Читать книгу "Родники моих смыслов. Записки-воспоминания"

Родовая ветвь мужа

Каченовский Борис Платонович.

О предках написала всё, что смогла, а мой муж, Каченовский Борис Платонович, писал о своих в последнем романе «Не – достойны», изданном с помощью спонсоров в 2004 году, и ниже – отрывок и него.

Мой пра-пра-прадед, основатель нашего рода (точнее, он заявил России о существовании нашего рода) в юности был казачьим писарем, и как-то понравился проезжему графу (отец или дед которого тоже вышли из казаков), и тот пригласил его в столицу, сделал личным секретарем, библиотекарем… Через десятилетия казачий писарь стал профессором истории российской словесности, эстетики, а в конце долгой жизни – академиком. И все мои деды-прадеды после него учились в университетах, становились преподавателями, чиновниками, офицерами.

Отец рос маленьким, со слабым здоровьем, но воспитан был сдержанным и целеустремленным, – не привилегии, но долг класса вел его. Окончив гимназию и военное училище сразу попал на фронт, в окопы первой мировой. Все ускоренно, по велению военного времени: прапорщик, поручик, штабс-капитан, – ускорение карьеры, ускорение жизни, ускорение смерти… Но нет, отец на фронте не погиб, был лишь ранен. Потом – массовое дизертирство, Москва, женитьба… Потом (после переворота 1917 года) – снова годы под пулями и штыками между жизнью и смертью, – был красноармейцем, добровольцем, рядовым, командиром полка. Закончил гражданскую войну войну полуживым, в тифозном бараке, – раздели, остригли под ноль не только в прямом, но и переносном смысле, – «остригли» и происхождение, воспитание, образование, ибо вышел из лазарета в чужой одежде и с чужими документами и даже имени своего лишился. Сперва был настолько слаб, что не мог вернуть его, а позже, когда началось усиленное преследование «дворянских кровей», оказалось, что чужое имя, – во спасение. И начали отец с матерью жить заново, в бескрайних украинских степях, без родных и близких, но с тяпками на возделывании сахарных бураков, – прошли ад и попали в чистилище.

Лет через десять стал отец агрономом, да так и работал им всю жизнь в разных селах, в разных губерниях, лишь с перерывом на отсидку за то, что, дабы прокормить пятерых детей, обменял свою старую корову на колхозную. Жил тихо и незаметно, в начальники не стремился, – хотел лишь мира и покоя, коль не получилось «братства, равенства и свободы».

Их было трое, братьев отца, – молодых офицеров-фронтовиков первой мировой. Один, после двух лет крови и грязи окопной, больше не смог держать в руках оружие, – служить белым или красным – и постригся в священники, но вскоре его убили зеленые. А два других брата до конца шли с красными, и старший через двадцать лет стал начальником военной академии, мостостроителем, а второй наркомом в одной из республик, но в тридцатых оба сгинули, и где их прах смешался с землею, о том неведомо. Отца же спасло то самое чужое имя, вынесенное им из тифозного барака, и умер он в маленьком городишке, в чистеньком крепеньком домике-коробочке из гладких сосновых стволов посреди ухоженного яблоневого сада, а яблок в ту осень уродило множество, – и белых, и красных…

Теперь – о предках матери. Была она коренной московской мещанкой, в сословном, разумеется, смысле. О её матери, а моей бабушке знаю только то, что была ты дочерью зажиточного и небезызвестного в ту пору портного по фамилии Матвеев. А вот о дедушке знаю больше. Стал он сиротою с самого младенчества, – родители его погибли в Новороссии от чумы или холеры в первой половине прошлого века, а его подобрал, крестил, дав свое имя, русский солдат Егор Цветков и, естественно, рос он сыном полка. И службу солдатскую начал рано в музыкальной команде, а стало быть, и закончил не старым, а в силе и добром здравии. С единственным рублем в кармане, – так гласят семейные предания, – прибыл в Москву белокаменную и нанялся в извозчики. Поднакопив деньжат, купил собственную лошадь, потом – еще одну и взял к себе компаньона. Потом – еще и еще… а лет через десять бросил извоз и стал кузнецом на подковке лошадей, а, точнее, кузнецом и коновалом. Не пил, не курил, «чаями не увлекался», в церковь ходил не часто, но и слишком редко, и помаленьку, потихоньку богател и богател. В отношении с соседями отличался справедливостью, за что избирали его мировым судьёй на околице Замоскворечья. Словом, стал вполне достойным обывателем старой столицы, таким, которому и солидный портной Матвеев не отказался отдать свою дочь, хотя была та лет на двадцать моложе его и отнюдь не бесприданница.

