Текст книги "Родники моих смыслов. Записки-воспоминания"

И иду к автобусу, а брат… Пока ни поверну за угол, будет стоять у покосившейся калитки и вослед крестить меня.

2013-й

Приветствую, братец!.. Не умывался? И давно без воды сидишь? Слава богу, что только со вчерашнего. Так тебе ж мужик какой-то воду носил. Ну, раз запил, то ему не до тебя… А-а, эта та, которая к тебе за маслицем и хлебушком приходила? И сколько ж ты ей дал за ведро воды? Ну и молодец, что не просто так… Да ищу я, Ви, ищу тебе перчатки, но похоже, что в магазинах теперь продают товары только для тех, кто или на бал собирается, или в ресторан, а рабочей одежды нету. Правда, нашла в спортивном одни, а они знаешь сколько стоят? Две с половиной тысячи. Ага, это как раз четверть твоей пенсии, так что поищу еще, но всё ж для перестраховки вяжу варежки из белой пряжи. Да у меня другой нет, а белой много, не пропадать же добру? Ладно, зато хоть день да щегольнешь в белоснежных, а потом почернеют. Ага, без варежек не останешься, не замерзнешь, не дам шансов стихии разгуляться на тебе. Да знаю, знаю, ты у нас мужественно борешься и с ней, и с чертями. Пока, Ви, пока. И топи свою железку, а то обещают снег и похолодание. Ой, даже и жарко при восьми-то градусах? Привык-то привык, но всё ж топи печку хотя бы по вечерам. Вот и хорошо, пока, спокойной ночи!

2010-й

Уже второй день Виктор у нас «на реабилитации». Конечно, я рада ему, но… Но плохо, что говорит и говорит беспрерывно! Как репродуктор. Правда, репродуктор можно выключить, а его…

А дело было так. Тогда я уже уснула, когда разбудил мобильник, и звонила Натали: на Виктора напали, ограбили. Господи! Показалось сном, но услышала:

– Ой, не знаю, что и делать? Ехать в Карачев прямо сейчас?.. Да нет, не мне, а Максим туда рвется, но его друг вечером пива напился и не решается сесть за руль… Когда звонила ему? Да только сейчас, у него там милиция, допрашивают. Нет, побоев заметных нет, но по голове два раза ударили и пенсию отняли… Конечно напуган! Я думаю, что даже в шоке.

Начала успокаивать её, да и себя: ну, раз живой и «побоев заметных нет», подождем до утра, а утром дочка отвезет нас в Карачев. На том и порешили, но я тут же позвонила Виктору и услышала его сдавленный голос:

– Ладно, ничего. Я сейчас дверь закрываю, позвони минут через пятнадцать.

А рано утром в Карачев поехал с другом Максим, и уж не знаю: как удалось ему уговорить своего упрямого батю поехать в Брянск? Но привез к ним. И три дня отсыпался он под приглядом Натали, смотрел передачи по каналу «Культура» и всё приговаривал: «Как в другой стране прибываю!». А когда я приехала к ним, так рассказывал и рассказывал, как на него напали. Да, от шока он ещё не отошёл и нет-нет, да сворачивал на фразу:

– Самое отвратительное, что никогда еще не чувствовал себя таким беспомощным! Да-а, девятый десяток дает о себе знать.

А потом дочка привезла его к нам. Хватаясь за перила двумя руками, поднялся на наш пятый и потом минут десять сидел у порога и отдыхал. Да нет, силы у него еще есть, и от шока понемногу отходит, и фразу о своем бессилии уже не повторяет так часто, но… Но беда в другом: от одиночества совсем разучился слушать тех, кто рядом и, если не читает, то говорит и говорит беспрерывно, а разговоры его… Ну, конечно о социализме, о том, какое страшное и пакостное было время. Устаю от его ненависти к прошлому уже через пару часов! Попробовала как-то отвлечь:

– Ви, давай я тебе диск поставлю с тихой музыкой, послушаешь, успокоишься…

Согласился: включай, мол, давно не слушал… но уже через минуту:

– Не-е, ты мне лучше Бетховена поставь. Какая сила духа, какая мощь! Тут тебе и Наполеон6868
  Наполеон (1769—1821) – государственный деятель, император Франции.


