Читать книгу "Родники моих смыслов. Записки-воспоминания"

«Всем классом – в ОСУ»

2010-й

Ходила за ним по квартире и говорила тихо, почти ласково:

– Сын, ну пожалуйста, будь внимательней к жене, не надоедай ей упреками, что не такой, мол, сегодня суп сварила, и не груби, выслушивай почаще… она ведь целыми днями с ребенком одна… цветы дари, ну хотя бы одну розочку!.. вот она и будет к тебе ласковей…

– А я и подарил ей вчера, – кивнул на кустик мелких обильных белых хризантем, – но она сказала: «Такие в Польше на кладбище носят».

Ну и ну!..

– Может, она просто сорвалась, – постаралась смягчить его обиду.

А он только взглянул на меня коротко. Но я всё говорила и говорила, что надо, мол, тебе входить в ее положение, положение чужестранки, что она, «скучая по родине, часть раздражения перебрасывает и на тебя»… А сын сидел напротив в их красивой «банановой» комнатке, ел котлетку с макаронами, изредка поглядывал на меня и снова молчал. А, может, даже и терпел мои советы?.. потому что, поев, плюхнулся на огромный желтый диван, бросил на колени Ноутбук и уже больше не отрывался от монитора, только изредка вскидывая на меня свои серые глаза. Нет, наверное, не пробиться сегодня к его сердцу! Значит, не ту тропку выбрала… как не раз случалось и тогда, в пору его детства.

1983-й, сыну – 11

Вчера Платон приказал сыну вынести мусор, а он загулялся, забыл, а когда вспомнил, то и высыпал в бак с очистками, что стоит в подъезде, а сегодня кто-то раскопал в этом мусоре открытку дочке и опустил её в наш почтовый ящик, – обратите, мол, внимание. Обратили. Платон сходил на опознание: да, мусор наш.

– Отлупить за это Глеба или как? – подошел ко мне.

– Нет, – взглянула, – надо как-то творчески подойти, – и улыбнулась.

Но творчества не получилось, – батя банально прочел сыну очередную лекцию на тему: «Что значит порядочность, а что не…».

– Ты понял? – спросил после конечной фразы.

Да, он понял. Потом спустились они вниз, сын собрал мусор в ведро и вынес к машине, что приезжает за ним в шесть вечера.

– Глеб, сделал, наконец-то, уроки? – кричу из кухни, уже заводясь.

– Ага.

– Принеси дневник.

– А-а, нам почти ничего не задавали, мы нашу область проходим.

– А у нас, между прочим, книжки есть о нашей области, – это уже батя из своей комнаты хочет его обрадовать.

– Нам не задавали по книжкам, – сразу отбрыкивается сын.

– Ну, сам поинтересуйся, – настаивает тот.

Нет, не хочет он интересоваться.

– Кого ты из себя растишь! – шлепает его по шее. – Вырастишь, так с тобой ни одна порядочная девушка разговаривать не станет!

И добавляет книжкой – по заднице. Смотрю, а у сына аж слезы блеснули. И позже – противно за себя, за Платона! И каюсь: больше не бу-уду! Но тут же выныривает оправдание: а, может, иногда можно обидеть… в целях воспитания?

Три дня назад – в трубке незнакомый женский голос:

– Ваш сын дразнит мою дочь ябедой и доносчицей!

– За что? – спрашиваю.

– Она дежурила, а ваш сын раскрыл ее портфель, вынул блокнот, в котором были записаны все нарушения Руликова и…

– Да Руликова уже два месяца, как в этой школе нет!

– Ну и что? Там были нарушения и других. Вы думаете приятно, когда ябедой тебя дразнят?

– Но когда на тебя доносят, еще неприятнее, – попыталась мягко остепенить «раздражённый голос», но он всё не унимался.

А вчера иду с работы, поднимаюсь по лестнице, а на нашей площадке сидит женщина на маленьком стульчике.

– Вы кого-то ждете? – приостанавливаюсь.

– Да, вас… – поднимается. – Ваш муж купается, а мне стульчик предложил.

И оказалось, что это та самая обладательница раздражённого голоса, сына которой «уже целый год терроризирует, толкает, задирается, вызывает побороться» мой сын.

– А мой Алик… – сидит уже напротив меня в зале, – родился кило семьсот!

