Читать книгу "Родники моих смыслов. Записки-воспоминания"

Нет, он искренне верит, что это – учителя, и особенно Бранислава на него взъелась!

Каникулы. Глеб – в Карачеве. Приезжаю туда в одиннадцать, а он…

– Все еще валяешься? – невинно так удивляюсь.

Но тут же пошла-поехала: лентяй, бездельник, лучше б бабушке помог! Пробубнил что-то из-под одеялки, а я опять:

– Оно и видно, как ты помогаешь, вон что на столе делается! Не мог прибрать корки, посуду? – Выглянул из-под одеялки… и увидела, что вроде бы слезы у него блеснули? Но не смогла сразу остановиться: – Вставай! – Лежит. – Вставай! – Лежит. Тогда переворачиваю раскладушку на бок, и он вываливается с одеялкой на пол, но… Лежит! Топчусь возле: – Сегодня же увезу тебя домой!

Медленно поднимается, еще медленнее ставит раскладушку, сворачивает ее, выходит в коридор, а чуть позже… Мою банки, ставлю в сумку и говорю Насте:

– Найди, пожалуйста, Глеба и скажи ему, чтобы сходил за молоком.

Приходит. Сую ему в руки сумку… и пошел, опять не проронив ни слова. Ну, как же хорошо, что хватило выдержки опять не закричать, не заплакать, хоть слезы – вот-вот… Со-овсем ни к черту нервы!

Попыталась еще и вечером перевоспитать его, когда начала окучивать картошку:

– Глеб, у тебя есть возможность реабилитировать себя, если поможешь мне.

И помог. Да как быстро, хорошо! И пришлось оставить его в Карачеве еще на неделю.

На выходной опять ездил в Карачев, и Виктор звонил, сказал:

– Был Глеб послушным, помогал и даже иногда спрашивал у мамы: «Ба, а что тебе еще сделать»?

Еще ремонтировал там магнитофон с Володей Рыжковским, добрым приятелем Виктора.

А сегодня, когда ложился спать, подозвал меня:

– Что-то рассказать надо.

И рассказал: в Карачеве попросил его какой-то Сашка починить детскую машинку, ну, Глеб и починил, а когда уехал домой, к Сашкиной бабушке приходили милиционеры и допытывались: кто такой Глеб, кто его родители?

– А ещё говорили, что та детская машинка украдена с аттракциона в парке, – добавил после паузы.

Их, мол, там сняли и поставили в сарай на хранение, а ребята прокрались и утащили, но он не крал, хотя тоже туда лазил. Лежит мой Глеб, рассказывает всё это, и я чувствую, что здорово напуган.

– Верю, верю! Не крал, – пытаюсь успокоить и вижу: рад, что поверила. – Но нельзя иметь дело с теми, кто ворует, иначе становишься соучастником и можешь за это ответить.

Вроде бы успокоила. Будут ли последствия?

Кажется, стал немного лучше, – не доводит меня до крика, – но если срываюсь, то воспринимает это очень болезненно: и голос начинает дрожать, и лицо… словно вытягивается.

Вчера прихожу на обед, а он встречает:

– Ма, меня дипломом в радиокружке наградили.

Хвалю, ахаю-охаю, иду в зал, рассматриваю диплом, вставляю под стекло книжного шкафа и весь вечер нет-нет да скажу:

– Ну, молодец, Глебуш! Ну, золотой! Ведь всё можешь, если захочешь!

Да, может. Но лишь то, что нравится.

А сегодня утром сидит напротив, ест творог:

– Ты почему не интересуешься, как я закончил четверть? – вдруг слышу.

– А-а, Глебуш, уже и не надеюсь, что закончил на хорошо да на отлично.

Молчит. Жует.

– А я знаю, куда поступать буду, – вдруг объявляет и ждет моего вопроса, но не дождавшись: – В высшее техническое училище имени Баумана.

Смеюсь… а он вдруг оборачивается:

– Чего смеешься? – и в глазах вспыхивает обида.

– Глебуш, – гашу смех, – но туда принимают самых лучших!

– Ну и что?