Было у моего деда четверо сыновей и одна дочь, – моя мама. Сыновья получились разными: старшие – гуляки и баламуты, младшие – крепыши мастеровые. Впрочем, все они поженились в свой час и отделились, одна лишь мама моя осталась с дедом до самой мировой войны и затем, революции. Замуж не спешила, – хотела учиться и жить среди благородных, – а дед сказал: «Выбирай, или приданое, или учеба. На то и другое у меня средств нету.». И мать выбрала учебу. А вскоре повстречала отца моего, тогда еще гимназиста, который кроме дворянского звания и воспитания интеллигента, ничего не имел, но за приданым не гонялся, а торопился на фронт, поступив в Александровское военное училище. Ну, а что стало с ним потом, я уже писал.

После октябрьской революции, когда у моего деда Цветкова отобрали кузницу и большой, достроенный как раз к началу войны двухэтажный дом, (вверху деревянный, внизу каменный, за который даже единственную лисью шубу и шапку праздничную енотовую продал), он слёг и вскоре помер, а вслед за ним, недолго годивши, отошла еще не старая бабушка, – как раз в то время мама моя и отец в Новороссии кипели и вываривались в котле братоубийственной гражданской войны.

Тропки к детям

В своё время очень жалела, что так стремительно ускользают столь дорогие мгновения жизни детей, вот и делала эти записи (с 1983 по 1995), а теперь, перечитывая, сколько же нового открываю в них для себя и, анализируя свои поступки, с грустью думаю: да, была иногда не сдержана, мало уделяла внимания детям, чтобы обратить их взгляды к литературе, искусству… Но тут же нахожу оправдание: а когда было этим заниматься? Работа, постоянная забота при нехватке элементарных продуктов в те годы чем бы накормить семью, поездки на выходные в Карачев, чтобы помочь маме, а тут еще так называемая дача, на которой надо было и вовремя посадить что-то, и прополоть, полить, собрать урожай…

И всё же, снова и снова: конечно, не привила детям любви к чтению, да и муж не старался этого делать, хотя свободного времени у него было поболе, – часто «не служил», как выражался, а был «свободным художником». Но теперь ничего не исправишь, во всяком случае, главное в души детей нам удалось вложить: честность, трудолюбие, относительную доброту и любовь к семье.

«Не наступай на битое стекло!»

1986-й, дочке – 17.

Над её столом висит лист ватмана с силуэтом сидящей кошки, а вокруг – надписи: «Все люди делятся на тех, кто делает зарядку с удовольствием и тех, кто с удовольствием не делает»; и вторая, на английском: «Do not step on broken glass!» (Не наступай на битое стекло!); и сверху: «Сначала сделай выстрел, а потом нарисуй вокруг него мишень, – никогда не промахнешься»!

Вот такие премудрости пока предпочла выбрать моя дочь. Ну что ж, пусть обкатывает их «на жизни». А пока два раза в неделю ездит на теннис и ждет эти дни с нетерпением, а если занятия срываются, возвращается огорчё-ённая!

– Знаешь, как много значит для меня игра в теннис! – сказала сегодня, придя с тренировки, словно ища одобрения.