А он у нее слабый и совсем не умеет драться, но зато читает много, учится в музыкальной школе и у него, мол, даже троек нет, а ваш сын и троечник, и первый хулиган в школе, да и форма спортивная недавно у них пропала…

Но увидела мой взгляд и:

– Ну, может, сын ваш и не при чём, а Руликов…

Как раз Платон вошел:

– Но Руликов уже не учится в этой школе, – напомнил ей еще раз.

– Да, не учится, – подхватила. – Хорошо, что дирекция перевела его в школу для трудных, ведь такие как Руликов и… – Но, взглянув на меня, осеклась. – Такие нарушают комфортность моего сына.

– И вам не жаль Руликова? – спросил Платон.

Нет, ей совсем не жаль.

На другой день пошла я в школу, нашла этого Алика. Стоит напротив аккуратненький мальчик, смотрит испуганно, а я улыбаюсь:

– Что ты думаешь о моём сыне, Алик? И впрямь он такой ужасный, как твоя мама говорит?

– Нет, он хороший, когда один… без Димы. – И в глазах уже не испуг, а только робость. – А вот когда они вместе…

– И ты считаешь, что он терроризирует тебя?

– Нет… но задирается.

– Так дай ему сдачи! Сможешь?

– Смогу.

– Ну, и хорошо. Я тебе за это только спасибо скажу, а если он и после этого… то звони мне домой, вот телефон.

Вынул из бокового карманчика ручку, блокнотик, открыл страничку: «Телефоны»… Конечно, наш сын в сравнении с ним – шалопай, но…

Пришел из школы и сразу спросил: – Ну, как тебе Лёха?

– В смысле Алексей? – переспросила. Ну, да, но они его так зовут. – Должны бы с Димкой гордиться дружбой с таким мальчиком, а вы, паршивцы, клюёте его. Мы всю жизнь защищаем слабых, а ты…

Ничего не ответил, ушел к себе.

Сегодня, когда забегал домой перед физкультурой, спросила: не придирался ли опять к этому мальчику?

Нет, не придирался… но сказал ему, что если еще раз пожалуется своей матери… Только и всплеснула руками:

– Ну зачем же ты так?!

А после школы прибегает:

– Ма, я спросил у Лёхи! Нет, он ничего матери больше не говорил, успокойся! – И заглядывает в глаза: – Я даже защитил его сегодня.

– Как же ты защитил?

– А вот так… Димка отнял у него линейку, а я и говорю: отдай! Он и отдал.

– Золотой, – потеребила его чуб.

Вот так… Значит, тогда смогла найти нужную тропинку к сердцу сына.

Показывал мне вечером, как учительница закидывает назад волосы, как я, не обернувшись, выплеснула воду в раковину, как сосед звал сына с балкона, – последнее репетировал уже при мне и всё выкрикивал, выкрикивал… И, надо сказать, здорово это у него получается.

Ходила на родительский комитет по обсуждению троечников и двоечников. Дамы – в мехах и золоте. Уверенные, как судьи… Всё допрашивали сына, а я спасала, как могла.

Что-то побаливает сердце… Подхожу к полке, вынимаю из косметички таблетку валидола.

– Ты что взяла? – возникает у двери.

Объясняю… и ложусь на диван лицом к стене.

– А я вчера четверку получил, – садится рядом. – Слышишь? – трогает за плечо.

– Слышу, – поворачиваюсь к нему. – Но сын, отметки твои… что детская рубашонка: впереди её натянешь – попка видна, попку прикроешь… – И смотрю на него: понял ли? Но на всякий случай поясняю: – Четверку получил по физике, а двойку – по алгебре.

Помолчал… А когда ложился спать, наклонилась над ним, шепнула:

– Ты же у меня единственный сын и любимый… моя надежда.

Улыбнулся радостно.

Вчера за час сделал три урока. Ведь может!.. если, конечно, рядом сижу. А сегодня, когда снова начала заставлять и в очередной раз заворчала, Платон вдруг бросился его защищать:

– Совсем ты его запилила!

Посмотрела на запиленного… подошла, отвела со лба чёлку

– Ну, хорошо, что было, то было. Больше ни-и слова не скажу.

И что ж? Так хорошо и быстро выучил уроки! И даже зубы почистил перед сном без напоминания.

Бедняга, как же ему лихо от моих нападок, когда капризничает в еде, тянет с уроками! Да, срываюсь, кричу… Часто не то, не то говорю. И оба страдаем.

Вместе читали Думбадзе8585
  Нода́р Думбадзе (1928—1984) – советский грузинский писатель, Лауреат Ленинской премии.


[Закрыть], а по словарю этики объясняла: что такое достоинство.

Слушал внимательно.

