Читать книгу "Коллегия. Два императора"

– Печальная история, – вздохнул Банкир. – В Павле определенно был потенциал.

– Потенциал есть и в его преемнике, императоре Александре. Влияние на него более тонкое, не на уровне голоса бога, а на уровне убеждения и логики, как на Наполеона. Оно осуществляется через его учителя и наставника швейцарца99
  Учителем, наставником, а позднее близким советником императора Всероссийского Александра I был швейцарский мыслитель-якобинец Фредерик Сезар Лагарп, назначенный Екатериной II по совету приближенного к ней немецкого дипломата Фридриха Мельхиора Гримма.


[Закрыть]. Если мы сейчас примем решение о более плотном вовлечении в России, мы введем в его окружение лучших людей Домината.

– Мне импонирует идея найти для России роль в великой миссии, – Банкир обвел Совет взглядом. – Думаю, усиление нашего непосредственного влияния тоже пойдет нам на пользу. Там уже присутствует Доминат, английские агенты и масоны. Но этого мало. В России нужен человек, обладающий великим даром, чтобы в случае необходимости он мог повлиять на ход событий. Там необходимо присутствие куратора. Причем одного из лучших.

– Я тоже не против вовлечения России, – кивнул Адмирал. – Только давайте не будем спешить. Постепенно усилим свое влияние через куратора и проанализируем степень управляемости событиями. Пусть Россия пока продолжит связывать турок на юге. Это истощит ее силы, снизит активность османов на Балканах и войдет в противоречие с интересами Наполеона, который активно ищет союза с Турцией. Посмотрим, как Александр справится с этой задачей. При этом ясно одно – мы ни в коем случае не должны допустить сближения России и Франции. Более того, нам нужно сделать все, чтобы Бонапарт пошел войной на Александра. Эта война с большой долей вероятности истощит силы непобедимой французской армии, на десятилетия ослабит Россию и снова сделает ее третьесортной периферийной державой. Когда это произойдет, на авансцену выйдет Англия, нанесет Франции смертельный удар и займет место самой мощной европейской державы.

После обсуждения некоторых деталей Совет Высших единогласно принял решение, в котором России отводилось новое место в великой миссии. Ей предстояло выполнять роль противовеса для Европы и запасного плацдарма для прогресса в случае катастрофических событий на континенте.

Начало XIX века. Российская империя

После ухода Петра Великого дела у Коллегии в России начали налаживаться.

Первый русский император получил у саркофага Александра Невского частичку великого дара Атрахасиса и медный нательный крестик, переплавленный из половинки первой пентаграммы, побывавшей в горниле Источника. Той самой, из которой был изготовлен и перстень Александра Македонского. Высшие до сих пор не выяснили, как конкретно в Петре проявился первый Посланник богов, но то, что русский царь смог подчинить себе плотно окруживших его людей Домината и сделать их своими преданными соратниками, служило подтверждением, что его древняя кровь была значительно усилена артефактом.

Проявление Атрахасиса в Русском царстве доставило Коллегии немало хлопот и волнений. Агрессивная политика Петра привела к падению Швеции – одной из самых мощных европейских империй – и возникновению другой империи – Российской, которая по ресурсам и силе превосходила любое из королевств Европы. Попытки обуздать эту силу не принесли результата. Российский император упорно двигал свою страну к величию, пока не истощил свои силы и не подорвал здоровье.

Сейчас эти волнения остались в прошлом. Еще не успели в храмах умолкнуть песнопения за упокой Петра, как в Петербург по земле и по воде направились больше десятка эмиссаров Коллегии, Домината и нескольких масонских лож. Их целью было восстановление своего влияния на российский трон.

Ожидания Высших, что наследники Петра, в которых с каждым новым поколением русской крови оставалось все меньше, станут легкой целью, не оправдались. Агентам Коллегии пришлось потратить много усилий, чтобы вернуть утраченные позиции при дворе и среди аристократии. И все же, несмотря на огромные ресурсы и лучших людей, полностью обрести былое влияние ей не удалось. Тем не менее к началу XIX века Высшие могли с определенной долей уверенности сказать, что их голос будет услышан молодым русским императором Александром I. Хотя бы потому, что с детства его воспитывал один из кураторов.