Нет, не стала ни отговаривать её, ни поощрять. Пусть – сама… Но иногда, как и сегодня, возвращается домой позже обещанного, и я попробовала её предупредить:

– Дочка, хочу сказать тебе вот что… – Насторожилась. – Есть ситуации, когда чувство отказывается подчиняться рассудку. – Так, на всякий случай сказала. – Мы не против твоего теннисиста-поклонника, но надо приходить домой вовремя.

Ничего не ответила. Ушла… И опять пришла домой позже на целый час. Посадили под домашний арест.

Становится более бескомпромиссной в спорах с отцом, поэтому сегодня подсела к ней и сказала почти ласково:

– Дочка, ну хотя бы промолчала, если отец не прав. Ему сейчас тяжело, нервничает из-за неудач, устаёт от одиночества, а ты…

Нет, не приняла:

– А почему я должна уступать?

Да и со мной… Попросила вчера съездить к подруге и прометать петли на моем пиджаке, так она:

– Мне надо уроки делать, купаться, на теннис идти.

Ну, я и взвилась:

– Бесстыжие твои глаза! Как мать что попросит, так тебе сразу некогда!

А она и замолчала, замкнулась… но утром вдруг обронила:

– С вами лучше вообще не разговаривать.

– Так, значит, родители для тебя нехороши? – взъерошился Платон.

– Не доказывай ей, какие мы, – добавила и я. – Пусть сама разбирается.

Но к вечеру «извинилась», сварив борщ под моим руководством.

«Оттяпала», как выражается, кожаную куртку у бати, ту самую, которую я привезла ему из Индии, на что он только и сказал:

– Пусть хоть в квартире за это приберет.

И Платон прав, совсем нет у неё желания следить за чистотой, – только иногда, по настроению, вдруг… Но на этот раз прибрала. Стара-алась!

Ест по чуть-чуть, – худеет к выпускному балу

– У тебя уже салазки вылезли, как бабушка говорит, и шейка стала… как у гусенка, – сказала ей сегодня.

Засмеялась:

– Ты ничего не понимаешь в красоте

А на другой день махнулась, а ежели по-русски, поменялась сапогами с Олей, – отдала свои кожаные, а у неё взяла матерчатые пёстрые. Что за странный вкус?

Только что я пришла с работы чуть живая после монтажа, а в квартире магнитофон гремит! Ну и завелась сразу:

– Целыми днями только и крутишь свою попсу!

А она:

– Я только недавно включила. – Но тут же огрызнулась: – Да и вообще: что тут плохого? – Потом ещё и ошарашила: – Я чувствую себя дома одинокой. Тебе не страшно от этого?

Говорила ей ерунду, а у самой… сердце оборвалось. Да, отпускаем её от себя, чтобы училась принимать решения сама, но может, слишком далеко?

– Уроки у нас сегодня ерундовые, а мне по литературе надо подготовиться, – заявила утром, и я сразу поняла к чему клонит и засопротивлялась:

– Записку, что голова у тебя болела, писать не буду.

– Ну, напиши! – заканючила. – Не-бу-ду

Так она – к бате. А тот поворчал-поворчал, но написал: «Постольку поскольку у дочки…». И весь день то телевизор смотрела, то ездила с подружками «в город», то вязала, а к учебникам даже не притронулась.

Да и вообще, не вижу, чтобы «поднажимала» перед выпускными экзаменами, видно решила, что все равно не будет поступать в институт. Заставлять? Нет. Думаю, что пусть сама выбирает, – или институт, или работа.

По шефской путевке всем классом ездили в Каунас, Вильнюс

– Ну, и как? – встретили с батей.

– А-а, – махнула рукой, – только одно расстройство. Живут там – будь здоров! Не по талонам, как мы…

И больше ни о чём не рассказывала.

Сегодня у нее день рождения, – шестнадцать лет! – а я, как назло! весь день на работе, так она сама испекла торт для подруг. Молодец, дочка!

Под её приглядом шью ей костюм к выпускному балу и советую:

– Здесь пуговицы надо бы пришить.