[Закрыть], и французский Робеспьер6969
  Максимилиа́н Робеспьер (1758—1794) – революционер, один из наиболее известных и влиятельных политических деятелей Великой французской революции.


[Закрыть]… – Я снова начала сжиматься: не вспомнил бы и о наших робеспьерах! И точно, под «Аппассионату» Бетховена: – Вот тоже гады были! Они ж, как и наши сволочи, столько народу на плаху отправили, столько умных людей обезглавили! – Вжала голову в плечи, а он, послушав лишь с минуту и глядя на наши картины вроде как спохватился: – Да-а, все ваши пейзажи о нашей бедной России. Вон та, что над столом висит: метель, метель, последние хатки вымирающих деревень… – И тут же свернул на свою тропу: – Погубили коммунисты русскую деревню, расстреляли, сослали в Сибирь самых лучших её тружеников.

– Ви-ить, – почти взмолилась, – Давай я тебе из Бетховена лучше «Лунную сонату» поставлю, послушаешь и забудешь о коммунистах хотя бы на пять минут!

– Да слушаю я, слушаю, – приостановился, помолчал минуты две и опять: – А вот Деникин7070
  Анто́н Деникин (1872—1947) – русский военачальник, один из главных руководителей (1918—1920 гг.) Белого движения в годы Гражданской войны, военный документалист и мемуарист.


[Закрыть] в своих мемуарах…

О Господи, дай силы! Видать, ничем его не унять! Я ему – свое домашнее винцо, я ему – музыку, я ему – чай с пирогом, шоколадку, а он… И к концу второго дня, когда сидели на кухне и пили чай, всё ж сорвалась:

– Вить, ты… как слепой на тропинке: набрел на неё да только по ней и шпаришь. Ну не вспоминай ты о социализме хоть часок, нет больше сил моих слушать обо всём этом! – И сложила ладони, посмотрела почти ласково: – Ну, пожалуйста!

Взглянул удивленно, помолчал, но тут же:

– Помнишь, мамка рассказывала, как наша бабка целую семью от раскулачивания спасла? Она же тогда по деревне подписи пошла собирать за тех, кого увезли…

Да помню я, помню! Об этом писала и в «Ведьме из Карачева»! Можно подумать, что выучил её наизусть и теперь эпизоды из неё рассказывает и рассказывает, выдавая за свои, но перевирая и фантазируя… Но бог с ним, пусть так и думает, но зачем же все разговоры – только о прошлом?

Ныряю в зал, но догоняет:

– Нет, ты послушай, послушай…

– Вить, ты беспощаден, – останавливаюсь и, улыбаясь, говорю полушутя: – О чём бы я ни упомянула… хлеб, ложка, стакан, нож, вилка, булка… как у тебя тут же выскакивает ассоциация с социализмом. Ты вообще-то можешь говорить о чем-то другом? – Да, он может. – Вот и оглянись на мир, и посмотри вокруг другими глазами, осмысли что-то по-новому. Нельзя жить вот так… с головой, повернутой назад!

Но улыбка моя не помогла, – обиделся, замолчал… но только на минуту:

– Вот ты говоришь «забудь». А помнишь, как дядя Андрей рассказывал: поехали комсомольцы громить монастырь, а их там мужики и побили…

Есть такой древнегреческий миф: Деметра, жена Геракла приревновала его к красавице Иоле и, по совету пророчиц, подарила мужу плащ, пропитанный отравленной кровью кентавра Несса, – таким плащ должен был вернуть ей мужа, – а тот и прирос к его телу. И умер Геракл в муках.

Вот и с братом происходит нечто подобное: социализм прирос к нему, как тот самый плащ, и душит, душит его.