Эта история началась еще при Екатерине Великой. Немка по крови, она была открыта к контактам с известными выходцами со своей исторической родины. В их числе, конечно же, были кураторы Коллегии и люди Домината. Всячески потакая ее страстям и порокам, они мягко направляли усилия Российской империи на юг, где она весьма успешно и с пользой для себя сдерживала турок. При этом в самом государстве эмиссары Коллегии блокировали реформы в экономике и, несмотря на организацию академий и научных обществ, максимально тормозили технический прогресс. В результате «золотой век» Екатерины чуть не закончился полным экономическим коллапсом. Казна была пуста, налоги собирались отвратительно, Россия плелась в хвосте Европы по науке и технологиям. При дворе процветала некомпетентность, открытая коррупция и кумовство. Власть подтачивало постоянное противостояние аристократических кланов.

Пришедший после Екатерины Великой тихий и невзрачный на вид Павел I, сын немки Екатерины и Петра III, что из прусских Гольштейн-Готторпов, оказался гораздо более эффективен, чем его гремевшая на всю Европу сиятельная предшественница. С прусской педантичностью холодной рукой он навел порядок при дворе, в армии и в финансах и предпринял ряд реформ, которые выдернули Россию из эпохи бессмысленных трат на роскошь, масштабных, но бесполезных проектов и поставили ее на путь эффективного государственного управления и дисциплины.

Его начинания хоть и не были популярными среди двора и аристократии, но приносили государству вполне осязаемый положительный эффект как в экономике, так и в обществе и госуправлении. Настолько осязаемый, что прогресс мог стать необратимым и вывести страну в экономические лидеры. Этого Коллегия допустить не могла. Выстроенная по европейскому образцу сильная экономика, соединенная с мощной армией, сделали бы Россию по-настоящему непобедимой. Поэтому Павел I был устранен в результате заговора, организованного по приказу Коллегии английскими масонами. На смену ему пришел Александр I – сын императора Всероссийского Павла I, что из прусских Гольштейн-Готторпов, и немки Луизы Вюртембергской, любимый внук немки Екатерины II Великой, Императрицы и Самодержицы Российской, урожденной Софии Августы Ангальт-Цербстской.

Длинный шлейф из людей Домината, скрытых масонов и агентов Коллегии, тянувшийся в разное время за Екатериной II, позволял Высшим надеяться, что их влияние сохранится и при молодом императоре.

Их ожидания в полной мере оправдались.

Несмотря на присутствие Коллегии и масонов, основным агентом при российском императоре, как и при его предшественниках, все же оставался Доминат, что объяснялось наличием в российских монархах родной крови, открывавшей возможность для мягкого влияния. Это особенно проявлялось при падкой на лесть, дорогие подарки и радужные посулы Екатерине Великой. В обход официальной позиции по ограничению доступа иудеев в Россию, где их доля среди населения была ничтожно мала, императрица тайно стимулировала вначале их переезд, затем приравнивание в правах, затем предоставление им возможности вступать в торговые и производственные гильдии. Под конец своего правления она и вовсе издала негласное распоряжение, дающее евреям возможность поступать на государственную службу.

Одним из агентов влияния Домината на Екатерину был немецкий барон Фридрих Мельхиор Гримм. Он часто бывал в Петербурге, слыл при дворе особо доверенным лицом императрицы и выполнял для нее в Европе деликатные поручения. За влияние на императрицу барон был посвящен Высшими в кураторы и получил частичку голоса бога. Это сделало его еще более эффективным по продвижению интересов Коллегии в России.

Когда речь зашла о воспитании Александра, наследника императорского трона, Гримм порекомендовал французского аристократа, находившегося на службе у сардинского короля. Жозеф де Местр был человеком Домината и высоким членом масонской ложи Шотландского устава. Именно де Местр, в котором чудесным образом совмещались либеральные идеи французских якобинцев и жесткий консерватизм, поддерживающий абсолютную власть, сыграл основную роль в формировании взглядов и характера молодого императора Александра I. Философские взгляды француза с детства формировали у наследника престола идеалистический образ просвещенного монарха, дающего подданным некоторую степень свободы, но крепко держащего власть в своих руках.

Когда Александр вырос, де Местр, получивший должность посла короля Сардинии при императорском дворе в Петербурге, остался его неформальным советчиком. Именно он склонил наследника к молчаливому одобрению заговора английских масонов против его отца Павла I, закончившегося трагической гибелью последнего. Именно де Местр поддерживал и направлял императора в самые трудные первые несколько месяцев, когда тот находился в глубоком шоке и депрессии от осознания собственной вины за убийство отца.