– Как «ну и что»?

– Я тоже кончу, может быть… с отличием.

Смотрю на него опять с улыбкой и тихо так говорю:

– Ну, что ж, если очень захочешь…

Вечером сидит, пьет чай и рассуждает

– Вот твердят всё: перестройка, гласность! А наша Бранислава не хочет перестраиваться, – гремит ложкой о чашку. – И если её покритикуешь, то обязательно отомстит! Димка говорит, что из-за неё всех евреев стал ненавидеть.

Попробовала объяснить, что мол, «все» ни при чём, что, мол, и среди русских бывают… Ничего не ответил.

Есть теперь у него свои собственные!.. сорок рублей, – мы давали, иногда бутылки в Карачеве собирал и сдавал, да и бабушка «зарплату выдавала» за помощь. Бережет их!.. Иногда вижу, как, пересчитывая, перебирает на ладони. И прошлым летом вот так же накопил аж сорок три рубля, а потом купил на них в Карачеве старый мопед, отремонтировал с Виктором и гонял на нём. Правда, ломался тот каждый день, но… Ведь и ремонт даёт многое.

Ходил Платон на встречу с Браниславой Марковной, и та сказала, что при переводе в девятый класс за Глеба будут голосовать только четверо учителей, а шестеро – против, в том числе и она. А тут еще и «англичанка» подскочила: ваш сын стал заниматься намного хуже!.. и ведет себя по-хамски!.. и даже, мол, послал её к чёрту! Да-а, не заладилось что-то у моего сына с этой школой… а, впрочем, как и у меня в своё время.

Долго не могла уснуть и крутилось в голове: и всё же Платон плохой помощник и мне, и Глебу. На службу не ходит, так что мог бы позаниматься с ним, почитать что-либо, но делает это редко, ему, видите ли, самому надо многое узнать, и только лекции детям читает. В общем, накрутила себя так, что к утру нервы – на пределе, а Платон:

– Успокойся!

– А-а, – завелась сразу, – зато ты вечно спокоен!

И – в слезы… Да, конечно, упустили сына. Муж – от невнимания, я – от завтраков-обедов-ужинов, работы, Карачева, магазинов… И что теперь делать, как спасать?

И закончил год с тройками по всем предметам, только как-то история отличилась. А по физике и вовсе преподаватель «спасла», поставив тройку и взяв с него расписку, что если останется в школе, то будет учиться на четверки. Но ходил Платон в школу, просил директрису, чтобы взяли Глеба в девятый класс, и та ответила:

– При условии, если большинство учителей поверит, что он взялся за учебу.

А я предполагаю: «большинство» не поверит.

Но три недели добросовестно Глеб отходил школьную практику и все собирался спросить у директрисы, – к Браниславе Марковне не захотел, – возьмут ли его в девятый класс? И когда всё же спросил, то та отрезала:

– Педсовет решил не брать.

Видела, что здорово переживал.

Выбирает подходящее ПТУ. Вчера ездил в одно из них и там сказали, чтобы привозил документы. Но не повёз, – «Далеко ездить будет», – а сегодня решил: пойду, мол, в нашу хмызню. Это ребята так прозвали училище, что недалеко от нас, на Покровской горе.

Упросила Платона сходить в районо, – может, в какой-либо школе продолжается набор в девятый класс? И сходил, а там ответили, что надо было, мол, вашему сыну учиться лучше, но что «стране нужны рабочие руки».

Сходил Платон и в Управление ПТУ, поинтересовался: в каком училище «рабочие руки» нужнее? А ему как раз и посоветовали нашу хмызню, – набирают, мол, группу для радиозавода, что напротив нас, будут готовить наладчиков аппаратуры. И отнес мой Глеб документы туда.

– Все тройки да тройки… – поморщился мастер, когда просмотрел их.

А Глеб – ему:

– А вы характеристику от Дворца пионеров почитайте.

Прочитал: «Награждён дипломом…» И принял

Вечером, придя с работы, подсела к нему:

– Ну, что, сын? Будешь пополнять ряды рабочего класса?

