![](/books_files/covers/thumbs_240/velikoe-razdelenie-neravenstvo-v-obschestve-ili-chto-delat-ostavshimsya-99-naseleniya-113235.jpg)
Автор книги: Джозеф Стиглиц
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Существует серьезная угроза того, что в связи с неадекватным и повальным увеличением цен на основной капитал (пузырь на рынке недвижимости), инвестиции в реальный капитал (заводы и оборудование, которые необходимы для того, чтобы экономика исправно функционировала и развивалась) могут сократиться. Фокус на землю предлагает решение головоломки, о которой мы говорили ранее: учитывая тот факт, что реальный капитал сократился или, по крайней мере, очень незначительно вырос (относительно численности рабочей силы), неудивительно, что доходность от капитала не снизилась, и средний уровень заработной платы не увеличился. Раздувание пузыря цен на активы может продолжаться в течение очень долгого периода, несмотря на это рано или поздно эти пузыри схлопываются, и цены падают. Но даже с учетом снижения цены могут оставаться слишком высокими, вследствие чего легко может образоваться новый пузырь. На протяжении многих лет мир, по сути, постоянно имел дело с каким-либо пузырем – то с пузырем доткомов, то с пузырем на рынке недвижимости.
Безусловно, даже пузырь какое-то время может приносить положительные результаты. Так, например, люди, которые ощущают себя состоятельными, могут тратить больше, чем они бы тратили при других обстоятельствах, и это может дать толчок экономике. Однако любой пузырь неминуемо лопается, и со стороны политиков глупо выстраивать план восстановления экономики после спада на новом пузыре, а ведь именно такой метод ФРС, кажется, и выбирала в качестве основного с тех пор, как Алан Гринспен вступил в должность в 1987 году[44]44
См. по теме: Джордж Сорос. «Новая парадигма финансовых рынков: кредитный кризис 2008 года и что это означает» (Нью-Йорк: Public Affairs, 2008).
[Закрыть].
Моя попытка сделать невозможное и разрешить парадоксальность утверждения Пикетти выглядит так: если мы сможем избежать раздувания пузыря, доходность капитала в конечном счете снизится в достаточной степени, чтобы остановить рост неравенства, но тот равновесный уровень неравенства, к которому придет экономика, может оказаться даже выше и без того высокого и неприемлемого уровня, который есть сейчас. Существует целый ряд политических мер, которые могут применяться на национальном уровне, даже не требуя международного взаимодействия, и в результате привести к более низкому равновесному уровню неравенства. Более того, многие из этих мер могут не только сократить масштабы неравенства, но и поспособствовать экономическому росту, поскольку в их результате должно произойти увеличение реальных инвестиций.
К тому же земельная рента – не единственная разновидность ренты в нашей экономике. Как мы могли наблюдать, основная доля богатств представителей верхушки является результатом присвоения благосостояния и других способов извлечения ренты.
Когда погоня за рентой становится популярной практикой, может показаться, что увеличивается благосостояние экономики, несмотря на то что ее производительность падает. Рента, как, например, монопольная рента, может покупаться и продаваться. Она обладает способностью капитализироваться. Это проявляется в росте рыночных цен на землю. Но подобное увеличение благосостояния не означает, что и экономика стала богаче, совсем наоборот. Власть монополии предполагает неэффективность. Происходит перераспределение благосостояния от потребителей к тем, кто обладает рыночной властью. В результате подобных перекосов производительность экономики снижается, несмотря на то что формально уровень благосостояния увеличивается.
Таким образом, становится очевидным, что увеличение благосостояния нашей экономики обусловлено ростом стоимости, но не количества основного капитала (например, земли), который возможен благодаря усилению власти монополий. Многие перемены, произошедшие в нашей экономике, открыли многочисленные возможности для того, чтобы монопольная власть распространялась и крепла. В конце XIX века целый спектр таких возможностей возник благодаря расширению масштабов производства, в результате которого в ряде ключевых индустрий, например в сталелитейной, стали главенствовать несколько компаний. В действительности же доминирование – в нефтяной, табачной отраслях – стало возможным отнюдь не из-за экономии от масштаба или совмещения, а исключительно благодаря грубой экономической силе. Теодор Рузвельт затеял борьбу с монополиями и был обеспокоен сосредоточением в одних руках политической власти ничуть не меньше, чем власти экономической. Равно об этом же мы должны беспокоиться и сегодня.