Время залечило раны Александра. Идея божественного провидения, привитая наставником, вселила в него уверенность, что все, что происходит, предрешено свыше, а значит, в смерти отца не было его вины. Это была воля провидения. Смерть Павла I еще больше сблизила молодого императора с де Местром. В ключевой момент европейской истории француз оказался одним из тех, кто мог оказывать влияние на политику и действия Российской империи. Учитывая важность своего положения, де Местр был посвящен в кураторы и получил дополнительные возможности влияния на ключевые фигуры при дворе.

Казалось, что наконец Коллегия окончательно укрепилась в Российской империи. Теперь она, как и многие другие страны на континенте, будет выполнять роль, отведенную ей Высшими в ходе выполнения великой миссии. Но провидение, на которое так уповал де Местр, имело на этот счет иные планы.

* * *

Если бы отцу Андрейки, обычному полковому священнику Афанасию Самборскому из Нижней Сыроватки, что под Сумами, сказали, что его сын станет одним из самых влиятельных людей Российской империи, он бы трижды перекрестился. Не потому, что не желал своему чаду продвижения по церковной службе. Просто принял бы подобное заявление как злую шутку. Ну кто тогда мог поверить, что слободской сорванец, бегавший босиком с деревенскими мальчишками по пыльным дорогам станицы, где был расквартирован пехотный полк, может пробиться в Санкт-Петербург ко двору самого императора.

Однако Андрейка оказался пацаном смышленым, с цепкой памятью и усердием в учебе. С должным прилежанием он закончил приходскую школу, после чего был отправлен родителем в губернский Белгород в духовное училище. По его окончании юноша должен был вернуться на Сумщину и занять подобающий его образованию и возрасту пост в церковной иерархии. Однако наставники по достоинству оценили таланты, а самое главное, рвение юноши и направили его дальше на учебу в Киевскую духовную академию. И там преподаватели были немало удивлены острым умом, смирением и прилежанием Андрея. Поэтому, когда по указу Екатерины II из академии начали отправлять выпускников в Европу набираться ума и опыта, в одну из групп, следовавших в Англию, попал и он. Причем не просто попал, а был назначен «смотрящим» за остальными.

За границей Андрей тоже проявил себя с лучшей стороны, при этом не преминув взять себе в жены англичанку, ради такого счастья принявшую православие. Он усердно изучал не только богословие, но и законы и обычаи Англии, встречался с англиканскими церковниками, учеными, философами и поэтами. Он сам высказывал весьма прогрессивные суждения, за что был принят как равный в нескольких закрытых кружках.

За успехи, прилежание и хорошие отношения с посольством молодой священник был назначен настоятелем Лондонской православной церкви. В этой должности он состоял на протяжении почти 15 лет, пока внезапно не был призван в Петербург самой императрицей.

У Екатерины II был свой интерес в Андрее Самборском. Для придворного собора, построенного рядом с Царским Селом, своей загородной резиденцией, она давно подыскивала современного прогрессивного священника, не отягощенного грузом ортодоксального православия. Здесь рекомендация посла России в Лондоне оказалась как нельзя кстати.

Так, в 50 с небольшим лет Андрей Самборский стал настоятелем Софийского собора, считавшегося домашней церковью императорской семьи, когда та пребывала в Царском Селе. Этот сан позволил ему завязать знакомства и наладить хорошие отношения со многими придворными и вельможами, роем крутившимися вокруг Екатерины II. Но новый священник не ограничивался только церковными делами. Он вел активную светскую жизнь, просвятительствовал, лично занимался упорядочением церковных земель, организацией на них сельского хозяйства и мелких мануфактур по английскому образцу. А еще по рекомендации Екатерины был принят в Императорское вольное экономическое общество, собравшее в то время под своей крышей многих прогрессивных деятелей, пытавшихся сделать русскую деревню более современной и эффективной.

Высоко оценив таланты отца Андрея, императрица назначила его духовником наследника престола Павла Петровича и его супруги, а позже духовником и законоучителем его детей, великих князей и будущих императоров Александра и Константина. Так, когда-то неприметный парнишка из пыльной сумской слободы получил доступ к наследникам российского трона и стал для них наставником, а позже и доверенным советником.