Только хмыкнул… Но перед началом занятий съездят с батей в Зимогорье, к брату Платона.

Возвратились. Доволен!.. Сидел на кухне и всё рассказывал: там, прямо на улице, абрикосы растут, телевизор у них большой, цветной, есть и машина, дача хорошая, река рядом, малыш у них очень забавный, всё шпагаты делает… И рассказывал всё это урывками, вроде бы нехотя, но видно было, что поездка здорово понравилась. А на другой день уехал в Карачев, – повез бабушке абрикосы, вишни, кавказские лакомства.

И начинался тогда для сына следующий этап жизни, – ПТУ. Конечно, может, и лучше было бы остаться ему в школе, но учителя не смогли его заинтересовать, а мы не нашли к его сердцу и уму той самой тропинки, ступив на которую он бы понял необходимость знаний. Почему это случилось? Значит, не так растили? Значит, надо было любить его сильнее, чтобы понимать? Чаще прощать недостатки или быть требовательней? Но есть ли ответы на эти вопросы?

Ищи себя, дочка

Годы 1987-й, дочке – 18.

Иногда по несколько вечеров сидит дома хмурая и замкнутая, а сегодня… Собирается на дискотеку: широкие-широкие вишневые брюки («Сама сшила!»), красная кофта от костюма с выпускного бала, крупные, под жемчуг бусы («В Москве отхватила!»), черные замшевые туфли на каблучке («В комиссионке купила!»).

– Странно ты одеваешься, – улыбнулась. – Эклектика какая-то…

– Ты ничего не понимаешь, – бросила снисходительно.

И пришла домой уже в двенадцать ночи, но весе-елая!

– Галь, – встретила ее, – хотя бы позвонила, что поздно возвратишься.

– Привыкай, – засмеялась, – лето наступает и теперь часто буду вот так…

Недавно заспорили с ней об эстрадной примадонне Алле Пугачевой, а она:

– Пугачиха нравится молодежи, да и лучше её нет.

– Но она стала халтурить и поэтому зачастую вульгарна, – попробовала тихо так переубедить. – Да и вообще: песнями своими будит в душе ни «вечное и доброе», а…

– Это ты ее просто не любишь, – оборвала мои рассуждения.

На наши слова вышел из своей комнаты Платон:

– Потому мама и не любит, что в ней все вызывающее.

Слово за слово, и дочка бросает:

– Я не буду такой, как вы!

Ну что ж, пусть будет «не такой», но дай Бог!.. что б лучше!

Подсунула ей «Тёмные аллеи» Бунина8787
  Алекса́ндр Грибоедов (1795—1829) – русский дипломат, поэт, драматург, пианист и композитор.


[Закрыть]. Читает с интересом. А еще иногда почитывает учебные пособия, листает справочник для поступающих в вузы.

– Ма, куда ехать поступать? – спрашивает сегодня. – Может, на дизайнера?

Посоветовала – в Университет, на журналистику. Нет, пока не хочет.

– Ну что ж, ищи себя, дочка. Для женщины профессия – не главное, но всё ж…

– А что главное? – взглянула живо.

– Семья, конечно. Для большинства женщин, – поправилась.

Ничего не ответила.

Сидит, штопает кожаную куртку, ту самую, которую привезла я Платону из Индии, – он-то всё не решался её надеть («Слишком дорогая!»), и даже как-то в комиссионку носил, чтобы узнать: сколько стоит? А вот дочка надела и сразу порвала.

– Ну, как же ты так? – возмущаюсь.

– Это не я, – отвечает тихо и виновато, – это Ленка.

– А зачем ты ее Ленке давала? – уже завожусь. – Господи, ну ничего вы с Глебом не цените! – поднимаюсь до обобщений.

Не ответила… А сегодня узнаю, что опять с кем-то поменяла её на пеструю курточку.

– Что ж ты делаешь? – снова захлебнулась от возмущения… но тут же мелькнуло в голове: не фетиширую ли вещь? И перевела упрек на моральные рельсы: – Эта куртка – мой подарок отцу, а ты… Прямо вызов какой-то! Нельзя переходить границы дозволенного.