Нет, не хочет. И настаивает с уверенностью, с раздражением. Трудно с ней стало. С ужасом замечаю сходство с моей скандальной ассистенткой. Нет, не хочу, чтобы была такой!.. и сегодня сказала:

– Вот сдашь экзамены, поговорим серьезно о наших отношениях.

Ничего не ответила.

Вечер – перед Пасхой… Садится у телевизора смотреть концерт попсы, я не советую этого делать, а она спрашивает:

– Значит, если я не выключу его, то стану от этого хуже?

– Да. Хоть немного, но станешь.

Она сидит на диване, поджав ноги.

– А почему? – смотрит с вызовом.

– Сейчас объясню, – улыбаюсь. – Вот ты, к примеру, ходишь на теннис и с каждым разом играешь всё лучше и лучше, так? – Взглянула чуть удивленно. – А сейчас, зная, что телевидение под Пасху и Рождество обязательно даёт развлекательные… вернее, отвлекательные от этих праздников программы, ты… вроде как… идешь у них на поводу. – Слушает внимательно. – Так станешь ли лучше?

Молчит.

– Ну, хорошо, – вдруг встает, – не буду смотреть, – и выключает телевизор, – но сделаю это только ради тебя.

– Нет, – тихо возражаю, – если только ради меня, то не надо, – сворачиваю постельное белье, чтобы идти спать в её комнату. – Если хочешь, смотри, но мне хотелось, чтобы ты сама решила.

И она осталась на моем диване… но телевизор не включила. А сегодня утром слышу:

– Не пойду в школу, грех на Пасху работать.

– А готова ли ты к тому, чтобы потом за это сносить упреки учителей, комсомольских секретарей? Взвесь свои силы, – и посмотрела на неё с улыбкой.

Ничего не ответила и нырнула к себе, а чуть позже позавтракала и ушла на занятия.

Дали ей сорок рублей на туфли, но она в комиссионке «отхватила» босоножки импортные «за восемнадцать рэ.», а на остальные сделала завивку. Теперь ходит с прической египетской девы.

Сдала первый выпускной экзамен, – сочинение, и выбрала тему: «Образ Ленина у Горького и Маяковского».

– Что ж такую тему… паршивую выбрала? – спросила.

– А-а, – махнула рукой, – зато писать было легко.

Ну что ж, её право… зато пятерку получила. А впереди – история, физика, но почти не учит, а вечерами уходит куда-то и возвращается только в половине двенадцатого. Но сегодня – дома, и сидит у телевизора. Когда подсаживаюсь, вдруг спрашивает:

– Мам, как быть? Катька Сенько влюбилась, а он не подходит к ней, хотя, вроде бы, тоже любит. Может, ей самой сказать ему об этом?

– Я бы в такой щекотливой ситуации давать совета не решилась, – сказала, подразумевая, что ответ ей нужен не для Катьки, а для смой. И продолжаю: – Но все же… Пусть Катя ждет, когда он сам…

– Нет, – прерывает меня, – надо отношения выяснять сразу.

Ну, что ж, пусть пройдет и через «сразу».

Сдала экзамены без троек. После выпускного «бала» гуляла до шести утра.

– Сколько комплиментов было моему костюму! – сказала, когда пришла.

Вот и все её впечатления… для меня, по крайней мере.

Со школьными подругами ездила купаться на какую-то дальнюю речку. Довольна!.. Хотели еще и с палатками в поход пойти, но не получилось и теперь целыми днями сидит дома, а часов в десять с Катей и Юлей уходят в «город». А вчера, когда всё раздумывала во что бы одеться, и я посоветовала:

– Вон, сарафан из марлевки висит, индийское платье, да и костюм, что к выпускному сшили…

Ничего не ответила. А потом натянула мою старую юбку, перекрашенную рубашку Платона и пошла. Странный вкус у дочки!

По-прежнему ездит в Бежицу на теннис. Вчера звонит часов в одиннадцать:

– Буду поздно. В сауну иду.

– Что это за поздние хождения в сауну? – встречает ее Платон на следующий день.

– А меня домой друзья на такси подбросили.