Короткие весенние каникулы… А сын сидит дома, – нет друзей. Подошла, села рядом:

– Сын, ну как же так?.. Целый двор ребят, а тебе всё-ё гулять не с кем.

Так у него даже слезы навернулись.

Дочка встречает меня с работы

– Ма, поразил меня брат! Прихожу домой, а кровать прибрана, учебники на полках, а вся его одежда в стопочку сложена.

Выходит и он:

– Да это у меня просто свободное время было, вот и…

Но улыбка – до ушей!

– Сын, когда же ты привыкнешь мыть руки перед едой! – от плиты оборачиваюсь к нему.

– Они чистые, – и уже берёт ложку. – Только в краске…

– Пойдем в ванную и сразу узнаем: краска это или грязь обыкновенная.

Идет… а в ванной:

– Давай, давай, намыливай! А то совсем обленилась, даже рук сыну не моешь, – лыбится, а грязная пена меж тем падает на дно ванны.

И намыливаю трижды, смываю:

– Бесстыжий! – бурчу.

А он только ухмыляется.

Звонят. Открываю дверь. Никого. И вдруг – ветка черемухи!

А потом – и большой букет перед улыбающейся рожицей сына.

Вчера заявил: после восьмого класса поедет поступать в мореходное училище.

– Почему в мореходное? – удивилась

– Буду ходить в плавание, разные страны видеть, потом соберу денег на машину, куплю, а мне еще и сдачи дадут.

Засмеялась:

– А если не дадут? – Вроде огорчился. И тогда пропела: – А я-то думала, что когда вырастишь, станешь к чему-то возвышенному стремиться, не только к деньгам.

Ничего не ответил. Но теперь каждый вечер турчит об этом училище, обкатывая на мне свою идею, я никак не могу разбить ее, а Платон… Давно уже не видела такого: вечерами рассказывает ему о дальних странах, о положении – в нашей. Надолго ли хватит?

Летние каникулы. И снова, как и вчера, позавчера весь день валялся у телевизора, а ближе к вечеру предлагаю:

– Сын, возьми, полистай вот этот альбомчик. – И подкупаю: – Если пролистаешь, то разрешу детектив посмотреть.

Села рядом, начала рассказывать об эпохе Возрождения, а в голове всё крутилось: правильно ли делаю, что подкупаю? Может, как-то по-другому заинтересовывать, как-то иначе? Но он сидит тихо, слушает, прижавшись к плечу… и даже на пять минут опаздывает к детективу.

Уехал с батей на Украину к родственникам, а сегодня…

Вышла на балкон посидеть на своей любимой кастрюле, погреться на солнышке, послушать стрижей, но пока стою, смотрю вниз… А вон и сын с рюкзаком, а следом – Платон. При-иехали… И сыну очень там понравилось, – ходили в пещеры с фонариками, катались на моторках по Десне.

Его карачевские друзья Вовка и Руслан насобирали бутылок в парке, а на вырученные деньги захотели взять напрокат самокат здесь, в Брянске, и вчера попросил он батю сходить за ним, а тот:

– Хватит с вас и велосипеда.

И пришлось мне… После работы сходила, взяла, и вечерним поездом отвозила этот самокат в Карачев.

Приехал домой с запущенным фурункулом на руке. Когда нужно перевязывать, никого не подпускает и сам по полчаса отклеивает присохшие бинты. Мужества – никакого.

И снова перед обедом накричала на него: только и валяешься на диване да магнитофон крутишь!.. нельзя так лениво жить! Была в своем репертуаре и вечером, когда пришел откуда-то поздно: никакой дисциплины!.. безвольный!.. как в Армии служить будешь? А он лег, отвернулся к стене, бросает лишь по словечку и голос дрожит. Но понемногу сдерживаю себя, остепеняюсь, – ребенок-то страдает! – и уже тише продолжаю:

– Сын, ну скажи, в чем я не права?

Молчит… Подхожу, сажусь рядом. Отодвигается… но вдруг, с болью:

– Самое невыносимое, что всегда считаете: только вы и правы!.. только вы всё и знаете, а мне и слова не даете сказать в свое оправдание.