На другой день принесла её назад. Платон осмотрел придирчиво, штопку не заметил, свернул, положил к себе в шкаф:

– Если тебе не нужна, пусть лежит, – буркнул. – Глебу пригодится.

И на следующий день… день рождения Платона я не смогла вырваться с работы, так пришлось всё готовить дочке. Ничего, справилась и, хотя поздно вечером, но отметили.

Сегодня пришла домой с букетом роз.

– Откуда? – спросила.

– Ребята подарили.

– С какой-то клумбы украли? – предположила, шутя.

А она и обрадовала:

– Ага.

Вышел Платон:

– Ты читала в газете? Одному мужику два года дали за то, что попытался выкопать куст роз.

– Да и безнравственно это, – подключилась тут же и я: – Люди сажали, ухаживали, чтобы все любовались ими, а вы… Только для себя!

Сидит моя дочка у телевизора, молчит. Какой вывод сделает?

Подстригла коротко волосы, – ничего, идет. И хорошеет на глазах! А вот темперамент менять не хочет… или не может?.. и похоже, что есть у неё лишь две интонации: обиженно-оборонительная и наступательная. Особенно с Глебом, – никак жить мирно не могут! Да и мне дерзит, поэтому часто «скрещиваем шпаги».

Сказала ей как-то:

– Пойми, ты и я – понятия разные. Что дозволено мне, не дозволено тебе.

Нет, не хочет признавать этого.

Надумала сделать передачу о студенческой самодеятельности пединститута, где учится подруга Оля… Кстати, подумывает устроиться туда же лаборанткой, но мы не советуем:

– Конечно, лаборанткой легче работать, чем на заводе, – прорезюмировал Платон, – но зарплата будет небольшая, да и путевки за границу там уже не достанешь.

Согласилась… Так вот, пришла домой после похода с Олей в её институт и прямо с порога слышу:

– Представляешь! На смотр самодеятельности столько народу столпилось возле входных дверей института!.. А когда их открыли и все хлынули, то и выдавили стёкла. А тут еще Олька упала и все полезли прямо через неё! Руки порезала, ноги, лицо… – И весь вечер не могла успокоиться: – Ну и народ! Ну и студенты!

За прошлый месяц получила столько же денег, сколько и я.

– А зачем тогда в институте учиться? – спросила.

– Как зачем? Институт не только профессию дает, но и расширяет знания, учит разбираться в литературе, искусстве.

Ничего не ответила… и купила себе с зарплаты часы.

– Зачем? – спросила я. – У тебя же есть…

– Пусть и еще будут, – бросила отчужденно.

– Неразумно это, – прокомментировала её реплику, а она повернулась и вышла.

Рассказала об этом Платону, посоветовались мы и предложили ей: если будет отдавать зарплату нам, то мы станем сами решать, что ей покупать и, естественно, при этом добавлять свои деньги, а если решит оставлять у себя, то пусть отдает нам сорок рублей на питание, а остальное тратит, на что хочет.

– Меня ни первый, ни второй варианты не устраивает, – ответила весьма категорично. – Пока у меня нет семьи, могу же я пожить красиво и все на себя тратить? – И уже с обидой: – Другие родители помогают своим детям…

Так что пришлось мне срочно ехать к маме за советом, а она сказала:

– Забирайте у неё всё… до копейки! А то будить сорить деньгами на что зря.

Но мы решили пока этого не делать. – понаблюдаем.

За два дня сшила юбку-клёш и с Катей уехали в Ленинград, повезли документы на подготовительные курсы в Университет, а перед отъездом бросила:

– Плюнуть что ль на эти гулянья и взяться за учебу?

И сегодня позвонила: были с Катей в Петергофе, в Эрмитаже, ходили в театр, всё очень понравилось, но документы не сдали и повезут в Московский университет («Ближе домой будет ездить»).

Ну, что ж, в принципе…

На две недели от завода возили их в колхоз «на картошку», так привезла оттуда тридцать пять рублей, десять пучков калины и сушеных грибов.

– Осталась бы там и на всю осень, – подытожила рассказ. – Это же лучше, чем ходить в цех. Да и привыкла к селу, казалось, что живу уже там долго-долго!