– Какие еще друзья? – включает батя свой «поучающий» тон: – Учти, дочка, за всё в конечном счете приходится расплачиваться, в том числе и за такси. Ты уверена, что твои друзья – хорошие ребята? – Да, она уверена. – Но и у хороших бывают ошибки. Вот я… Разве я не жертва своей ошибки? – имеет в виду первую свою женитьбу.

Она ухмыляется, бросив на него взгляд, а Платон, не заметив ее дерзости, уже делает вывод:

– Любовь пьянит, все вначале кажутся хорошими.

Но она перетирает в стакане малину с сахаром, смотрит в стол и молчит. Тогда я, чтобы ослабить натянувшиеся струны, советую ей:

– Если тебе так далеко ездить в Бежицу, то найди корт поближе. – Нет, она не хочет этого делать. – Ну, тогда меня хоть пожалей, ведь я систематически не досыпаю, ожидая тебя!

Ничего не ответила и на это.

С моей помощью сшила себе платье из дешевой уцененной ткани, и получилось даже очень неплохо. Конечно, хорошо, что рукодельничает, но огорчает, что не берет в руки книг, а только часами листает зарубежные каталоги. И где их только достает? Посоветовала ей как-то:

– Если хочешь отдохнуть у моря, то поработай где-либо. Заработаешь – съездим вместе.

– Подумаю.

И вот уже несколько дней развозит с Юлей тюки с почтой. Устает, конечно, и даже вчера на теннис не поехала, а сегодня ходит грустная и поникшая.

– Ни подруг у меня настоящих нет, ни друга, – сидит на кухне, смотрит в окно. – А молодость проходит… – И итожит: – Не интересно живу.

– У тебя молодость только начинается, – засмеялась я, а она…

А она лишь грустно усмехнулась.

Прихожу с работы. В зале, прямо на полу сидит паренек… нет, девушка. Перебросились с ней несколькими фразами, а потом спрашиваю дчку на кухне:

– Что за новая подружка?

– А-а, это Ленка. Она в Университет ездила поступать.

– Забавная… Но есть в ней что-то неординарное. Спроси, не пишет ли стихи?

Потом, когда пришла Катя, и они ушли что-то гладить в другую комнату, подсела я к этой Лене, и оказалось: да, пишет стихи, и много, даже на выпускных экзаменах просила, чтобы ей позволили писать сочинение в стихах, а сейчас только что приехала из Москвы, поступала на филфак и конкурс был двадцать три человека на место.

– И много читаете?

– Да, много. Но не по школьной программе.

Вот такая читающая подруга появилась у дочки, может, и её втянет в чтение?

Ходила в газету «Комсомолец», беседовала там с ней какая-то журналистка и дала задание написать корреспонденцию об изучении информатики в школе.

Сегодня, наверное, с час, всё хохотала с Леной в зале, потом разгадывали они кроссворды и бегали ко мне на кухню за ответами, а когда собрались уходить, то Лена опять смеялась, тараторила, а дочка:

– Да заткнись ты! – на неё.

– Что это ты так… на подругу? – спросила, когда вернулась.

– А-а, ну ее! – махнула рукой. – Я устаю от нее.

Договорилась я с Натали, женой брата, чтобы помогла устроить дочку к себе на завод контролером и если получится, то перед работой съездим с ней к морю, как обещала.

И написала об информатике в школе. Журналистка удивилась: никто, мол, не помогал? Рассказывала об этом с улыбкой – до ушей.

– Может, в журналистику пойдёшь? – спросила.

– Подумаю, – буркнула.

Пусть подумает, время еще есть.

Недавно купили мы приемник, а он забарахлил, так дочка три раза ходила обменивать его! И это, конечно, здорово, что не робеет, как я, перед разными учреждениями, заведениями. А как-то предлагает:

– Ма, давай я тебе куплю импортный пояс.

– А где купишь?

– У меня знакомая есть.