И сразу представляю себя на его месте: как же трудно, невыносимо трудно бороться ему с нашими правильными логическими построениями!.. как же отчаянно и бессильно бьется в утверждении своих слабых доводов! И тут же пытаюсь найти в себе что-то неправое, говорю ему: ну да, бываю крикливой, несправедливой, вспыльчивой… знаю и мучаюсь этим!.. но это – последствия моего тяжелого детства: война, безотцовщина, голод…

– Но что же делать? Это уже болезнь, – глажу его по плечу. – Надо и тебе учиться ставить себя на моё место. Как бы ты поступил, если бы сын не слушал тебя? – Молчит… Тогда наклоняюсь и шепчу на ухо: – А ты… хоть иногда… жалеешь меня?

Да жалеет он, жалеет! И уже этим же вечером, включив магнитофон, спрашивает:

– Какая из этих записей лучше?

И ставит ту, что нравится мне. А когда опять опаздывает на ужин, то извиняется всем своим видом!.. а я молча ставлю перед ним тарелку и ухожу в другую комнату. Но настигает, начинает оправдываться: далеко, мол, ушли с ребятами, позвонить было неоткуда…

Вот такими тропинками – и не туда бегущими, и заросшими травой, и заметёнными метелью, – пробираюсь к сыну. Удастся ли найти ту?.. ту, самую? Нет, не знаю.

Глеб – в Карачеве… Приезжаю и я, захожу в хату. Он еще лежит на раскладушке, а уже двенадцатый.

– Ну и лентяй твой сын! – Встречает Виктор: – Ни-ичего делать не хочет!

Да и мама не хвалит, вот и завожусь сразу, но брат видит это и:

– Ладно, не нападай на него. У него же ещё фурункул на заднице не зажил.

А я уже не могу остановиться… а у меня уже слезы – вот-вот!

Вечером увезла, три дня сидел дома, а потом опять начал скулить:

– Ма, ну отпусти в Карачев!

Нет! И сунула ему в руки Пушкина: прочтешь, мол, «Евгения Онегина», тогда и… Прочитал страниц двадцать, а остальные увез с собой. Вечером позвонил Виктор, спрашиваю:

– Ну как он там? Читает ли Пушкина, помогает ли вам?

– Да ты что! Приказал ему перевезти торф с огорода… и всего-то несколько тачек!.. а он и не стал. Только когда пригрозил, что завтра, мол, отправлю назад…

Попросила:

– Ну, привези ты его сюда!

– Нет, ему здесь вольготно. До двенадцати спит, а потом бабушка яичко ему очищенное несет: «Съешь, Глебушка!», а он лежит, ест и телевизор смотрит. Так что ничего не получится.

Ездила и Галя в Карачев, а, возвратившись, возмущалась:

– Ни-че-го там не делает! Только на печке валяется и грубит бабушке.

Ужас, в общем!.. А когда приехал оттуда он, и Галя бросилась к нему со своими обвинениями, то услышали:

– Нет, неправда! Врёт она! – и даже слезинки засверкали. – Я помогал бабушке! Я все делал, что она просила, правда, не сразу, через минуту…

И я поняла: да, он верит, верит, что именно так всё и было!

– Ладно, поеду в Карачев и во всем разберусь, – положила конец его мучениям.

Ну, мама, в общем-то, подтвердила дочкины наблюдения, но все ж поняла, что перебрала в своих нападках и свела всё к тому, что внук, мол, очень медлительный: «Ну, вылитый папочка!» Когда вернулась из Карачева, то Глеб сразу:

– Что говорила бабушка?

– Нет, не нападала, – успокоила его. – Только сказала, что ты очень медлительный.

– Ну вот, видишь? – обрадовался. – Я же говорил!

И ринулся к Гале…

Входит ко мне на кухню:

– Ма, завтра у нас урок патриотизма, и наша классная руководитель Бранислава…

– А что, у неё отчества нет? – улыбаюсь.

– Есть, – смотрит, вроде бы не поняв намёка, и продолжает: – Задала Бранислава к уроку патриотизма выучить… – раскрывает учебник, ищет нужную страницу: – выучить Маяковского: «Партия и Ленин близнецы-братья».

– Это те, «кто более истории ценен? – подхватываю и уже декламирую: – «Мы говорим «Партия», подразумеваем – Ленин, говорим Ленин, подразумеваем Партия…» Так, кажется?

– Во-о… – удивляется, – знаешь…

– Знать-то я знаю, но вот чего не пойму: конечно, урок патриотизма – хорошо, но вам прежде не объяснили при чём тут Партия и Ленин?