В последующие годы нам не удалось сформировать идеальную конкурентную рыночную среду во многих производственных областях. Тем не менее та ситуация была еще очень далека от монопольного капитализма, к которому мы неумолимо приближались по опасениям многих[45]45
См.: Джоан Робинсон. «Экономика несовершенной конкуренции» (Лондон: Macmillan, 1933); и Пол Суизи. «Теория капиталистического развития» (Лондон: D. Dobson, 1946).
[Закрыть]. Во второй половине XX века в связи с сетевым эффектом появились новые способы установления рыночной власти. Жизнь заметно упростилась, когда все стали пользоваться оперативной системой Microsoft, и в результате именно она стала основной платформой для большинства персональных компьютеров. Microsoft смогла использовать свое доминирующее положение на рынке, чтобы подавить наступление конкурентов в других областях и занять главенствующее положение и в сфере офисных программ, таких как, например, текстовых редакторов и электронных таблиц, хоть эти продукты и не были новы.
В 1982 году Соединенные Штаты положили конец монопольной власти компании AT&T на предоставление услуг телефонной связи, раздробив ее на семь региональных компаний Bell значительно меньшего масштаба. Стремление к захвату монопольной власти или как минимум к обретению размеров, достаточно крупных для того, чтобы занять доминирующую позицию на рынке – естественное поведение компании в отсутствие сдерживающих мер со стороны государства. А, как мы знаем, в эпоху, когда царила вера в свободные рынки, подобные меры применялись крайне неэффективно. В результате сегодня две компании, предоставляющие услуги телефонной связи, занимают примерно две трети рынка. А если произойдет слияние Comcast и Time Warner, контроль над информационной магистралью обретет одна-единственная корпорация.
Существуют и другие примеры того, как официальные оценки благосостояния могут сопровождаться спадом в экономике. Возьмем в качестве примера банки. Если мы ослабим регулирование (что мы и сделали, когда к власти пришел Рейган), их ожидаемая прибыль может вырасти, учитывая в том числе и средства, которые они могут получить в качестве помощи со стороны государства. Но поступления подобного рода происходят за счет налогоплательщиков. В очередной раз мы наблюдаем игру с отрицательной суммой: из-за перекоса в финансовом секторе наша экономика вынуждена страдать. Тем не менее рынок демонстрирует возросшую стоимость банков, при этом потери, которые несут налогоплательщики, игнорируются, а ведь именно на их плечи лягут издержки в случае, если банкам потребуется очередная порция финансовой помощи. Видимость благосостояния возникла в результате политики дерегулирования, в действительности же экономика пребывала в плачевном состоянии.
Мы не можем говорить о благосостоянии как о капитале. Это разные понятия. Они могут подвергаться изменениям целым рядом различных методов. Если мы будем исходить из того, что определенные центробежные и центростремительные силы способны разделять экономику и наше общество, увеличивая и без того огромный разрыв, или же, наоборот, сближать их, уменьшая уровень неравенства в стране, мы можем попытаться выявить те силы, на которые мы можем повлиять и, скажем, упрочить влияние центростремительных сил и ослабить влияние центробежных.
Тот факт, что прирост капитала облагается налогом по очень низкой процентной ставке, служит объяснением того, почему богатые становятся еще богаче. Они могут открыть корпоративный счет в офшорной зоне, где их деньги будут накапливаться, словно это неограниченный пенсионный счет с той лишь разницей, что не приходится платить налоги, до тех пор, пока они не переведут эти деньги на территорию США. Существуют простые способы выхода из подобной ситуации, которые почти наверняка приведут к тому, что в долгосрочной перспективе сократится уровень неравенства в распределении благосостояния. Если такое увеличение благосостояния и, вслед за ним, неравенства напрямую связано с ценами на землю, высокие земельные налоги могут помочь в борьбе за сокращение этого неравенства, но поскольку предложение земли более или менее фиксировано, это не отразится существенным образом на ее количестве.