И вечером говорю Платону:

– Наша дочь добытчицей становится, сегодня предлагала купить мне пояс, а вчера песку сахарного где-то достала.

А она стоит тут же и говорит эдак с гордецой:

– Да, по блату достала. И дальше буду так делать. Что, жить, как вы?.. по талонам?

Что надо было ответить?

Проработала последний день почтальоном, начала оформляться на завод. Целую неделю бегала за разными справками, а потом ей сказали, что в отделе технического контроля мест нет и теперь только – в цех, а цех этот вредный, так что завтра Наташа окончательно выяснит: стоит ли туда идти?

Лена, что пишет стихи, недавно ездила со своей бабушкой под Вязьму. Оказывается, там, в лечебнице для нервнобольных – ее отец. А вчера поехала туда и ее мать, поэтому дочка несколько дней ночевала у Лены и сегодня рассказывает:

– Ленке сон приснился: мать грозит ей пальцем и говорит: «И ты туда скоро попадешь!» Так Ленка даже плакала.

И все же работает теперь моя дочка в цехе и на работу ходит к восьми. Спрашиваю как-то:

– Ну, как, нравится работа или в основном терпишь?

– А что там может нравиться? Конечно, терплю.

Но не жалуется. Только вот плохо, что не высыпается. Ну, что ж, пусть пройдёт и «через завод», может, он-то и подтолкнёт её к институту.

Вчера был у нее выходной, и я, собираясь на работу, подошла к ней:

– Дочка, прочитай, пожалуйста, папину последнюю книгу, уж очень огорчится, если ты не…

– Ладно, ладно, прочту! – словно отмахнулась.

Но прочитала… меньше половины.

– И как? – поинтересовалась я.

– Нормально, – бросила.

Вот и весь ее отзыв.

На заводе избрали её членом бюро комсомола, записали в Клуб веселых и находчивых и сегодня за завтраком усмехнулась:

– Меня Штирлицем зовут на работе, – и пояснила, словно я не знаю: – Это контрразведчик такой… из фильма «Тринадцать мгновений весны».

– Почему ж это, – удивилась я.

– Потому, что от меня ничего не скроешь

И это точно.

Всю неделю: Лена встречает Галю у завода, они приходят к нам, ужинают на кухне, потом я слышу нетерпеливый голос Лены:

– Скорей, скорей…

И они уходят к ней. Иногда напутствую их:

– Вы там хотя бы к институту готовьтесь.

– Да-да, – обычно торопливо бросает Лена.

И опять я долго не могу уснуть, и всё жду её, жду… А сегодня просидела она весь вечер дома и вязала шапку, хотя Лена и звонила, звала к себе.

– У этой Ленки странные понятия о дружбе, – сказала после очередного её звонка. – Кто-то из двоих, как она утверждает, должен быть рабом, а кто-то властелином. Что мне делать? – вдруг спросила.

– Отнесись к этому с юмором, – посоветовала. – Скажи ей: давай, мол, неделю – ты раб, неделю – я… Или назначь властелином себя, а сама не властвуй.

Ничего не ответила.

Сидим с Леной на диване, и она рассказывает: у её дедушки, сына главного военного прокурора, было больное сердце, но все же по утрам он делал зарядку и приседал по пятьдесят раз.

– И вот как-то отец просыпается, идет будить его, а тот мертв. – Она встает с дивана, отходит и опускается прямо напротив меня на пол, прижимаясь спиной к книжному шкафу: – Вот после этого отец и попал в лечебницу.

А было ему тогда двадцать лет… Но, тем не менее, после больницы вскоре женился. Жена оказалась психичкой, все уходила куда-то и о дочери совсем не заботилась, так что Лена, по сути, росла у бабушки, – хорошо, что квартиры их на одной площадке.

