Текст книги "Родники моих смыслов. Записки-воспоминания"

И мать, стоявшая тут же, всхлипнула и засморкалась в платок:

– Да все б оно хорошо, если бы по закону и по порядку, а то…

– Господь дальше провидит закона человеческого, – повернулась к ней Анисья. – А если дал он человеку душу, то дал и свое благословение. Что ж ты восстаешь на волю его? Вот так и разоблачает он наше своекорыстие. Кажется, делаем все по закону и по порядку, а на самом деле не делаем ничего для добра. Щедрей, щедрей надо быть, Мария, а то ведь так же, по закону и по порядку, Христа распяли, ведь он тоже – вроде незаконнорожденного. Люби младенца, Мария, это и будет твоим обращением к добру.

– Так что ж… Грешнее мы всех, что такое наказание нам? И в церкву ходим, и скоромного на пост не едим. Вон люди…

– Что ты на людей указываешь? У каждого – свой путь. У одного под гору, у другого на гору. Рассуди теперь, кому легче? В ад ли катиться, когда еще и черти помогают, или подниматься к небу? А что ты в церковь ходишь, так в этом заслуги никакой нет. Разве нищего приглашают в дом? Он сам приходит, потому что пищи алчет. Так и мы хотим духовной пищи, утешения, так и мы идем в церковь. Чем же тут гордиться-то? Нищетой своей? Так и наш отец Сергий говорит… Да вот, кажется, и он идет, просила его окрестить младенца, так не отказал.

И на пороге хаты появился высокий человек в темном одеянии. Анисья помогла ему раздеться и повела в горницу. Он пригладил длинные седеющие волосы и, посмотрев на иконы, перекрестился без показного усердия, словно сказав «здравствуй» давно знакомым.

– Ну, где же наша роженица? – перевел взгляд на Настю, которая сидела у качалки.

– Что ж, великое испытание ты прошла, – глуховато заговорил в общем молчании, – а теперь не мучь себя сомнениями, значит, иного пути у тебя не было, – подошел к ней.

И когда возложил руку на ее голову, то сразу что-то тяжелое отступило от Настиной души, а в хате вроде бы светлее стало.

– Ты бы, Мария, вышла отсюда, пока я буду говорить с роженицей, потому что возле тебя еще носится сатанинский дух.

И та побледнела, упала на колени перед ним.

– Прости, батюшка, грешна я…

– Неужели грех какой замышляла? – встревожено спросила Анисья.

И отец Сергей спокойно ответил:

– Разве не знаешь, как поступают женщины в деревнях в таких случаях? Тут не нужно и прозорливцем быть, чтобы все видеть. – И взглянул на Настю: – Бедное дитя, какую ты борьбу вынесла! Слава правде и силе Господней.

– Слава! – повторили за ним все.

Поздним вечером, чтобы не возбуждать нездоровый интерес односельчан, Анисья, спеленав мальчика, полевой дорогой направилась к монастырской церкви. Сторож отпер ей железную калитку, где ее поджидали уже отец Сергий с дьячком. Мальчика крестили в общей купели, в которой некогда приняла таинство и его мать и когда это свершилось, на колокольне тихо-тихо заговорили подголоски, а потом раз-другой бухнул главный колокол.

– Что это? – спрашивали друг у друга в деревне, но свершившееся так и осталось для всех тайной. А для отца Сергия это было торжество, ибо он давно приметил эту девчонку, еще тогда, когда она подходила к нему малышкой на причастие. Поражала его необыкновенная одухотворенность ее глаз, завораживающих отголосками преданий минувших и терявшейся в веках жизни, из которой это юное существо вынесло смутное предчувствие и неудовлетворенность всем, что окружало.

«И зачем этот целостный дух послан на землю, в это захолустье? – иногда думал он. – Или все это мне только кажется?» Но её глаза убедительнее всяких доводов смотрели на него и, странное дело, они словно узнавали друг друга, – он, пожилой, израненный жизнью и невзгодами монах, и эта юная сельская красавица, – узнавали и помимо их сознания вели диалог душ.

Выпускник духовной академии, поклонник Владимира Соловьева, он за откровенно страстные симпатии к своему учителю был сначала заточен в монастырь, а потом сослан в это захолустье. Думал, что пропадет, но вот именно глаза этой девчонки, ее страстная, пусть и неосознанная тяга к добру и вере, убедили его лучше всяких слов и доводов в равноценности мира перед лицом Господа. Оказывается, и здесь кипела борьба, разыгрывались и шли к завершению драмы, свидетелем одной из которых он только что был, и то, что эта девчонка только что вынесла свою драму с достоинством, озарив смыслом вечности временную, сиюминутную страсть, было для него подтверждением веры.

Настя очень скоро оправилась от родов, да и работа не позволяла залеживаться. Но теперь она чувствовала себя лишним ртом в семье, обузой и старалась делать все так, чтобы смягчить строгий взгляд матери, чтобы обласкала она ее, соскучившуюся в одиночестве. Правда, приходили подружки нянчить Сережку и, пеленая, баюкая его, рассказывали о своих деревенских новостях, но подруги уходили, и в доме опять устанавливалась тишина.