Во всей этой невероятной истории был один эпизод, который перевел Андрея Самборского из важного придворного сановника в человека, способного повлиять на ход истории Российской империи.

После назначения отца Андрея духовником наследников российского трона его поздравляли многие знатные придворные. Находиться при внуках Екатерины, воспитанием которых она занималась лично, было большой честью и, несомненно, добавило Самборскому авторитета при дворе. Многие поздравляли письмом. Те, кто был поближе, выражали свое почтение персонально. Но один, пожалуй, самый важный человек, оставивший большой след в душе и немало способствовавший продвижению Андрея к вершине успеха, приехал за тысячу верст, чтобы поздравить лично.

Архиепископ, член Святейшего синода митрополит Киевский Самуил на протяжении десятилетий был учителем и наставником Самборского, направлял и подсказывал, берег от ошибок и недобрых людей. По его рекомендации молодого выпускника духовной академии включили в группу, ехавшую в Англию, а позже назначили настоятелем Лондонской православной церкви. По его ходатайству посол России в Лондоне Мусин-Пушкин предложил императрице отца Андрея на должность настоятеля Софийского собора при Царском Селе. Именно архиепископ Самуил через приближенных к Екатерине продвинул Самборского в духовники вначале наследника престола Павла, а затем и его детей Александра и Константина, следующих в очереди на трон. Он словно готовил своего ученика к большому делу, последовательно и упорно выводя его на позицию, дававшую тому большое влияние и в то же время находящуюся в тени блистательного екатерининского двора. Причем влияние не на императрицу, ее изменить было уже нельзя, и даже не на ее сына Павла, будущего императора. Он смотрел глубже, на следующее поколение правителей, которым, возможно, предстоит возвысить Россию до невиданных со времен Петра высот.

– Владыка Самуил! Я не могу описать радости снова видеть вас и прикоснуться к вашей святейшей мудрости, – отец Андрей уважительно, но с достоинством поклонился и прильнул к руке митрополита. – Что привело вас в Петербург из далекого Киева?

– Я приехал поздравить тебя с новым назначением, порадоваться за своего ученика и благословить его на служение веры нашей и Отечеству, – чинно ответил митрополит и осенил его крестом.

– Ужели только из-за меня вы проделали такой долгий путь из Киева в самое Царское Село под Петербург? Я был бы несказанно рад и простому письму.

– В письме всего не расскажешь. А поговорить нам есть о чем. Столько всего произошло, что и в памяти не укладывается.

– Тогда попрошу, – Самборский жестом пригласил гостя к столу, где был сервирован чай. – Я буду рад беседе с вами. Располагайте моим временем.

– Вот за чаек спасибо, – подобрав одежды, митрополит опустился в кресло и облегченно вздохнул. – Замаялся я с дороги. Возраст уже не тот по стране мотаться. Но долг есть долг.

– О каком долге вы говорите, владыка?

– О бремени тяжком и почетном, которое я несу на себе. О великом поручении, которое первый император Всероссийский Петр Великий дал нашей церкви, дабы она и после его кончины была его десницей, оберегающей Отечество и веру.

– Я весь внимание, – чуть подался вперед Самборский, гадая, о чем таком важном приехал поговорить его наставник.

– Ну тогда внимай. Ибо история эта удивительна. Начинается она вот с этого символа веры, – он достал из внутреннего кармана рясы небольшой футляр из темного полированного дуба, открыл и положил на стол. Внутри на алой парчовой подложке лежал простенький медный крестик на вощеной пеньковой тесемке.

– Судя по виду, сделан давно.

– А ты возьми. Рассмотри его поближе, – предложил митрополит и, когда его ученик взял крестик в руки, осторожно спросил: – Что ты чувствуешь?

– Ничего, – пожал плечами Самборский.

– То-то и оно, что ничего, – разочарованно вздохнул Самуил. – Уже несколько поколений со времен Петра никто ничего не чувствует.

– А что чувствовать-то надо?

– За этим я и приехал. Чтобы рассказать тайну этого древнего оберега. Ты переверни его. Видишь, на оборотной стороне литеры выведены. Это первые буквы имен великих русских правителей: от Александра Невского до Петра Великого, светлая им память, – митрополит быстро осенил себя крестом. – Каждый из них владел этой древней реликвией. Каждому он давал силу, мудрость и сподвигал на дела великие во славу Отечества.