– А однажды, когда отец был на лечении, – Лена берёт клубок и начинает его почему-то разматывать, – мать привела к себе любовника, и когда отец неожиданно возвратился, то и застал его, а после ссоры… – Теперь быстро наматывает нитку на палец: – А после ссоры лёг на диван, отвернулся к стене и пролежал три дня, но потом поднялся и ушел куда-то. – Она отбрасывает клубок к дивану, а потом начинает подтаскивать его за намотанную на палец нитку. – И нашли его снова в больнице, сам туда пришел. «А то, – говорил, – или под поезд брошусь, или убью кого».

Когда подлечился и пришел на работу, – а работал инженером на электровакуумном заводе – то в первый же день дали ему ремонтировать что-то в электрощите. А света-то нет! Вот и развел костер прямо в цехе. Схватили его, обвинили в поджоге и снова отправили лечиться.

– Недавно с бабушкой ездили мы к нему, – Лена сматывает теперь нить с пальца на клубок. – И это никакая не больница, а тюрьма с часовыми, но чувствует он себя там хорошо, улыбался даже.

А выпустят, мол, отца оттуда только через год потому, что в следующем – семьдесят лет советской власти, а в его больничной карточке написано, что он социально опасный.

Отца она любит, «он умный, добрый», написал даже письмо матери, что всё ей прощает, и что когда возвратится, хочет жить с ней, но та и по сей день не расстается со своим любовником, хотя из-за него тоже попала в больницу для нервнобольных, потому что пили вместе и тот ее избивал.

Вот такая сложная судьба у подруги моей дочки.

Ходит дочка иногда на дискотеку, в кино, но все чаще вечерами остается дома потому, что считает себя уже старой и даже бросила как-то:

– Мне за модой поздно гоняться.

Я засмеялась

– Это в восемнадцать-то лет?

Ничего не ответила.

Конечно, могла бы получить от Лены что-то, но отношения их не ладятся. Сегодня приходит вечером раздраженная и рассказывает:

– Стоим сейчас в скверике… я, Ленка и Катька, разговариваем, и вдруг Ленка как даст мне пендаля! Что ж я должна была делать после этого? – не спросила, а возмутилась.

И тут – звонок в коридоре. Иду открывать. Лена стоит:

– Пригласите, пожалуйста, Вашу дочь. – Позвала я… и вдруг слышу: – Я недавно нахамила тебе, да и вчера… Прости.

Повернулась и ушла.

– Еще что-то не так Лена сделала? – спрашиваю.

Ну да, пошла дочка к ней за книгой и пластинками, а та через порог сунула ей только книгу и бросила: «А пластинки у бабки», сама, мол, забери.

И что посоветовать?.. Пусть разберётся без меня.

Довольно часто звонят ей какие-то мальчики даже из Москвы, она болтает с ними запросто, как с подругами, но к кому-то одному интереса не проявляет.

Прихожу с работы

Дочка сидит на кухне, а Лена – в зале… дремлет на диване, но уже минут через пять вдруг слышу от порога:

– До свидания. – Опять поссорились? – спрашиваю

– А чего ж она! Не отвечает, когда ее спрашивают, – бросает раздраженно.

– А ты что-нибудь делаешь, чтобы поднять ей настроение? – завязываю фартук, чтобы готовить ужин, а дочка уже пьет чай с булкой. – Лена… девочка с исковерканным детством. Безалаберная мать, нервнобольной отец, – тихо начинаю подкрадываться к ней. – Ты знаешь, когда Лена была в санатории на лечении, то мать ни одного письма ей не прислала! Да и сейчас пьет, любовника привела, которого Лена ненавидит. Вот и приложи к себе всё это. – У моей дочки слезы уже заблестели. Хорошо! И продолжаю: – А тут отец любимый в психбольнице… вот если бы твой? – Молчит, позванивает ложечкой о стакан. – Но, несмотря на все эти драмы, Лена и читает много, и над жизнью думает. Не чета она твоей благополучной Кате и мещанистой Юле. Будь к ней снисходительна, когда она в таком состоянии, как сегодня.

Ничего не ответила дочка. Ушла в спальню.

Научилась печь кексы, печеники и если приходят подруги, ставит чашки на поднос и ведет их к себе угощать. А вот книг по-прежнему не читает, только иногда – газеты. Но классическую музыку любит слушать.

