последний этаж не для того, чтобы выслушивать замечания.

– Просто я не поместился с ним в лифт, – решает он соврать.

– Что это вообще такое?

Антония смотрит на огромный фикус так, словно это трехголовая обезьяна.

– Это фикус.

– Это я уже поняла. А зачем ты мне его принес?

Джон ставит тяжеленный гигантский горшок в угол гостиной, где теперь Антонии придется лицезреть его каждый день. Ну, или пусть вызывает фургон для перевозки мебели, чтобы его отсюда забрали.

– Я подумал, что, возможно, пришло время заново обставить твою квартиру. Вот так, по чуть-чуть, – говорит Джон, стряхивая с пиджака остатки земли.

– У меня с растениями просто беда. Они у меня все погибают. Я серьезно, это какое-то наваждение. Вот увидишь: этот фикус зачахнет еще до того, как уйдешь.

Джон про себя улыбается. Надо же, с таким-то невероятным умом и не понять, что растение пластиковое.

Видимо, ей понадобится на это время.

– Что ж, рискнем, – отвечает он.

Антония в замешательстве смотрит на фикус.

Равно как и сарказм, фигуры мысли вроде метафоры или иносказания никогда не входили в ее обиход. Но люди меняются.

И она не исключение.

– Тут одна семья с четвертого этажа собирается переезжать. Они нашли хорошую работу в другом городе.

– Рад за них.

– И я тут подумала… Я подумала, что, возможно, тебе это будет интересно. То есть, конечно, если ты не очень спешишь обратно в Бильбао.

Джон задумывается. Но не очень надолго.

– А как же быть с маменькой?

– Здесь тоже есть «Бинго».

– А ты будешь взымать с меня плату едой в контейнерах, как и с остальных?

– Твоя мама хорошо готовит?

Джон мысленно улыбается, думая о домашних кокочас. Хорошо – это не то слово.

– Эх, красотка. Да ты обалдеешь.

Они оба замолкают, глядя на фикус.

– Значит, мы остаемся вместе, – говорит Джон.

– Похоже на то.

– И что же будет дальше?

Антония и сама себя об этом спрашивает.

Прошло восемь дней спустя экстремальной операции по спасению Карлы Ортис, и пыль потихоньку начала оседать. Пресса уже забыла о полицейских, чьей гибелью она еще совсем недавно была возмущена, а из-за отсутствия какой-либо публичной информации о жизни Николаса Фахардо и его дочери, обсуждение событий и вовсе застопорилось. Теперь всеобщее внимание вновь постепенно переключается на футбольные матчи и оплошности знаменитостей.

Проблема в том, что криминалисты, вооружившись пробирками, отправились на кладбище Альмудена, чтобы выяснить, кто, черт возьми, похоронен в могиле под именем САНДРА ФАХАРДО.

И спустя пять дней был получен весьма удивительный результат.

– Анализ ДНК убедительно доказывает следующее, – сказал Ментор Антонии по телефону. – Женщина, похороненная в той могиле, – дочь Николаса Фахардо.

– Насколько убедительно?

– На 99,8 процентов.

– Да, и правда довольно убедительно, – согласилась Антония.

– Огласке эту информацию не предадут. Официально дело закрыто.

Какая неожиданность.

У Антонии Скотт проблема.

Одного трупа не хватает и один лишний.

Если женщина в могиле – и правда дочь Николаса, то в кого тогда Антония стреляла в туннеле? Кто пытался бежать, кто взорвал бомбу и на кого обрушилось полтонны обломков?

Трупа этой женщины и не хватает: пока что его не нашли.

Антония отчаянно пытается разгадать эту загадку.

Она постоянно вспоминает, как та женщина с ней разговаривала, как обращалась к ней. Словно она знала Антонию. Она говорила с какой-то необъяснимой фамильярностью, которую Антония тогда списала на безумие.

А сейчас она уже в этом не уверена.

Последние фразы Сандры – или как там ее зовут на самом деле – до сих пор звучат у Антонии в голове.

Ты, с твоей идеальной памятью, не помнишь, кому причинила вред? Какие последствия имела твоя борьба со злом?

Он дал мне убежище и очень мне помог.

Он.

Мы не случайно выбрали имя пророка.

Пророк говорит от имени высшей власти.

Пророк возвещает о грядущем явлении.

– И что же будет дальше? – спросил ее Джон.

Антония сомневается, стоит ли его во все это впутывать и посвящать в детали. Но, в конце концов, она уходит в спальню и возвращается с объемистой коричневой папкой. Явно не новой.

Антония садится на пол спиной к фикусу (все-таки ей нужно время, чтобы к нему привыкнуть) и начинает раскладывать перед собой содержимое папки.

Джон, уже смирившийся с неудобствами этой квартиры, садится рядом.

– Я подумала, что, пока Ментор не найдет для нас другую работу, возможно, ты поможешь мне решить один небольшой личный вопрос. Это единственное дело, с которым мне так и не удалось разобраться.

– Ментор говорил мне об этом. Но лишь в общих чертах. Что же это за дело, с которым самый умный человек на свете не способен разобраться?

Антония думает о сложности и постоянной перестройке системы. О безостановочной гонке. Полицейские покупают полуавтоматическое оружие – преступники покупают автоматическое. Полицейские надевают бронежилеты – преступники используют бронебойные пули. Полиция передает расследование человеку с особым складом ума, а преступники…

– Всегда найдется кто-то умнее тебя.

Антония достает из папки небольшой пластиковый пакет на застежке и протягивает его Джону. Внутри пакета картонка. Джон переворачивает ее и видит фотографию.

Снимок был сделан издалека. На фотографии элегантный мужчина лет тридцати пяти. Со светлыми волнистыми волосами. Рядом с машиной, в которую он явно собирается сесть. Джону кажется, что этот мужчина чем-то напоминает шотландского актера, который снимался в фильме «На игле». Но это не точно. Все-таки изображение нечеткое.

– Это единственная его фотография. И он не знает о ее существовании. Иначе он ни перед чем бы не остановился, чтобы уничтожить этот снимок и убить всех, кто его видел. У него есть склонность к театрализации.

– Кто он?

– Наемный убийца. Возможно, самый дорогой в мире, не знаю. Без сомнения, лучший. Он может обставить любое убийство как несчастный случай. Даже очень сложное убийство. Он работал в Америке, в Азии, на Ближнем Востоке… А три года назад он обосновался в Европе.

Джону удивительно это слышать. В Европе есть несколько орудующих наемных убийц и все они хорошо известны правоохранительным органам. В конце концов, чтобы сделать себе рекламу, нужно заставить о себе говорить.

– Почему я никогда о нем не слышал?

– Потому что он не обычный преступник, Джон. Этот человек – дьявол во плоти. Он почти никогда не приближается к своей жертве собственнолично. Его излюбленный метод – заставить кого-нибудь совершить убийство вместо него.

Инспектор Гутьеррес почесывает голову.

– Серьезный парень.

– Этот человек крайне опасен, Джон. И дьявольски хитер. И я хочу, чтобы ты помог мне его выследить.

– Как его зовут?

– Его настоящего имени я не знаю. И никто не знает.

Антония секунду колеблется. А затем все же называет имя, которое не произносила вслух уже три года. С тех самых пор, как он вошел в ее дом, как выстрелил в нее, как отправил Маркоса в кому. С тех самых пор, как он забрал у нее все.

– Он называет себя сеньор Уайт.