А жили они там по пять человек в комнате, топили печку, носили воду, готовили завтраки, ужины. О «ребятах» рассказывала, как о друзьях и когда какому-то парню-шоферу надо было съездить в Карачев, то поехала с ним, заехала к бабушке и оставила ей два ведра яблок.

Вчера весь день болтала с Олей, и вещи её были разбросаны по всей комнате. Накричала на неё, а она обиделась.

Уже две недели никуда не ходит и в комнате прибрано. Вечерами садится на свою тахту, поджав ноги, и читает «Мастера и Маргариту» Булгакова*. Увлеклась так, что читала и после второй смены. А сегодня попросила меня поговорить с Таней Иваниной насчет уроков музыки.

Приезжал к ней из районного Брасово парень, с которым познакомилась «на картошке». Широкоскул, румян и в каких-то странных блестящих штанах. Я лежала в комнате Платона, – что-то нездоровилось, – они сидели в зале, и я только слышала, как пел он под гитару хохлацкие песни. И хорошо пел! Пришел и на другой день, дочка как раз была на больничном, и потом рассказывала, что накануне он только часа в три ночи добрался до Брасово, («Шабашит там»), но в одиннадцать утра уже снова был у нас.

– Зачем морочишь парню голову? – спросила.

А она только усмехнулась:

– Виновата я что ль?

Избрали ее секретарем комсомольской организации цеха.

– Восемьдесят человек теперь у меня! – улыбнулась горделиво. – И свой кабинет. А сегодня было совещание на заводе, так все мужики пришли в черных костюмах, и я среди них была одна… в красном.

Говорили на этом совещании о положении на заводе, и Гале было очень даже интересно все это слушать.

А перед октябрьскими праздниками несколько вечеров перешивала мою беличью шубу, в ней же пошла на демонстрацию и говорила, что все «телевизионщики» смотрели на неё, – работала наша ПТВС.

Если попросишь что-либо сделать, то делает без промедления… не то, что сын. Вчера пьем чай на кухне, а я обращаюсь к нему:

– Подай, пожалуйста, ложку чайную.

Сидит, тянет… а Галя сразу подхватилась, подала, и – на Глеба:

– Бесстыжий! Мама просит, а ты… Она же тебя родила, вырастила!

Молодец, дочка!

Входит на кухню и:

– Ма, как ты отнесёшься к тому, что я вступлю в Партию?

– Га-аль, не надо бы, – пропела. – Все-то у нас беспартийные, а ты…

– Но не все же партийные – сволочи! – и говорит это весело!

– Конечно, не все, – стараюсь настроиться на её волну и продолжаю: – Но учти, если ты вступишь, то понемногу, помаленьку, начнешь от нас отходить и защищать идеи социализма. И это неизбежно. И неизбежно потому, что человек – самый лучший адвокат для себя и всегда старается найти оправдание своим поступкам. – Молчит. – Да и зачем тебе это? – усмехнулась под завязку.

– Чтоб в Университет приняли.

– В университеты и беспартийных принимают.

– Ну, чтоб за границу пускали.

– Карьеру думаешь делать?

– Да.

Вот такой диалог между нами случился. Вступит ли?

Ездила на неделю по турпутевке во Львов. Понравилось. Купила себе «варёные» джинсы.

– И сколько стоят… варёные? – спросила, когда они с Глебом всё рассматривали их и о чём-то шушукались.

– Сто тридцать рэ, – ответил за неё Глеб.

– Галь, правда? – ахнула. – С ума сошла? Это же твоя месячная зарплата! – И-и пошла: – Уже год работаешь, а ни-и копейки нет в резерве! Тратишь деньги на разную ерунду!

– Эти джинсы того стоят, – буркнул Глеб. – Ты же сережки себе купила…

– Будешь меня сережками попрекать! – оборвала. – Мать только в пятьдесят лет позволила себе серебряные сережки купить, а ты…

– Я не упрекаю, – постарался успокоить, – я просто так…

– Знаю твои «просто так»!