2013-й

Привет, Ви!.. Да ничего у нас не случилось, это я уходила, а мобик с собой не взяла. Ага, и Платон уходил, а ты сразу паниковать. А ты как?.. Кто сволочи? (И дальше: «Ты представляешь, иду возле стола… ну ты знаешь, как я хожу, и вдруг пачка кофе р-раз! И на пол. Наклонился, поднял ее, положил на стол. Иду в другой раз… опять та же история! А на третий упала и кофе рассыпался»)

Ви, ну что тебе сказать? Может, в следующий раз кофе не с краю положишь, а посреди стола, что б не цеплять. Ну да, и не надо будет с чертями из-за него ругаться. Да знаю, знаю: состояние борьбы с кем-либо или чем-либо тебе просто необходимо, иначе и жить-то зачем, да? Ви, но силы у тебя уже не те, надо беречь своего телесного болвана, помогать ему, а ты всё борешься да бор… Ну как не борешься, если живёшь в хате, в которой и молодому-то жить нелегко, а уж в твоём возрасте… Как куда? Тебе же не раз в Карачеве предлагали поменять твой дом на квартиру, вот и жил бы в тепле, сидел бы и писал свой роман, а ты… Ну да, и в Брянске у тебя квартира. Ну, если не можешь расстаться с родным гнездом, то… Хорошо, не буду больше об этом, не буду. Хорошо, спокойной ночи и тебе. До завтра.

2012-й

Иду по родной улице… Прихорашивается мой Карачев! Домики веселеют, обновляются, да и особняки высятся вдоль асфальтированных дорог. Подновили дорогу и на нашей улице.

Родной дом.

А вот и мой родной дом. Да-а, рядом с соседними он – словно нищенка: «лик его тёмен», из-под кое-как покрытой и выцветшей крыши смотрят бельмастые окна, да и изгородь, «воздвигнутая» братом из того, что попалось под руку, под стать дому, и эти три засохшие рябины. Одна из них на углу, перед домом, другая слева, под окнами, а третья там, во дворе, но её сухие ветви, словно щупальца спрута, нависли над тёмной крышей. «Ты бы спилил их… засохли ведь», – посоветовала как-то. Нет, не хочет, пусть, мол, «уж вместе со мной…»

А вот и он, возле крылечка:

– Гляко-ся! – всплескивает руками. – Ну, чего ж ты не позвонила! Я бы в хате прибрал.

– Да ладно, тепло, солнышко светит, давай под топольком пристроимся.

И уже сидим: я – на пеньке, он – в пластмассовом кресле без ножек, пристроенном на каком-то ящике, возле него – костыль, а вокруг… Ох, какой же «пост-модерн»! Выглядывающий из крапивы белый остов «Запорожца», за ним – ржавый автобус, когда-то поставленный им на прикол, позади них – сарай, а, вернее, покосившийся навес, под которым свалено всё, что не поместилось в хате и коридоре. И всё это обложено чурками, досками, – вот уже месяц заготавливает дрова на зиму.

– Вить, – говорю сразу, чтобы не забыть, – мне дрова эти спать не дают и всё грезится: какой-нибудь пьяница, если однажды не подбросишь ему десятку на бутылку, плеснет керосина на них и запылает твоя хата.

Он какое-то время смотрит на меня, взвешивая сказанное, а потом усмехается:

– Да нет… Они хоть и пьяницы, но такого не сделают.

– Сделают! Еще как сделают, – не унимаюсь. – Ты же сам когда-то внушал мне: не доверяй слабым, они всегда предадут.

Да, он внушал. Да, так оно и есть, пьяницы – люди слабые, но на такое не решатся. А эти «слабые» почти каждый вечер собираются под его липами, что вымахали за калиткой, и пьют, ведя крикливые споры, ругаясь матом и прося у брата или стаканчик, или чем бы закусить, а он, хоть и хмурит брови, и ворчит на них, но убирает потом брошенные бутылки, обрывки газет: «Ведь тоже люди, хоть и падшие».