– Почему же он сейчас не у матушки-императрицы?

– Потому что оберег этот не признал ее. Не почувствовал в ней родной древней крови.

– Как это? Как медяшка может почувствовать родную кровь?

– Уж как он ее чувствует, я не знаю. То есть тайна великая. Но скажу тебе, как он попал к патриархам русской церкви. И не просто так попал, а через клятву, данную перед богом самому Петру его сподвижником архиепископом Псковским Феофаном. При смерти первый император всероссийский раскрыл тайну этого креста. В самом начале принадлежал он святому благоверному Александру Невскому, что землю нашу от ливонцев да шведов спас, что русских князей у стола своего собрал, что силился распри прекратить да междоусобицы. От него пошло восхождение Руси к величию небывалому. Верил Петр, что в этом было предназначение князя Александра. Силу для дел своих, провидением назначенных, Невский из креста этого и черпал, как Дмитрий Донской и другие славные великие князья, что о государстве радели. Похоже, реликвия эта очень древняя и крестиком была не всегда. Александр Невский наверняка переплавил ее в крестик православный из другого амулета, чтобы он всегда при государях был и внимание не привлекал. Может, амулет тот восходит к самому рождеству Спасителя. Ибо владеет он поистине божественной силой. И силу эту Петр Алексеич завещал пользовать во благо государства, а не в собственную корысть. Обрел он эту реликвию во Владимире у мощей Александра Невского. Видение тогда ему было у саркофага. Свет на него снизошел небесный и направил руку его на дела благие. Открыл царь саркофаг и увидел на мощах святого воителя крестик. Как только он до него дотронулся, тот его сразу и признал. И было Петру знамение, и четкость помыслов возникла, и видения дел великих, что грядут. В тот момент и осенило государя его предназначение. Путь ему открылся. Освещенная богом дорога к величию Отечества и веры и процветанию земли русской. Следовал Петр этим путем и достиг многого. Турок побил. Шведов побил. Выход к морям открыл. Флот построил. Бороды дремучим боярам побрил. Коллегии да академии учредил. Столицу новую построил. Империю на европейский лад сотворил из царства окраинного. Такую, что вся Европа теперь с нами считается. Но свалила его хворь раньше времени. Не успел государь завершить дела свои. И хотел Петр, чтобы его наследники, как и он, о славе Отечества радели. А оберег сей древний должен быть им в помощь.

– Так почему же он призвал Феофана, а не передал его своим детям? – спросил отец Андрей.

– Потому и не передал, что реликвия древняя не признала его чад – ни сына Алексея, ни Анну, ни Елизавету. Пробовал он крестик этот на них надеть – и ничего. Ничего они не чувствуют. Холодный металл, говорили. Старый, ржавый. Значит, не мог Петр им такой ценный дар оставить. И сподвижникам своим, Меньшикову, Голицыну и прочим, тоже не мог. Ибо были не царской они крови. Поэтому и призвал доверенного архиепископа Феофана, с коим дружен был и дела во славу государства делал. Священный синод они вместе создавали, и устав его, и многие положения, что веры нашей касаются и по которым мы по сей день живем.

– Странно как-то. Казалось бы, детям отдать надо было столь ценную реликвию.

– Может и странно, – пожал плечами Самуил. – Только таково было решение государя. Думал он, что если реликвия эта не признает его детей, то отдавать ее им нельзя. Пропасть она может, а с ней сила ее необычайная. Ждать он повелел. Потому как припал он к мощам Александра Невского, считай, через полтыщи лет после его успения, а между этим были Дмитрий Донской, и Иван Калита, и Иван Васильевич, прозванный Грозным. Верил Петр, что каждого из них крестик признавал, и силу даровал, и предназначение. Но между ними крестик молчал десятки и сотни лет, словно выжидая, пока не появится достойный или не настанет лихолетье лютое, что породит нового устроителя земли и государства. А раз так, решил государь, то пока время не придет, у реликвии этой ценной должен быть хранитель, кто передаст ее следующему достойному правителю. Тому, чью кровь крестик признает. Этим хранителем и назначил он митрополита Феофана, верного соратника во многих делах. А после него должен быть тот, кого Феофан сочтет самым достойным. Наказал Петр Алексеич давать прикоснуться к нему всем, кто взойдет на трон или будет назван наследником престола. Тот, кого крестик признает, и будет следующим великим императором, что поднимет русское государство до невиданных высот. С тех пор эта драгоценная реликвия и передается от одного православного патриарха к другому. Так она попала ко мне. А вместе с ней и клятва, которую от имени церкви нашей дал Петру архиепископ Феофан.