Пожимает плечами: нет, не объяснили. Тогда спешу сама преподать урок, но по литературе:

– Ты знаешь, Владимир Маяковский вначале был хорошим поэтом и, случайно, не слышал вот такие строчки: «Если звезды зажигают, значит, это кому-то нужно? Значит, это необходимо, чтоб каждый вечер над крышами загоралась хотя бы одна звезда?» – Нет, он не слышал такого случайно. – Ну, а потом этот поэт стал поэтом-трибуном советской власти… и расплатился за это жизнью.

– Как… жизнью?

– Застрелился.

– Во-о… – удивляется, но тут же спрашивает, поняв, к чему клоню: – Так что? Учить мне про близнецов, или ты напишешь записку, что у меня голова болела?

– Знаешь, иди-ка ты к бате, – треплю его чуб. – Он у нас журналист, писатель, вот пусть и пишет.

И пошел… а Платон написал: «Так как у сына болела голова…»

Только и можно заставить его учить уроки, если попросишь

– Ну, Глеб, пожалуйста!

Да и вообще, трудным становится, – противоречит во всём! Наверное, ошибок наделали в воспитании детей!.. Слишком много давали свободы, вот и выросли самоволями, и подчиняются лишь тогда, когда видят, что довели до точки. Как быть дальше?

Сегодня утром садится сын за стол и – ко мне:

– Подай хлеб.

– Глебуш, – ти-ихо так говорю, ласково, – надо бы сказать «пожалуйста». Вот ты сейчас в шутку… надеюсь… так говоришь, а потом и привыкнешь. – Делаю паузу, чтоб осмыслил. – Ты же знаешь, как быстро завожусь от грубости.

А он опять, когда уже мою ему голову:

– Не три так! Не мыль так! Да тише ты!

И вышла из себя. И дала подзатыльник. На её звук выплыл из своей комнаты Платон:

– Глеб, ну что ты не ищешь нужного тона в отношении матери?

– Пусть она ищет, – стоит, вытирает голову.

А, может, и впрямь?.. Немного больше терпения, чувства юмора, выдержки…

За обедом говорит:

– Сегодня Бранислава…

– Бранислава Марковна? – опять невинно так поправляю

– Ну да, Бранислава, – не подхватывает моей поправки, – вдруг объявила: «Мы всем классом вступаем в осу!»

– Куда-куда? – удивилась.

– В осу. Общество спасения утопающих. – Помолчал, подождал, что отвечу и, не дождавшись: – А я сижу и думаю: да как же мы будем спасать утопающих, если сами плавать не умеем?

Что ответить? Сказать, что формализма в наших школах, да и в стране нашей милой – по завязку? Но, кажется, он и сам это уже понимает.

Вчера ходили с ним покупать смеситель для ванной, а потом с двенадцати дня и аж до двенадцати ночи прилаживал его. Но сделал! Молодец. Да и вообще, починить розетку, утюг, где-то что-то прибить, подкрутить… всё это делает мой сын. Ну и, слава богу, появился мужик в доме! А сегодня опять объясняли ему с батей: если, мол, будешь и дальше плохо учиться, то не поступишь даже и в радио-ПТУ, а только в строительное. Нет, в строительное он не пойдёт:

– Чего я буду себе жизнь уродовать? – взъерошился.

– Если желание расходится с умением работать… – нацелился Платон на лекцию, а он – опять:

– Надоели мне ваши лекции!

И вышел.

На осенние каникулы уехал в Карачев, а сегодня звонит брат и рассказывает:

– Обычно они с Настей все дерутся, ругаются и так мамке надоедают! А сегодня Настя украла у меня пятнадцать рублей, так я наложил на нее епитимью: перевезти машину навоза на огород, вот Глеб весь день и работал с ней. До темноты вкалывали. Так что пусть еще побудет.

Пусть… до вторника. Со среды ему на практику в школу.

Звонит телефон. Платон снимает трубку:

– Да? – Бранислава Марковна, классный руководитель. – Во-о, – удивляется. – И еще? По чём же?

И долго слушает, а Глеб сидит напротив меня, опустив глаза. Чую неладное и шепчу ему:

– Сын, о чём Бранислава бате поет? Признайся. Признание смягчает вину.

И он тихонько рассказывает: на уроке пения девочки заняли его место, он пересел, попал в «другие голоса», а учитель его – за ухо!.. и тогда он встал и ушел… пошел к Димычу, тот как раз болел и сидел дома… от нечего делать стали опыт по химии ставить и он, надышались каким-то газом, опоздал на английский, а раз опоздал, то и вовсе не пошел.

– Гле-ебуш, ну как же ты так? – пропела.

Но тут, дослушав информацию Браниславы, батя входит с ремнем в руке:

– По алгебре у него единица, по зоологии две двойки, английский прогулял!