Из «падших» частенько заходит к нему и «непросыхающая» бабёшка, чтобы попросить денег «на хлеб и маслице». Как-то зимой приехала к нему, сидим, говорим… вернее, он всё говорит и говорит о героях своего романа, через плотные ряды которых мне опять не пробиться со своими бытовыми вопросами, а тут и стучат в дверь. Кто? Выглядывает в окно: «Да это она пришла». И «она» – женщина лет тридцати, типичная пьяница с синяком под глазом. А зачем? «Да сую ей по десятке в неделю, вот и пришла». «Ви, но она же еще молодая, – попробовала остановить его, – могла бы и сама заработать, а не просить у старика». «А-а, – машет рукой, – они оба с её мужиком…» Значит, оба пьют, а он даёт им со своей пенсии, да сейчас еще и масла отливает в баночку, отрезает хлеба ломоть: «Ну их… Жалко ведь.»

Виктору – 82 года. Возле дома.

А еще живёт у него некий Федор, парень лет двадцати, которого собственный брат выгнал из его же квартиры, – всё лето скитался тот по окрестным дачам, а когда похолодало, снова прибился к Виктору. «Ну, снял я с него все одёжки, простирал в шампуни от вшей… Ведь уже раз занес их мне, – рассказывал ещё в прошлый мой приезд. – Вот и теперь… Но пусть живёт. Не выгонишь же на улицу.»

А если к этому окружению брата добавить еще и чертей… Как-то жена привезла ему поношенную шубу своей матери, а Виктор всё-ё не надевал её, и когда я спросила, почему, мол, не носишь такую «теплую и хорошую вешш», то ответил: да надел, мол, раз, а она всё тело сожгла, и только когда сбросил… И при этом темно-о взглянул на меня. Догадалась: постеснялся сказать, что черти, мол, туда чего-то насовали, знает, что не верю в них. И ещё: если кто из знакомых приносит ему угощение, то обязательно проверит на иголку, – подержит её за ниточку над едой и если та начнет качаться вправо и влево, то это значит: есть угощение нельзя.

Но есть в этом затемненном мире брата и светлый образ, – Николай. Лет ему за сорок, симпатичный, с выразительным взглядом задумчивых грустных глаз, молчаливый, замкнутый, – «человек в себе». Живёт недалеко в старом домике, держит пчёл, возится на огороде, а к Виктору приходит два раза в неделю, чтобы покупать для него продукты.

– Он же хирург… институт медицинский закончил, – говорит о нём брат, – но работать не хочет. А честный какой! Придёт из магазина и сдачу мне до копейки выложит. Прошу его каждый раз: да оставь себе хотя бы на хлеб! Нет, всё из карманов выскребет.

Как-то привезла я Николаю вырезку из газеты, – вот, мол, недавно издали закон, по которому те, кто ухаживает за престарелыми, может получать больше тысячи, – так не захотел и этого.

Вот таков «тварный мир» моего брата, в котором живёт и пишет эпопею под светлым названием «Троицын день».

Июнь. Зелено, тепло, солнечно.

На этот раз позвонила братцу, предупредила: приеду, мол, с дочкой и внуком Платошкой, но вдруг услышала:

– Нет, пока не приезжа-ай, – протянул треснувшим голосом, – я тут приболел…

– Значит, тем более приедем.

– Нет. Не приезжайте, – вдруг окреп голос: – Вот поправлюсь, тогда и…

И началось противостояние. Звоню: приедем, мол, а он, хоть и пищит еле-еле, но – против. И все ж сдался.

Опираясь на костыль, сидит возле ступенек в коридор, а они… Перекосились-то как, вот-вот рухнут. А вокруг – лопухи, крапива. Вымахала ж какая, выше головы! Рядом весело и озорно скачет, пытаясь сорваться с цепи, Кейт. Какой большущий вырос! Ведь совсем недавно щенком привезла его Натали, что б, когда подрастёт, охранял мужа… А Виктор уже смотрит на медленно продвигающегося к нам испуганного Платошку:

– Какой парень большой! – улыбается, – Сколько ж ему?