– Неужто за все это время оберег этот не признал никого? Ведь до матушки шесть наследников Петра Великого занимали русский трон, – спросил Самборский и, глядя на крестик, умолк. Он удивился, что эта невероятная история с древним артефактом не вызвала у него ни тени критического сомнения. Он все воспринял на веру, как будто так и должно было быть.

– Не признал. Никого не признал. Хотя каждому из них давали возможность к нему прикоснуться.

– И матушку-императрицу не признал?

– А с чего бы ее признавать? Немка она. Нет в ней ни капли русской крови. Сдается мне, что эта древняя реликвия обладает небесной силой. И связана она, как и верил Петр, с самим Сыном божьим. Силы великие и предназначение она дает тому, в ком чувствует его кровь. В Петре Алексеевиче она ее почувствовала и узнала. И сошло тогда на него божье озаренье, чтобы он дела великие вершил. А в тех, кто занимал трон после него, видно, кровь эта очень слаба или нет ее вовсе. Вот в матушке Екатерине ее нет.

– А в наследнике престола Павле Петровиче?

– Тоже нет, – махнул рукой Самуил. – В бытность мою в синоде, лично давал ему крестик в руки и надевал во время проповеди. – Не чувствует он ничего. Видно, сильно разбавлена в нем кровушка петрова.

– История ваша, владыка, столь невероятна, сколь и печальна, – задумавшись проговорил отец Андрей. – Выходит, эта древняя реликвия не признает никого из российских государей.

– Выходит, не признает, – горестно вздохнул митрополит. – Но отчаиваться не надо. Провидение божье найдет путь к своему избранному, как нашло с Александром Невским, Дмитрием Донским и Петром Великим. Я уверен, что найдет.

– Чем я могу помочь в этом деле?

– Ты, Андрей Афанасич, духовник малолетних цесаревичей. Учишь их закону божьему и земному, языкам всяким и мудрости житейской. Ты часто видишь их, ходишь с ними на службу в церковь. Дай им прильнуть к крестику Петра. Дай и спроси, что они чувствуют.

– Так они же еще дети малые совсем. Александру едва семь годков исполнилось, а Константину и вовсе пять.

– Может, это и к лучшему. Может, невинное дитя, чей разум не замутнен делами земными, и отзовется на древний амулет. Александр первый после отца трон наследует. Ты ему этот крестик во время службы в руки и дай, а потом спроси, что он почувствовал.

– Что он должен почувствовать?

– Не знаю, – пожал плечами владыка Самуил. – Петр Алексеич говорил, что видение ему было ниспослано свыше. Видел он дела свои будущие и путь, что вел к ним. Может, что-то похожее и цесаревич тебе расскажет.

– Задал ты мне задачу, – отец Андрей задумчиво помял бритый по последней моде подбородок. – Вроде как и промысел господень, но магией все это отдает, колдовством. Если и есть сила у этого амулета, то природа ее нам неизвестна, как и свойства ее и устремления. А ну как чары на цесаревича падут или хворь какая случится? Не переживу я грех такой.

– Думается мне, что устремление у этого крестика одно – найти свою кровь и озарить ей путь к славе и величию земли русской. То доказывают благие дела, вершимые великими князьями и первым императором Всероссийским Петром Алексеичем, коим он принадлежал. А раз так, то выполняет он божье предназначение и не нам с тобой ему противиться. Все мы под богом ходим. А это, – Самуил кивнул на открытый футляр на столе. – Это его перст, указующий на избранника. Того, кто предназначение его выполнит.

– Коли так, то возьму я крестик петровский и дам прильнуть к нему цесаревичу Александру. Ну и Константину заодно.

– Вот и славно, – митрополит аккуратно закрыл футляр и подвинул его по столу к своему ученику. – Я задержусь на пару дней в столице. Как только сделаешь все, пошли мне весточку в синод.