И-и ремнём – по плечам! Передернулся мой сын, закричал:

– Не могу я больше так жить! Сбегу из дома!

– Не смей его бить! – бросилась защищать: – Он уже большой для экзекуций!

Но Платон снова поднимает руку… Тогда, прикрывая собой, увожу на кухню. Глаза красные, лицо отчаянно-несчастное! Глажу по спине:

– Глебуш, как же ты так?

Ничего не ответил. А чуть позже стали потихоньку, помаленьку изучать с ним зоологию… Да пропади они пропадом эти лягушки, кистеперые, перепончатые все вместе! До сих пор не знаю, где у них хвостовой позвонок и – ничего, жива, и даже пробела в знаниях не ощущаю. А сколько сил душевных надо потратить, чтобы запомнить всю эту фигню!

– Глебуш, котик, попроси ты зоологиню, чтобы вызвала тебя завтра, сдай ей кистеперых.

И попросил. И сдал. И даже четверку принес! А вечером отремонтировал гирлянду новогоднюю и теперь она не только светит, но и мигает.

Вчера попробовала подойти к воспитанию творчески

– Глеб, ты же думаешь по заграницам плавать, – начала крадучись, – а вот английским не занимаешься, а надо бы, надо…

Но он быстренько и трезво оборвал мое творчество:

– Сейчас некогда, – серьё-ёзно так ответил! – Вот начну плавать в другие страны, делать в рейсах будет нечего, тогда и выучу.

Принес домой два старых телефонных аппарата, а батя встретил:

– Второй дядя Витя появился! Свалку в квартире устроить хочешь?

Но Глеб до половины двенадцатого сидел и ковырял в них что-то, и теперь у нас телефоны – в двух комнатах.

– Молодец, Глебуш, – похвалила: – Премия – за мной.

И вчера принесла ему журнал «Радио». Читал его весь день, и даже попросил выписать.

Ну, что ж, выпишу.

Уходя на работу, заставила его «по программе» прочитать «Горе от ума» Грибоедова8686
  Алекса́ндр Грибоедов (1795—1829) – русский дипломат, поэт, драматург, пианист и композитор.


[Закрыть], и уж не знаю, прочитал ли?.. но когда вечером спросила: интересно, мол?.. то бросил:

– Так себе…

Ну, не понравился ему классик! Тогда дала задание, когда уезжал в Карачев на недельные каникулы, прочитать «Альпийскую балладу» современного писателя Быкова, но почти уверена: не прочтет.

Вчера снова звонила Бранислава Марковна: Глеб не пришел на субботник, успеваемость у него съехала, лжёт всё время, а тут еще учителя по черчению довел до… Я – к нему:

– Что ж ты так?

И по-онеслась!.. А он:

– Брешет она всё! Учителя меня хвалят, что подтянулся, – и аж слезы обиды засверкали: – Мстит мне за то, что на собрании всё хвалилась: мы много дел разных и хороших сделали!.. а я и сказал, что всё это неправда.

Ничего больше не стала ему внушать, – ну, как было не поверить?

Увлекся радиоделом, да так, что с трудом усаживаю за уроки. Записался даже в радиокружок Дворца пионеров и два раза в неделю ходит туда. А недавно, по его просьбе, принесла ему с работы конденсатор. Паял, паял в нём что-то, и вдруг слышу:

– Ма-а!

Да так громко!.. Испугалась, бросилась в их комнату, – током шибануло? – а у него, оказывается, звонок запищал! Стоит мой Глеб над ним и рот – до ушей! А должен звонок этот еще и соловьем запеть.

Вчера снова перепаивал-перепаивал что-то в конденсаторе и… сжег его. Огорчился! Пришлось с работы еще один приносить, но зато теперь все удивляются, кто приходит, – соловьиная трель их встречает!

А еще каждый день в ванной по полчаса подтягивается на трубе. Спросила:

– Глебуш, зачем? – Подрасти хочу, – бросил, смутившись

Еще с ночи всё болела и болела голова, но весь день оклеивали с дочкой комнату обоями. Устала!.. И вот лежу на диване и говорю Глебу:

– Неси дневник, уроки проверять буду.