– Два годика нам, дедушка Витя, – отвечает дочка, слегка подталкивая внука ко мне и успокаивая интонацией.

Платошка взбирается ко мне на колени и приклеивается глазами к Виктору.

– Какой взгляд у него внимательный! – видит-то его впервые. – Испугался. Всё здесь для него всё другое, незнакомое, думает, наверное, и куда я попал?

Я тоже смотрю на брата: похудел, побледнел.

– Вить, ну давай мы к врачу тебя отвезем! Я ведь ни-ичего не могу тебе посоветовать с твоей опухшей ногой.

– Да ну их… врачей этих черту! – сразу крепнет голос. – Всадят какой-либо укол и околею, а мне роман еще надо дописывать.

– Ну, почему околеешь. лечат же других…

Нет, нет и нет. Никуда он не поедет! И слышать об этом не хочет, и даже говорить!

Вот так и побеседуем: я – настаивая на врачах, он, перебивая меня, – о мировых бесах, которые снова чинят козни против него, как и в прошлый раз, когда закончил пятую часть и они за это свалили его с ног, и в паузе взглянет на кошку, пригревшуюся на солнышке, скажет:

– Да вот, пристала, зараза! Еще и котенка своего притащила, а их всех кормить надо. Да еще и поспать днем не дают, выкину в коридор, войду в хату, а они опять на кровати калачиком лежат. Выкину, а они опять…

– Вить, – улыбнусь, – но у тебя столько дыр в полу! Вот и не мудрено, что просачиваются через них.

Нет, уверен: это какие-то мистические силы им помогают, да и сама кошка:

– Ты только посмотри, посмотри на неё!

Смотрю, улыбаюсь:

– Кошка как кошка… глаза красивые.

– Вот-вот, – подхватит, – глаза её и выдают! Она же не от мира сего!

Как не от мира сего и все героини твоего романа, подумаю, но не скажу… Да нет, брат мой – нормальный и умный человек, но скучно ему в земной юдоли и поэтому всю жизнь куда-то рвется из неё. И этим мы похожи, ой, как похожи! Только я не спасаюсь в мистике, как он, да и жить не смогла бы вот в такой берлоге, какой стала моя родная хата: коридор завален и заставлен чёрт-те чем, в доме – то же, и только тропки протоптаны к печке, столу, печатной машинке и кровати. И такое – не от бессилия, а от… Да нет, конечно, всё его время – для романа, но и особого желания поддерживать вокруг порядок в брате я не наблюдала… А, впрочем, для него это – порядок, и если что-то убрать или переложить – скандал.

Недели две назад приезжала в Карачева Натали с внуком Тёмой и звонила оттуда:

– Аж двенадцать мешков мусора нагребли в хате вашего братца, – и засмеялась: – А сейчас Тёма с приятелем попытались оттащить их на помойку, но Виктор только три мешка и разрешил, а девять… «Нет!» и всё, только через его труп. Так ребята посмеялись, посмеялись и отнесли их в сарай, который вот-вот развалится.

– Бедняга, – рассмеялась и я, – и как он всё это пережил! Ведь вы вверх дном перевернули его порядок!

– А так, – рассмеялась и Натали, – вначале сопротивлялся, а потом, когда я нависла над ним, сдался и всё время со скорбной миной просидел под крапивой возле дома, опираясь на костыль.

– Ну что ж, хоть на двенадцать мешков мусора в хате стало меньше. Спасибо тебе, Натали, мужественная ты женщина, а вот я уже не смогла бы с ним сладить.

– А коридор уже не осилю, – снова рассмеялась, – даже туда восемь старых телевизоров из хаты вынести не разрешил. Но тропинку в коридоре, что ведет к двери в хату, попытаюсь расширить, а то каждый раз удивляюсь: и как он по такой узкой пробирается?