Когда Самуил уехал, Самборский в раздумье долго ходил по кабинету, то и дело подозрительно поглядывая на лежащий на столе футляр из полированного дуба. Потом уселся в кресло, достал медный крестик и внимательно его осмотрел. На фасе – полустертый от времени, покрытый патиной грубый узор. На обороте славянской вязью выгравированы литеры. Мастер, отливший его, видно, был не очень умел. Поверхность шершавая, да и обработка по краям грубая. Словно и не кузнец его делал, а…

На этой мысли отец Андрей закрыл глаза и представил, как сам Великий князь Александр Невский в придворной кузне держит в руках еще теплую свежеотлитую заготовку. Аккуратно протирает ее тряпицей. Внимательно рассматривает. Прислушивается к себе. Потом замирает на секунду, поворачивается и поднимает взгляд на него.

Из далекого прошлого. Из небытия. Сквозь время на него внимательно смотрел Великий князь Александр Невский, заложивший основу государства российского.

– О господи. Наваждение. Как есть наваждение, – Самборский открыл глаза, положил крестик на стол и перекрестился, хотя в силу своих современных взглядов к религии относился философски.

Ему показалось, что Александр Невский смотрел на него с укоризной, словно не понимая, как он может сомневаться в силе и добрых намерениях реликвии. Этот пронзительный взгляд из прошлого вселял надежду и веру. Он устранял сомнения и пробуждал желание выполнить божье предназначение.

На следующий день отец Андрей взял крестик Петра на занятие по богословию с цесаревичами.

Занятие проходило во дворце в специальном учебном кабинете в присутствии немецкого гувернера, постоянно находившегося при малолетних царственных особах. По обыкновению, открыв молитвенник, отец Андрей начал читать псалмы, а потом не спеша объяснять их смысл. Александр слушал внимательно, а вот пятилетний Константин быстро потерял концентрацию, начал вертеть головой и нетерпеливо елозить на стуле.

– Ну все, чада. Нужно сделать короткий перерыв, – решил духовник и обратился к гувернеру. – Генрих, любезный, ты поди пройдись с Костенькой по саду, а я с Александром Павловичем через минуту к тебе присоединюсь.

– Я тоже хочу по саду, – надув пухлые губки, пробормотал наследник престола, слезая со стула.

– Чуть позже. Мы с тобой должны еще повторить «Отче наш», а то матушка-императрица попросит тебя его прочитать, а ты все еще сбиваешься. Вот она сердиться будет.

– Ладно, – Александр снова залез на стул и бросил взгляд в открытое окно, за которым располагался дворцовый парк.

– Тогда повторяй. Но в начале возьми вот это, – Самборский открыл шкатулку и подал цесаревичу медный крестик.

– Ла-адно, – со скучающим видом протянул тот, взял в руки крестик и замер, будто завороженный.

– Что? – настороженно спросил духовник. Но Александр молчал. Только брови его начали совсем не по-детски сдвигаться к переносице, выражая то ли суровость, то ли недовольство. – Что ты чувствуешь? – еще раз спросил Самборский.

– Ай! – цесаревич бросил крестик на стол и удивленно посмотрел на наставника. – Он горячий.

Опасливо оглянувшись на дверь, у которой с безразличным видом стояла пара лакеев, отец Андрей накрыл крестик своей ладонью. Металл был холоден и бездушен.

– Что ты почувствовал? – еще раз тихо спросил он.

– Я не почувствовал. Я увидел, – Александр нетерпеливо поерзал на стуле. – Увидел картинки, какие мне Генрих показывал. Баталии всякие, сражения, парады. Как сон почти, только с открытыми глазами. Хотел бы я ночью досмотреть этот сон. Уж больно он по сердцу мне пришелся. Как будто я сам там был. Будто сам войска вел в битву.

– Досмотришь. Обязательно досмотришь, – одобряюще улыбнулся духовник. – А сейчас пошли в сад. И тебе, и мне нужно свежим воздухом подышать.

– А как же «Отче наш» и моя бабуля?

– «Отче наш» мы всегда успеем. А сейчас – в сад, – отцу Андрею самому хотелось выйти на свежий воздух. То, что сейчас произошло, подтверждало невероятную вещь – все, что сказал митрополит Самуил, вполне могло оказаться правдой. Возможно, в цесаревиче Александре реликвия нашла родную кровь.

На следующий день в имение к Самборскому снова приехал митрополит Самуил.

– Вижу по твоему растерянному виду, что не зря ты дал наследнику прикоснуться к реликвии, – с порога заявил он. – Рассказывай же быстрее, что произошло.