А он тянет. Я – ещё раз, ещё. Нет ни дневника, не уроков. Тогда вскакиваю, бегу в их комнату и по дороге хватаю подвернувшийся кий от детского бильярда:

– Сколько можно ждать? – устремляюсь к нему, взмахивая кием, а он… А он вдруг отталкивает меня. Боком и головой цепляюсь о полку, та срывается, падает. Грохот!.. Хватаюсь за ушибленное место и… Когда оттолкнул то, ведь метнулся поддержать меня! Но не успел, зато я успела ударить его кием по заднице, и вот теперь согнулась и, держась за бок, поковыляла в комнату Платона, – хорошо, что его не было! – легла на диван, заплакала.

– Ну, чего ты? – вошел. А я всхлипываю! – Ну, хватит тебе! – И сует тетрадь: – На, проверяй уроки.

– Уходи от меня! – гундосю и…

Хорошо ли, что реву при нем?.. Но ничего уже поделать не могу. Присел рядом… посидел… вышел. Потом опять вошел, укрыл пледом, опять вышел, тихо прикрыв дверь. А я всё никак не могу успокоиться! И больше от того, что: плохая мать!.. зачем сорвалась? А вечером вошел на кухню:

– Ма, прости мнея! Пожалуйста! – Молчу. А он опять: – Я все понял. Я постараюсь больше так не делать. Простишь?

Потянула паузу… для пущей важности, потом пробубнила, не обернувшись:

– Прощу… Уже прощаю.

Ходил на октябрьскую демонстрацию с юными техниками Дворца пионеров, нёс кораблик.

– Как же ты его нес? На вытянутых руках, что ли? – улыбнулась.

– Нет. Только когда проходили перед трибунами, поднял над головой.

Звонит телефон. Платон снимает трубку в своей комнате, Глеб – в своей, а я как раз сижу рядом с ним:

– Как не стыдно подслушивать, – ворчу.

Машет рукой, но трубку не кладёт. Смотрю, а у него лицо!..

– Что, снова Бранислава? – улыбаюсь.

И оказалось, что у него опять двойки… да еще не сказал нам, что завтра, в половине первого, родительский комитет.

– Почему не сказал? – уже гремит Платон.

– Забыл.

– Почему не прочитал «Первого учителя», почему не записался в библиотеку? – подключаюсь и я.

А он уже раскрывает учебник литературы, чтобы прикрыться монологом Чацкого.

В одиннадцать вечера подхожу к нему:

– Ну, что, как поживает Чацкий?

– Не лезет в голову.

– Не мудрено. Ты уже спишь. Ложись-ка спать.

Рот – до ушей:

– Но разбуди меня завтра в семь.

– Зачем?

– Чацкого учить буду.

А утром Платон встал вместе с ним – обычно-то встает, когда Глеб уже уходит в школу – и «по свежему следу» закатил ему лекцию на тему: «Что значит ученый человек и что – неуч», да еще собирается теперь идти с ним, чтобы завтра не ходить на родительский комитет.

– Глебуш, – стараюсь быть почти ласковой, – запишись сегодня в библиотеку, возьми там этого «Первого учителя», вместе знакомиться с ним будем.

А он:

– Зачем?

И тут срываюсь:

– Ты что, дебил? Мало тебе объясняли, зачем люди книги читают?

И пошла-а!.. Сжавшийся и несчастный, сидит у порога на маленьком стульчике опустив голову: сегодня ему – на этот чёртов родительский комитет, сегодня его уже «учили» и батя, и я, сегодня у него опять нелюбимые учителя в школе… Жаль его – до слез! Но что же делать?

Но ушел… А я опять: и как ему всё это нести-вынести?.. как жить? Нас-то, правых, вон сколько, а он – один. Неокрепший, хрупкий.

Друзей у сына нет, вот только Игорек, что в квартире под нами… Провел к нему через форточку телефон и теперь подолгу переговариваются, а по вечерам паяет и паяет какие-то детали.

В школе опять нахватал двоек по литературе, физике и сегодня вечером тихо так стала говорить ему, что ни в какой институт, мол, не попадешь с такими «лебедями», что и мечтать об этом не надо, а Платон еще и поднажал:

– Ты же единственный продолжатель рода моего, только на тебя надежда.

Улыбнулся горделиво… Но сделает ли что-то как «продолжатель»? Сомневаюсь.

Случайно встретил Платон на улице Браниславу Марковну, и та сказала:

– У вашего сына рогов больше, чем у всего класса, и он постоянно и со мной, и со всеми бодается.

Во-о… А дома вроде бы не бодается.

Вчера весь вечер примерял дочкины старые джинсы и вельветовые брюки, а сегодня собирается в Карачев и уже обувает туфли.