Когда соберёмся с Галей уезжать, то опять же, по тропинке меж крапивой и лопухами, пройдем к покосившейся калитке, выйдем на улицу, сядем в машину, а Виктор, натягивая на калитку цепь и вешая на неё замок, будет стоять, опираясь на лыжную палку и молча крестить нас «на дорожку».

Приехав домой, найду в Интернете описание его болезни: «рожа», и лечить её надо только антибиотиками. Позвоню Натали, расскажу. Накупит она потом таблеток, отвезет ему, а он… Нет, так и не сможет упросить его принимать их: «От них сердце болит!» Съезжу и я, потом буду звонить несколько раз, просить, убеждать… Нет, так и не сдастся, – рожа, мол, сама пройдет. Чем еще помочь? И тогда спрошу: может, тебе щей сварить и привезти, котлеток или продуктов каких? Закричит в трубку:

– Нет, не надо. Жарища под сорок, а ты будешь ездить? Сиди дома. У меня всё есть, да и Николай-хирург с соседом покупают, что нужно.

Но через неделю поехала к нему опять, не предупредив по мобильнику, – ну куда уйдет-то с больными ногами? – а он и ушёл. Сидела на ступеньках, ждала, но вскоре услышала:

– Ну, что ж ты не позвонила-то? А я в церковь ходил, – протискивается в калитку, опираясь на костыль.

А церковь от дома – за квартал, но раз в месяц он обязательно добирается до нее и сидит в уголке, – даже место для него там есть, – и почти каждый раз приносит оттуда книгу о каком-либо святом или монастыре, отдавая за неё весомую часть своей пенсии.

– Да я их покупаю не столько для себя, сколько для вас, для детей, внуков, – смотрит, словно оправдываясь.

А чего оправдываться-то? Помню, как приезжал с экзаменов из Ленинграда чуть живой потому, что деньги тратил не на еду, а на книги, – двухтомник немецкого философа Гегеля как-то привёз, толстый зеленый том критика прошлого века Виссариона Белинского… Да и всю жизнь отдавал «лишние» на книги по истории, богословию, а вот недавно купил двухтомник генерала Деникина и его исторические факты, переосмысливая по-своему, вставляет в свою эпопею.

Сентябрь. Но тепло, солнечно.

Виктор сидит у стола напротив печатной машинки и я, улыбаясь, смотрю на него: нет, совсем не такой мой брат, каким привыкла видеть, – не нашел даже сил хоть раз ответно улыбнуться. И спешу разговорить его, расшевелить, а он жалуется на одиночество, а он жалуется на сына, который приезжает не к нему, а к своим приятелям. Потом кивает на стопку отпечатанных листков своего романа:

– Всю жизнь на него положил! И мамкину, и твою в какой-то мере, а роман этот… Вот, лежит и никому не нужен.

А ведь выпадал ему шанс, когда редактором «Нового мира» был Твардовский7171
  Александр Твардовский – (1910– 1971), русский советский писатель, поэт, журналист.


[Закрыть]. И уже часть гонорара ему тогда выплатили, и редактора назначили, но мой упрямый братец не согласился с правками, бросил своё детище в чемодан, сбитый им же из фанеры и уехал домой. И с тех самых пор даже не делает попыток издать его, а только правит, правит и вписывает всё новые главы. А, впрочем…

А, впрочем мог бы издать его уже в наше время за деньги, которые… Тогда, в девяностых, когда во времена приватизации людям предлагали покупать акции разных предприятий, то самым практичным из всей нашей семьи оказался мой брат-романтик и, поверив совету Анатолия Чубайса7272
  Анатолий Чубайс (1955) – советский и российский политический и хозяйственный деятель, активный участник Перестройки, генеральный директор государственной корпорации «Российская корпорация нанотехнологий».!