А Галя ничего не сказала и ушла с «вареными» к себе.

Сидим с Платоном на диване, смотрим «Новости», а Галя сидит напротив и вышивает свои трусики… Накупила их аж пять штук! Спрашиваю, почти шутя:

– Что это ты столько… и сразу? Мать двумя обходится, а дочь…

– Двое, и оба старые, – отрубает.

Машу рукой на эту ее дерзость, замолкаю.

А через какое-то время вожусь со своей обувью в прихожей и ворчу:

– Галь, ну не обувай мои ботинки! Твоя нога больше моей, и после тебя они с моей ноги соскальзывают.

– Ты мне об этом раньше не говорила, – сразу обороняется.

– Ну, как не говорила?

– А вот так…

И я, конечно, завожусь: чего дерзишь?

– Я не дерзю, – кричит.

Из своей комнаты выходит Платон, начинает ей выговаривать, и она ныряет в зал, захлопывает дверь.

А у меня – слезы… Обидно: дерзка! Да еще это её… о трусиках. И ночью: дети – обман. И зачем – семья?

Сегодня Рождество и мой день рождения

Галя, как всегда в выходные, спит до одиннадцати, потом выходит на кухню, что-то бормочет мне о дне рождения, о подарке, который не успела купить, я же поздравляю ее с Рождеством Христовым, целую в лоб:

– Будь умницей, не груби нам. Это и будет самым большим подарком.

Обнимаю, прижимаю к себе. Стоит тихо… Что чувствует? Или только терпит? Нет, не знаю.

Несколько дней была мягка, тиха, а вчера…

Она сидит за пианино и разучивает «Лунную сонату», а мне как раз надо посмотреть нашу передачу, – обозреваю на следующей неделе, – и уже, плохо слыша, подсаживаюсь к самому телевизору, но всё равно: ни-че-го не понять!

– Галь, ты хоть на педали не жми, – оборачиваюсь к ней.

– А я не могу без педалей, – бросает через плечо.

– Когда учишь, можно и не педалировать.

– Нет, нельзя, – уже наступает.

– Галь, я же к телевизору уже подсела и всё равно… Надо и тебе…

– Чего ты орешь? – вдруг кричит.

А я и не кричала вовсе…

– Галь, ну разве можно таким тоном… с матерью? Если бы я даже и орала…

Поднимается, уходит в свою комнату, а я… Досмотрела передачу и начинаю снимать с ёлки игрушки, – ведь осыпается уже и три дня мягко так подталкивала дочку к этому, а она… И вот снимаю игрушки, укладываю их в ящик, но всё же приоткрываю дверь:

– Галь, нельзя себя так вызывающе вести.

И тут входит Платон, с ходу начинает читать ей лекцию на тему: «Родители и их дети». Уже и жалею, что затеяла всё это… а дочка молчит и молчит.

Трудно стало к ней пробиться. Часто кажется: совсем чужая по духу, – уж очень сильно развит в ней практицизм и в своей жизни руководствуется только им. Иногда, всматриваясь в её лицо, хочу увидеть что-то, похожее на одухотворенность, но… Но, может, рано начала всматриваться? Да нет вроде бы…

Спрашиваю как-то:

– Ты передумала поступать в Университет?

– Ма, ну разве ты не знаешь, что если я задумала что-то, так добьюсь.

– Да… Это в тебе есть. Но боюсь, что только в мелочах.

Помолчала, а потом сообщила:

– Я, наверное, в этом году поступать не поеду. Поработаю два года рабочей, потом перейду в многотиражку, а вот из неё уже и…

– Все правильно. Но надо бы тебе интересоваться литературой, историей…

– Да буду я готовиться, буду!

И выпалила это с интонаций: только не приставай! Но по-прежнему не берёт в руки ни книг, ни учебников, только иногда почитывает «Комсомольскую правду». Спросила её сегодня:

– Как же сочинение будешь писать, если литературы не знаешь?

– А я спишу у кого-нибудь, – засмеялась. – Все так делают.

Попыталась убедить, что это – почти верный провал, но ничего не получилось.