Из упомянутых мной эссе становится очевидно, что то неравенство, которое мы наблюдаем сегодня, является следствием не реальных рыночных сил, а эрзац-капитализма, или суррогатного капитализма, как называю его я. Эффективность и результативность экономики повысится тогда, когда рынки начнут функционировать как настоящие рынки. Существуют разнообразные меры в налоговой политике, которые могут поспособствовать созданию более эффективной и справедливой экономики. К таким же результатам приведут и меры в социальной и экономической политике. Мы знаем, что необходимо сделать для достижения равноправия в обществе.
Неравенство в XX веке подрывает не столько идею капитализма, сколько идею демократии. Есть повод беспокоиться о том, что наш эрзац-капитализм, при котором потери разделяет все общество, а прибыль получают лишь отдельные люди, и несовершенная демократия, где один доллар равен одному голосу, а не один человек, смешаются и в результате породят разочарование и в экономической, и в политической сферах.
Из Одного процента, Одним процентом, для Одного процента
[46]46
Vanity Fair, май, 2014 год.
[Закрыть]
Нет смысла делать вид, будто бы то, что самым очевидным образом произошло, на самом деле не происходило.
На долю верхнего Одного процента американцев ежегодно приходится почти четверть всего национального дохода. Если говорить в терминах благосостояния, а не доходов, то представители Одного процента имеют 40 процентов. Их положение значительно улучшилось. Двадцать пять лет назад те же показатели составляли 12 и 33 процента соответственно. Можно было бы восхититься изобретательностью и энергией, благодаря которым удача пришла к этим людям, и заодно понадеяться на то, что прилив поднимет все лодки разом. Но такая реакция была бы неадекватной. В то время как представители верхнего Одного процента наблюдали рост собственных доходов на 18 процентов за последнее десятилетие, те, кто находится в середине, столкнулись с серьезным сокращением своих доходов. Для людей, имеющих одно лишь среднее образование, оно было особенно существенным – 12 процентов за последние 25 лет. Увеличение в доходах за последние несколько десятилетий распространялось только на представителей верхушки. С точки зрения неравенства Америка опережает любую страну в старой закостенелой Европе, над которой президент Буш так любил насмехаться. Максимально близкая к нашей ситуация наблюдается разве что в России с ее олигархами или в Иране. Пока традиционные центры неравенства в Латинской Америке, например Бразилия, последние годы боролись (и весьма успешно) за то, чтобы улучшить положение бедных и сократить разрыв в уровне доходов; Америка позволила неравенству разрастись.
На протяжении долгого времени экономисты пытались найти оправдание вопиющему неравенству, которое казалось таким проблемным в середине XIX века, однако было лишь бледной тенью того, что мы наблюдаем в сегодняшней Америке. Придуманному оправданию они дали название «теории предельной производительности». Если коротко, то, согласно этой теории, большие доходы получают те, кто демонстрирует бо́льшую производительность и, соответственно, приносит бо́льшую пользу обществу. Богатые всегда относились к этой теории с особой симпатией. Однако ее состоятельность находится под большим сомнением. Топ-менеджеры корпораций, которые своими руками проложили путь рецессии последних трех лет и чей вклад в общество и их собственные компании был глубоко отрицательным, продолжили получать огромные бонусы. Иногда компаниям было неловко называть эти премии поощрительными бонусами за результаты труда, и они испытывали потребность дать им какое-нибудь другое название, например «удерживающий бонус» (несмотря даже на то, что единственным результатом деятельности получавших их людей были неизменно низкие показатели). Все, от первопроходцев в области генетики до пионеров века информационных технологий, кто сделал действительно положительный вклад в развитие нашего общества, получили в качестве вознаграждения лишь жалкие гроши по сравнению с тем, что получили люди, ответственные за финансовые нововведения, которые почти довели глобальную экономику до краха.