[Закрыть], купил на все деньги, которые были у них с мамой, акции Газпрома. И выиграл! И за те тысяча восемьсот акций, которые у него были, вполне мог бы издать свой роман, но надо было помогать семье, подросшему сыну, акции понемногу стали улетать и вскоре у брата не осталось ни одной. Что ответить ему теперь?

– Но был же процесс написания романа… – улыбаюсь, в надежде приободрить: – Тебе же было интересно писать его, жить в нём? – Да, был процесс, да, было интересно. – Вот и довольствуйся этим, а что издать не за что, так, может, дети…

– Да не нужен он и детям, – отворачивается к засиженному мухами окну.

И смотрит на буйствующую крапиву, которую срезает и сушит… и кроме которой в его огороде уже ничего не растет, – нет ни сил, ни времени.

2013

Привет, братец! А мы на даче, Агнешка нас привезла и вот сейчас внучку на качелях качаю. Нет, у нас тепло, солнышко светит, а у тебя? Вот и хорошо. Ага, завтра иду закупать продукты для тебя. Ладно, успокойся, не так уж это мне и трудно, а для тебя какая-никакая, а радость. Конфет каких купить? Ну да, знаю, «Алёнка» они называются. А еще каких? Хорошо, сама посмотрю. Пресервы из горбуши брать? Хорошо, не буду. Творожку вкусного в банках, шоколадного плавленого сыра и, конечно, котлеты из трески испеку, зельца «Деревенского» куплю, да? Ой, аж два килограмма! Ну да, если заморозишь, а потом… Всё, заказ принят, но пока выползай-ка на солнышке погреться!

А ты потихонечку, помаленечку, со своим Кейтом поговорите. Ага, на этот раз я сама всё привезу. Да ладно, возьму сумку на колёсиках, так что не надорвусь. Пока, до вечера, до «спокойной ночи»!

И то был последний телефонный разговор с братом.

А на другой день поехала в Карачев, вначале позвонив ему: калитку, мол, открыть сможешь? Знала: вешает на калитку замок, спасаясь от пьяниц.

И сидел у ступенек в коридор, ждал. Пристроилась на перевернутом ведре напротив, вынула пакет со свежими помидорами, клубникой, грушами, но надо бы их помыть, порезать, а как пройти в дом? Кей привязан у порога, меня не узнаёт, мечется. Из пакета вынула пару курьих ножек, бросила ему. Из-под коридора выглянули кошки, смотрят в глаза. Дала и им, но опять: как пройти в дом?

– Собачка красивая, собачка умная и хорошая, разреши пройти! – Лает, скалит зубы. – Кейт, ну пожалуйста! – Нет. Взяла еще пару лапок, протянула: – Кейт, разреши, я только за ножом!

И пошла прямо на него, лающего. Вот-вот – за ногу! Но нет, пропустил. Нашла нож, отмыла, снова смело, – чтоб знал пёс: не боюсь! – прошла мимо лающего, очистила грушу, порезала, протянула брату. Поддел кусочек ножом.

– Ви, не надо ножом, возьми рукой, а то упадёт. – Нет, снова поддел. Груша упала. – Ну, вот, видишь!

А потом вместе пробирались в хату: я – впереди, он – опершись на моё плечо, медленно переставляя то одну, то другую ногу. Вот и у кровати. Присел, потом прилёг.

– Может, обезболивающее выпьешь? – Ага, выпьет. – А где таблетки? – Не знает «где», а потом:

– Да утащили. Они их любят. – Черти! Замолчал. Но слышу: – Вон там пакет, поищи в нём. – Поискала. «Кетарола» не нашла. – Вот-вот, его-то и украли.

И пришлось идти в аптеку. Купила и сока яблочного, колбасы, сметаны, творога. Поел, остальное попросил спрятать в ящик, что рядом с кроватью. Но начало смеркаться.

– Ви, я поеду. Ведь мне у тебя даже прилечь негде. Но завтра обязательно снова приеду, и пораньше.