– Глеб, – выходит батя из своей комнаты, – почему ты едешь в туфлях, а не в сапогах? На улице-то дождь.

– Сапоги мне уже малы.

– Как малы? Сорок второй и малы? Носи на простой носок.

– Нет, поеду в туфлях, – упрямится. – Буду там и в хате в них ходить.

– Зачем же снашивать их? Там есть в чем ходить, – фыркает батя.

И пошло!.. Наконец Платон сдергивает туфли и шлепает ими по заднице. Выхожу из кухни. Глеб сидит у порога на маленьком стульчике и как-то нехорошо улыбается, но вдруг поднимается и уходит к себе. Иду за ним. Стоит у окна и смотрит во двор. Тихо пытаюсь поддержать отца… ну как не поддержать?.. а он:

– Все равно поеду в туфлях!

Но чуть позже выходит, натягивает сапоги, а туфли прячет в рюкзак.

– Помогай бабушке, – напутствую, как ни в чем не бывало. – Ты только присмотрись к ней, какая же она старенькая! – Даже не взглянул. – И осторожней на улице, Глебуш… – хочу поцеловать его в лоб, но он резко отстраняется. – Дай Бог час!

А ночью… Ночью всё думаю и думаю: ну никак не получается у нас с сыном взаимопонимания! Да нет, все его вредности потому, что любит нас, хочет нам угодить, но не умеет, не знает, как это сделать?

Выпросил у меня десятку, у дочки – пятерку и купил шесть фонарей для светомузыки. Стоят теперь в ряд на шкафу, но пока не светят.

Что-то взрослое мелькает иногда в его лице, да и в голосе зазвучала грубинка. Непривычно… и даже неприятно. И еще: если подхожу поцеловать перед сном, то зачастую ныряет с головой под одеяло.

Подвесил два фонаря возле кроватей, как ночники, а в остальные что-то впаивает. Еще возится и со старым приемником, хочет приспособить его для светомузыки. А сегодня пробыл на радиокружке до десяти вечера! Встретила:

– Глеб, жду, жду тебя, чтоб уроки проверить, а тебя всё нет и нет. Ужинай быстренько и проверю.

А он поел и-и нырь под одеяло. И так – почти каждый раз.

Ходил Платон на классное собрание, и оказалось, что Бранислава Марковна вывела Глебу за четверть двойку по своей любимой математике.

– Хотя бы меня пожалел! – проскулила. – Я и пожалел… не сказал тебе

– Глеб, ну разве так жалеют? – фальшиво рассмеялась. – Если жалеют, то вовсе двоек не получают.

И была в этот вечер чуть жива от трудной записи, но все ж проверяла уроки, а он почти спал у меня на плече.

С неделю возился с фонарями, впаивал всю эту систему в корпус старого приемника, сверлил, вставлял туда штекеры, а потом несколько дней красил его, шлифовал, и когда почти всё было готово, приёмник этот упал с полки и разбился вдребезги! Утешала, как могла, а он, молча, собирал «осколки» в ящик и губы у него были алыми от огорчения.

И всё же заиграла, замигала сегодня в комнате детей светомузыка! Вошла к ним, радостно «похлопала крыльями», – порадовалась вместе с ними, – а потом зашторили они окно и долго сидели там, смотрели на мигающие фонари.

Сидит, завтракает. Как всегда, подаю всё, что надо, но вдруг слышу:

– Ты чего такой горячий чай налила!

Да так недовольно, дерзко!

– Если горячий, – отвечаю спокойно, – разбавь кипяченой водой.

– Разбавь ты, – повышает голос.

– Эт-то еще что за тон? – повышаю и я. – Будешь на меня хвост поднимать!? Еще раз напоминаю: разбавь кипячёной…

– Это ты должна делать, – прерывает, – На то и мать.

– А сын на что? Только есть и покрикивать на нее? – Молчит. – Вот что, дружок, следующий раз сам будешь чай себе заваривать. – Опять ни слова. – И, кстати, сам посуду за собой мыть.

– Не буду. Ты помоешь.

Но тут Платон входит:

– Если еще раз так заговоришь с матерью!.. – и уже заносит руку над его затылком.

Но Глеб вдергивает голову в плечи и замолкает.

Странно, никак не поверит, что по отметкам он – один из самых последних в классе.

– Это учителя мне занижают оценки, – твердит.

– Глеб, не так это! – пытаюсь выгородить учителей. – Вот сегодня, к примеру… Из заданий по математике ты только одно решил правильно. Только одно! А задачу и вовсе не сделал.