– Доченька, кошенька, – говорю ей как-то, – лицо свое надо формировать, ведь оно – зеркало души. Будешь размышлять о возвышенном, так и оно станет благородным, а если цель жизни определишь только как погоню за тряпками да внешним комфортом, то и лицо твое, хоть и будет красивым, но вульгарным. Так что выбирай…

Не возразила… но и книгу с полки не схватила.

Она входит с улицы сияющая:

– Ма-а, у меня блат появился и есть возможность сапоги хорошие купить.

Ну, ладно, блат так блат. Дали ей сто рублей, ушла… а вскоре приходит зарёванная:

– Деньги украли!

– Шутишь? – Платон выходит из своей комнаты. – Нет, она не шутит и, сидя на маленьком стульчике у порога, плачет. – Как, где? – нависает над ней батя.

И она рассказывает: шли они с Олей по набережной, подошёл к ним парень: «Вам нужны сапоги? Я студент-практикант в ЦУМе, и как раз сапоги завезли. Какие вам? Серые, черные, коричневые? Еще и свитер из ангорки могу достать. Согласны? Тогда через час жду у ЦУМа». И вот…

– Дура! На такую халтуру попалась! – срываюсь.

– Я отдам… – опять ревёт. – Вот… – и подает девяносто рублей. – Премия моя.

– Это… как предупреждение тебе, – сбавляю тон: – Никогда не ввязывайся ни в какие блаты! Во-первых, это само по себе безнравственно, а во-вторых, просто опасно.

Платон настаивает заявить в милицию, а я:

– Не надо. А то встретят где-либо и… Хрен с ними, с деньгами.

И сегодня решили: пусть едет за сапогами в Москву.

Позвонила из Москвы:

– Ничего и здесь нет. – Купи продуктов, пряжи, – посоветовала.

Но все ж нашла там полусапожки. А Москва ей не понравилась – уж очень одинокой себя там ощутила.

К своему дню рождения купила импортное платье. Ничего, хорошо сидит. А сегодня испекла торт, пригласила подруг: Катю, Олю, Юлю с поклонником и Лену, которая, кстати, принесла спирт. Позже пришел Сережка Кузнецов, – знаю, была дочка влюблена в него три года назад, – и с ним-то Лена распила спирт, а потом всё тянула Сережку уйти, а Юля была натянута, – видела в ней соперницу. Когда все разошлись, села рядом со мной и сказала тихо:

– Тоскливо мне что-то после этого праздника, – и протянула коробку с магнитофонной записью: – Сережка преподнес… Как-то мы с Олькой подарили ему кассету… в этой же коробке. Видишь, что на ней написано? «Сереже на память. Знай, что мы любим тебя».

А теперь вот… словно возвратил ее. И на глазах блеснули слезы. Была грустна и на другой день.

Как-то забежала к нам дочка и сообщила

– Мам, ты помнишь Ленку? Ну, ту, которая стихами сочинения писала? – Как же, конечно, помню. – Так вот… умерла она. – Я так и ахнула: она ж молодая ещё… сорока нет! – Ну да… И ведь училась хорошо, и в Университет ездила поступать, а в конечном счете ничего из неё не получилось, – не пощадила «ушедшую» подругу. – Даже замуж не вышла, ребёнка не родила. Работала продавцом на базаре, и там же с ней это и случилось.

Да, была Лена незаурядной девочкой… И родители невольно «предоставили» ей ту самую свободу, которая даёт возможность выбора, но, видно, слишком много её было для ребёнка, – не справилась с «бременем» самой распорядиться жизнью.

Так как же нам, родителям, угадывать ту самую долю свободы, в которой надо растить детей, чтобы потом стали самостоятельными? Как не отпугнуть от себя? Как не сломать, а вырастить свободными людьми? Как искать и находить именно ту тропинку, которая приведет к их сердцу и уму?

Наверное, искать и находить ответы на эти вопросы каждый должен сам.