И на следующее утро… А утром услышала голос Наташи: позвонил сосед Сашка и сказал, что Виктор лежит на полу, на кровать взобраться не может, и она с Максимом на машине друга едут в Карачев, чтобы привезти его к себе.

Когда пришла к Наташе, цепко смотрел потемневшими, бездонными глазами, здоровой рукой не отпускал мою. Что хотел сказать, но не мог?

Врача ждали до четырех. И пришел. Пожилой, низенький, не поднимающий глаз. Взглянул на ноги Виктора, покачал головой, а Виктор – на него. И даже вроде бы улыбка мелькнула, – понравился ему врач, знаю. А тот присел на краешек кровати и на табуретке стал выписывать рецепты, объясняя действие лекарств себе под нос, но вдруг услышала:

– И зачем живём? Ведь все равно умираем, умираем. Да и планеты гибнут, в Космосе такое невообразимое творится!..

И уходил, – маленький, серенький, – словно извиняясь.

Крик отчаяния – во мне!

И заглушить его, – ничего, мол, рано или поздно все уходят, – не могу.

Только – на балконе, когда со стрижами любимыми…

Или как сейчас: на Красной площади моросит дождь, зрители под зонтиками, а на сцене – двухтысячный хор в честь праздника славянской письменности и культуры.

И как поют! Словно бдение соборное.

И снова его взгляд тёмный, бездонный… и уже устремлённый не в этот мир, – в иной! Но что сказать хочет?

Глажу по руке, по волосам: тебе тяжело, но ты не один, мы любим тебя… еще подержишь в руках книгу – роман свой.

Смотрит, не отрываясь. Что хочет сказать?!

А перед сном – опять тот хор. И прекрасные песни, и яркие зонтики… но зловеще-яркий закат над башнями Кремля.

Уже лежит, отвернувшись к стене. Устал бороться.

Ви, ну пожми руку, если слышишь!

Будто не слышит.

Ви, ну пожалуйста, взгляни на меня, подмигни! Ведь дочке жал руку!

А Настя прилетела из Испании. Красивая, улыбающаяся Настя. Склонялась над отцом, что-то рассказывала, трепала за руку. И отзывался!

Но не мне. Чем обидела?

Незадолго до болезни Натали ездила к нему и, чтобы взбодрить, сообщила:

– Люда обещала в сентябре издать твой роман.

– Какая разница, – манул рукой: – выйдет он со мной или без меня?

И мне как-то – по телефону:

– Всё. Поставил последнюю точку в своей эпопее.

А раз последнюю… Да и жить в Карачеве одному уже не под силу, а без того и другого…

Прислала договор на издание «Троицына дня» Люда Жукова, а он и не захотел его подписывать.

– Ви, почему? Ведь Люда три года хлопочет. Нельзя так, братец, нельзя.

Знаю, вижу: слышит, но… Посадили в кровати. Натали, поддерживая, прижалась спиной – к его спине, а я водила его рукой с ручкой по договору и, наконец, кое-как вывели: «Сафонов».

Снял нагрудный крест. Почему?!

– Наташ, может, просто мешал?

А, может… за что, мол, Бог меня вот так?.. я же молился ему!

Нет, не может он так думать, не может!

День тот был жаркий, наполненный радостной весенней зеленью и солнцем.

Не думала, что на кладбище придут столько…

И говорили его ученицы. Как же искренне, взволнованно благодарили учителя!

А я и не знала, что их столько… Ну да, они же из другой, неведомой для меня жизни брата.

И я: Виктор был мне отцом… лучшее во мне – от него… не встретила человека цельнее, увлечённее, ибо всю жизнь – «Троицыну дню», хотя и не издал… и до праздника Троицы не дожил всего один день… а, может, в этом что-то и есть?

Потом – небольшой фильм из его фотографий, смонтированный дочкой и внучкой за ночь. И песня любимая: «…А на том берегу незабудки цветут, а на том берегу звёзд весенний салют, а на том берегу мой костёр не погас…»

Сафонов Виктор Семенович (1928—2013)