Некоторые в разговоре о неравенстве только пожимают плечами. И что такого в том, что один человек побеждает, а другой проигрывает? Важно, заявляют они, не то, каким образом делится пирог, а то, какого он размера. Такая позиция в корне не верна. Экономика, в которой положение граждан становится хуже год от года, как это происходит в Америке, долго не протянет. Для этого есть несколько причин.
Во-первых, растущее неравенство является оборотной стороной другой проблемы, а именно: ограничения возможностей. Как только мы урезаем равенство возможностей, мы перестаем использовать эффективно весь потенциал одного из самых ценных наших активов – наших людей. Во-вторых, почти все перекосы, которые ведут к неравенству и возникают из-за эксплуатации монопольной власти или льготного налогообложения для определенных людей и компаний, подрывают экономику. Новообразовавшееся неравенство порождает новые перекосы, которые еще больше подрывают экономику. Так, например, огромное количество молодых, невероятно талантливых людей, наблюдая астрономические размеры доходов в финансовом секторе, идут туда, а не в те сферы, от которых зависит производительность и здоровье экономики.
В-третьих, – и это, возможно, важнее всего – современная экономика предполагает «коллективное действие»: государство должно вкладываться в инфраструктуру, образование и технологии. Благодаря государственной поддержке исследований, результатами которых стали появление Интернета, развитие здравоохранения и многие другие блага, выиграли не только сами Соединенные Штаты, но и мир в целом. Однако Америка уже долгое время страдает от недостатка инвестирования в развитие инфраструктуры (достаточно взглянуть на состояние наших трасс и мостов, железнодорожных станций и аэропортов), в фундаментальные исследования и в образование на всех его уровнях. И, кажется, дальше будет только хуже.
Ничто из перечисленного не должно нас удивлять – это все закономерное следствие того, что распределение благосостояния в обществе происходит с явным перевесом в одну сторону. Чем более разделенным с точки зрения благосостояния становится общество, тем с меньшим желанием богатые тратят деньги на общие нужды. Богатые люди не зависят от государства. Парки, образование, медицинское обслуживание или личная безопасность – все это они могут приобрести самостоятельно на свои деньги. В результате они становятся все более оторванными от проблем обычных людей, утрачивая всякое сочувствие, которое у них, может, когда-то и было. Сильное правительство, которое могло бы использовать свое положение, чтобы восстановить баланс в стране, взяв часть их благосостояния и направив его в виде инвестиций в общее благо, не в их интересах. Представители Одного процента могут жаловаться на то правительство, которое у нас есть сейчас, но, по существу, они им вполне довольны: слишком разделенное, чтобы делать что-то помимо снижения налогов, оно слишком плотно зашло в политический тупик, чтобы заняться перераспределением доходов.
Не нужно выбирать что-то одно: капитализм или справедливость. мы можем и должны получить и то, и другое.
Экономисты не в силах дать исчерпывающее объяснение все увеличивающемуся неравенству в Америке. Безусловно, важную роль сыграла сложившаяся динамика предложения и спроса: трудосберегающие технологии снизили спрос на достойные профессии, подразумевающие физический труд и ассоциирующиеся со средним классом. Глобализация породила международный рынок, на котором дорогая неквалифицированная рабочая сила из Америки не может соперничать с дешевой неквалифицированной рабочей силой других государств. Свою роль сыграли и произошедшие социальные изменения, например сокращение численности профсоюзов, в которых раньше состояла примерно треть американских рабочих, а теперь – лишь 12 процентов.