Вчера, когда уже легли спать, привела на кухню какого-то парня и при свече сидели там с ним, но я, перебравшись спать в зал, узнала об этом, когда Платон стал утром будить её:

– Вставай! Будешь тут… разных приводить, а потом дрыхнуть до одиннадцати!

И кричал зло, грубо. Чуть позже подсела к ней я:

– Галь, конечно, плохо это… Порядочный парень не пойдёт в квартиру, где все уже спят.

А она оборвала:

– Хватит. Поняла.

Да с такой обидой!

– Подожди, дочка, – не остановилась я, – если тебя не устраивает мораль нашей семьи, то надо бы потерпеть. Вот будешь жить одна…

Потом на кухне пили с ней чай, а она, – давно такого не было! – вдруг разговорилась: «все взрослые знакомые ребята», как она выразилась, раскрывают перед ней душу, рассказывая о своих семейных драмах. Почему?.. Олег очень хороший, добрый парень, он ей даже нравится, но едет служить на флот… Рассказала и еще о двух, но вот никого, мол, еще не встретила, в кого можно было бы влюбиться, а уже хочется иметь свою квартиру, денежного мужа…

И проговорили с ней с час.

Три дня жила у Кати – её-то родители уехали на турбазу, – а сегодня прибегает и:

– Ма, помоги!

В чем дело?

И оказалось, что редактор заводской газеты поручил ей… и уже оставил место в номере, написать рецензию на фильм «Фавориты луны», который вместе с ней ходили смотреть. И прибежала в Катиной индийской кофте – ну что за манера меняться одеждой, обувью! – и с ее собакой Азой. Мечется теперь собака по квартире, Галя на ходу жует что-то, хватает лист бумаги…

– Галь, я сейчас на работу уезжаю, – остепеняю ее, – только после неё….

И, когда вернулась, сели писать, но тут снова пришла Катя, зазвонил телефон.

– Ну, как тут писать? – нервничает.

И все ж написали мы рецензию, – «раскрыли тему», сравнили с фильмом Феллини, «выразили свое отношение». Теперь Галя сидит на диване, поджав ноги, читает написанное, морщится при корявых фразах, правит, редактирую и я, сокращаю, стараюсь оставить только ее мысли, ждет Катя у порога, снова звонит какой-то парень и она, наконец:

– Опять не высплюсь сегодня, – стоит у телефона и рот до ушей! – Ох уж, эта вечная моя спешка!

Говорю ей, что ради рецензии, мол, можно было бы и от свидания отказаться, что к этому надо относиться ответственно… Молчит. Но всё ж понемногу дописывает статью. Всё, кончила. Ничего получилось. Для первого раза – вполне!

Встречала каких-то «ребят» из Москвы, потом провожала их. В общем-то, как пишут в гороскопах об Овнах, с «мальчиками» она – «свой парень». Спросила ее как-то:

– А что у тебя с Сережкой Кузнецовым?

– Да ну его! – и рукой махнула. – Если он меня предал…

И редактор похвалил рецензию, но сказал: слишком коротко изложено содержание фильма. И вот теперь она переписывает её и снова нервничает, перечеркивает. Стараюсь подсказать что-то, но чтобы сформулировала сама, и кажется мне, что уже надоела ей эта затея, но вдруг слышу:

– Ма, попроси дядю Витю, чтобы устроил меня в газету.

Говорю, что для этого, мол, надо писать чаще, вот тогда и без него возьмут. Слушает, пишет… Опять понесет редактору.

Тогда дочкины информации с охотой брали в местную «Комсомольскую газету», хвалили, да и Платон не раз говорил, что пишет она «на хорошем газетном уровне», советовал «попробовать себя в журналистике». И она ездила в Москву, в Университет, когда проходил там «День открытых дверей», а возвратившись, рассказывала: народ сошелся всё красивый да модный, рабочий стаж при приёме не учитывается, к экзаменам допускают только тех, кто сдаст два творческих конкурса, работу по теме и пройдёт собеседование. И была уверена, что всё это её под силу, но все же поступать не поехала, а мы не торопили, – пусть ищет себя.