Но основная причина таких масштабов неравенства заключается в том, что этого хочет Один процент. Самый очевидный пример – налоговая политика. Снижение налогов на доход от прироста капитала, который приносит богатым основную часть доходов, фактически позволил самым состоятельным американцам богатеть бесплатно. Монополии и близкие к ним компании всегда захватывали экономическую власть, начиная с Джона Рокфеллера в начале прошлого века и заканчивая Биллом Гейтсом в его конце. Ослабление антитрестового законодательства, особенно в период правления республиканцев, было настоящим подарком для представителей Одного процента. Сегодняшнее вопиющее неравенство возникло преимущественно из-за манипуляций со стороны финансовой системы, которые стали возможными благодаря изменениям в правилах, можно сказать, купленным и проплаченным самой же финансовой системой – пожалуй, ее лучшая инвестиция за всю историю. Государство давало займы финансовым организациям под практически нулевой процент и ко всему прочему осуществляло очень щедрые программы финансовой помощи, когда не оставалось другого выбора. Органы регулирования закрывали глаза на недостаток прозрачности и конфликты интересов.
При одном только взгляде на объемы благосостояния, сосредоточенного в руках Одного процента, возникает непреодолимое желание считать усугубляющееся неравенство главным достижением Америки. Поначалу мы сильно отставали от остальных, но зато теперь плодим неравенство на мировом уровне. И, судя по всему, мы продолжим оттачивать это сомнительное достижение еще многие годы, потому как причины, его обусловившие, только крепнут. Богатство порождает власть, а власть порождает богатство. В процессе ссудо-сберегательного скандала 80-х годов, масштабы которого, впрочем, кажутся весьма скромными по сегодняшним меркам, комиссия Конгресса спросила банкира Чарльза Китинга, действительно ли на те $1,5 миллиона, которые он равномерно распределил среди нескольких наиболее важных избранных должностных лиц, возможно купить влияние. «По крайней мере, я на это очень надеюсь», – ответил он. Своим решением по делу Citizens United Верховный суд США закрепил за корпорациями право откровенно подкупать правительство, отменив ограничения на размер финансирования предвыборных кампаний. Личное и политическое сегодня находятся в плотной связке. Практически все сенаторы Америки и большинство членов Палаты представителей приходят к власти, будучи тем самым Одним процентом, оставаясь в своих должностях благодаря деньгам Одного процента и прекрасно осознавая, что, если они будут верой и правдой служить Одному проценту, он их щедро отблагодарит, когда им придет время покинуть свои посты во властных структурах. В большинстве своем главные представители исполнительной власти в сфере торговли и экономике также происходят из Одного процента. Когда на долю фармацевтических компаний выпадает подарок стоимостью в триллион долларов через закон, запрещающий государству – самому крупному покупателю медикаментов – договариваться о скидках, нет причин удивляться. Не стоит удивляться и тому, что от Конгресса не дождешься законопроектов в сфере налогообложения, если только речь не идет о сокращении налогов для самых состоятельных. Учитывая ту власть, которой обладает Один процент, примерно понятно, по какому принципу работает система. Неравенство в Америке деформирует общество в самых разных смыслах. Так, например, оно нашло выражение в эмпирически доказанном изменении поведения и образа жизни – люди за пределами верхнего Одного процента все чаще живут не по средствам. И если экономика просачивания может быть химерой, то поведенческое просачивание вполне реально. Неравенство серьезно подрывает нашу внешнюю политику. Представители верхушки редко служат в вооруженных силах. Реальность такова, что служба в армии на добровольной основе недостаточно высоко оплачиваема для того, чтобы привлечь сынов и дочерей Одного процента – в таком деле один лишь патриотизм оказывается недостаточным стимулом. К тому же самые состоятельные представители нашего общества не особенно страдают от повышения налогов в военное время: заемные деньги им все компенсируют. Внешняя политика по определению направлена на достижение баланса между национальными интересами и национальными ресурсами. С Одним процентом у власти, не платящим при этом по счетам, о балансе и сдерживании речь не идет вовсе. Нет предела авантюрам, в которые мы готовы ввязаться. Ведь корпорации и исполнители все равно останутся в выигрыше. Правила экономической глобализации также придуманы для того, чтобы сыграть богатым на руку: они поощряют конкуренцию в бизнесе между странами, из-за чего снижается налоговое бремя для корпораций, урезаются расходы на здравоохранение и защиту окружающей среды, а также страдают основополагающие трудовые права, в числе которых право на ведение коллективных переговоров. Только представьте, каким бы мог быть мир, если бы правила были придуманы таким образом, чтобы стимулировать конкуренцию между странами за работников. Правительства стран соревновались бы в обеспечении экономической безопасности, снижении налогов для простых, честных сотрудников, совершенствовании образовательной системы и защите окружающей среды – всего того, что живо волнует работников и до чего Одному проценту нет совершенно никакого дела.
Точнее, им только кажется, что это их не касается. Из всех издержек, которые ложатся на общество в связи с проблемой неравенства, возможно, самой серьезной является размывание чувства идентичности, при котором так важны справедливость, равенство возможностей и чувство общности. Америка долгое время кичилась своим якобы справедливым обществом, в котором у каждого есть равные шансы пробиться, но статистика показывает обратное: шансы американского бедняка или даже человека из среднего класса на то, чтобы оказаться среди представителей верхней прослойки, значительно ниже, чем во многих странах Европы. Расклад был против них. Именно осознание несправедливости системы, в которой нет места возможностям, привело к революционным пожарам на Ближнем Востоке, а повышение цен на продукты питания и постоянно растущий уровень безработицы среди молодого населения были лишь причиной возгорания. Учитывая то, что безработица среди молодежи Америки держится примерно на уровне 20 процентов (а в некоторых местах и среди некоторых социодемографических групп это цифра вдвое больше), что каждый шестой американец, который пытается найти постоянную работу, не может этого сделать, а каждый седьмой американец зависит от продовольственных талонов (и примерно такое же число людей страдает от отсутствия продовольственной безопасности), есть веские основания считать, что что-то мешает просачиванию благ от Одного процента ко всем остальным. Все эти факторы в совокупности дают предсказуемый эффект отчуждения – на последних выборах явка избирателей в возрасте от двадцати до тридцати держалась в районе 21 процента, т. е. на том же уровне, что и безработица.
Последние недели мы наблюдаем, как миллионы людей выходят на улицы, чтобы высказать протест против политических, экономических и социальных условий, которые создают для них деспотичные общества, в которых они живут. Правительства в Египте и Тунисе были свергнуты. Протесты вспыхнули в Ливии, Йемене и Бахрейне. Правящие семьи в других уголках региона вынуждены нервничать в своих пентхаусах с кондиционерами: не будут ли они следующими в очереди? И у них есть все основания для беспокойства. В этих обществах мизерная, меньше одного процента, часть населения владеет львиной долей всех богатств, могущество определяется размером благосостояния, коррупция того или иного сорта является нормой и образом жизни, а богатейшие зачастую активно препятствуют всякой политике, которая могла бы улучшить положение населения в целом.
Пока мы созерцаем протесты на улицах других государств, стоит задать себе один вопрос: как скоро подобное начнет происходить в Америке? В ключевых аспектах наша страна стала сильно похожей на эти далекие, проблемные регионы.
Алексис де Токвиль когда-то писал о том, что он видит гениальную уникальность американского общества в его способности преследовать «личный интерес, понимаемый должным образом». Три последних слова являются здесь ключевыми. Каждый человек преследует личные интересы в узком смысле: «Я хочу получить прямо сейчас то, что мне нужно!» Но личный интерес, «понимаемый должным образом» – это кое-что совсем иное. В этой формулировке речь идет о способности осознать, что уважение и принятие во внимание личных интересов других людей (иными словами, всеобщее благосостояние), – обязательное условие для достижения собственного благополучия. Токвиль не видит ничего почетного или идеалистичного в таком подходе, наоборот, он рассматривает его как отличительную черту американского прагматизма. Сообразительные американцы быстро поняли главное: заботиться о ближнем полезно не только для души, но и для бизнеса.
У представителей Одного процента лучшие дома и есть доступ к лучшему образованию, лучшим врачам и возможность вести наилучший образ жизни, но есть одна вещь, которую нельзя купить ни за какие деньги: понимание того, что их жизнь тесным образом связана с тем, как живут остальные 99 процентов. В истории есть немало доказательств того, что в конечном счете Один процент приходит к этому пониманию. Но зачастую слишком поздно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?