Внешне она ничуть не изменилась и всё так же была стройна, ловка, быстра, однако на лице пробивалась бледность, словно ранний осенний заморозок прибил все еще яркие в своем празднике красок цветы. И, может быть, не поникла бы и Настя, если бы кто-нибудь размягчил ее душу сочувствием, но ей неоткуда было его ждать, и она лишь скрепила себя постигшим несчастьем и держалась только им.

Как-то вечером под воскресный день к ней забежала Стеша. Проворно выхватив Сережу из люльки, стала его носить по хате, прищелкивая пальцами, агукая, и Сережа широко улыбался, разевая беззубый ротик, а Настя лишь встревожено водила глазами за сновавшей по хате подругой.

– Чего смотришь? – засмеялась та. – Думаешь, уроню? Ни в жисть. Я всех своих братишек выходила. – И вдруг подкинула легкий сверток к потолку. Настя бросилась к ней, но Стеша уже поймала его, а Настя пошатнувшись, прислонилась к печке и побледнела так, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Стеша, прижав ребенка к груди, укоризненно покачала головой:

– Какая же ты, Настенька… Затомилась, дома сидючи. С нами б на улицу сходила, что ли? – сказала, укладывая ребенка в люльку. – Завтра мы все в церковь идем, и ты с нами, ладно?

– А Сережа с кем останется?

– Вот дурашка! Мы его вмиг определим. К Фросе снесем. У нее дочка, вместе с твоим родилась. Наташкой окрестили. Хиленькая такая, а мать-то баба здоровая, молоко припирает, а кормить некого. Ну, согласна?

И Настя не знала, что ответить. Конечно, хотелось ей побыть с подружками, но в то же время страшно было возмутить чем-либо свой безотрадный, кое-как устоявшийся покой. Хотя судьба острой косой и подсекла в самом цветении все ее надежды, хуже смерти была обнажившаяся пустота в душе, от которой хотелось бежать, а куда – неизвестно, и она согласилась, решив, что хуже не будет.

Проснулась она, как и всегда, на заре. В хате было душно, сумрачно, и поэтому заоконная синь и прохлада манили к себе. Отбросив косы за плечи, выбежала на крыльцо и, прищурившись, сонно улыбнулась. Все было свежо и чисто: и белая роса на густой траве заливного луга, и свет меркнущих утренних звезд, и сам воздух. Настя плеснула из бочки на лицо холодной воды, обмыла грудь, и по ее здоровому телу пробежала бодрящая дрожь. С завалинки спрыгнул серый кот Герасик и, вытянув палкой хвост, подергивая шерсткой спины, подошел к ней, стал тереться о ноги. Насте надо было бежать в сенцы за полотенцем, но в это утро у нее было так сильно желание любви и добра, что даже Герасика не хотелось обидеть, и она все стояла, пока капли воды сами собой не высохли на ее горячем от утренней свежести лице.

А после завтрака к ней пришли Настя. Стеша и, спеленав Сережу, отнесли его к Фросе, которая жила почти рядом. Дом её был просторный, с рублеными сенцами, к которым лепилась старенькая полуразвалившаяся светелка, вросшая в землю по самые окна и в ней когда-то жили прадеды Ильи Тарского, мужа Фроси, человека сурового, властного, но трудолюбивого, работяги беспримерного. А у Фроси, женщины дородной и крепкой, дети почему-то рождались хилыми, болезненными и за четыре года замужества умерло двое. Наташа, рожденная двумя месяцами позже Сергея, была такой же слабой, как и ее братья, но Фрося не чаяла в маленькой девочке души. Да и ко всем детям любовь у нее была необыкновенная, поэтому с радостью согласилась она присмотреть за Сережей и, понянчив его, чмокнув в лобик, положила рядом со своей дочкой в люльку, сказав:

– Ну, беги, беги, ничего с ним не приключится.

Всю дорогу до церкви Настя молчала, не зная, о чем говорить с девушками, – ведь у них были свои секреты, свои девичьи разговоры, – и всё же была несказанно рада, что после стольких дней затворничества вырвалась на свободу. Но в церкви девушки рассеялись в толпе, разбрелись с ребятами, пропала куда-то «на минутку» Стеша и Настя осталась одна. На клиросе пел хор, дьячок расхаживал перед толпой прихожан, помахивая кадилом и сонно что-то басил, но иногда, словно вспоминая свою обязанность, возвышал голос, а потом снова усыплял себя однообразным голосом. Прихожане, показывая глазами на Настю, шушукались и, почувствовав себя здесь лишней и ненужной, она потихоньку вышла из церкви, направилась домой, но вдруг ее остановил громкий свист, и кто-то крикнул:

– Что, грешки ходила замаливать?

И раздался смех. У Насти перехватило дыхание и, закрыв лицо руками, она побежала прочь, но уже возле дома ее остановила соседка Кырза, мать Стеши.

– Ну что вам, тетенька, что?! – крикнула Настя, отнимая от заплаканного лица ладони.

А была она не в пример дочери суха, сутула, зла и теперь, преградила Насте дорогу, поджала тонкие синие губы и выкрикнула:

– Ну что, девонька, ревешь?.. Ну и реви. Надо было раньше о своей девичьей чести думать, а теперь сиди-ка лучше дома и мою дочь не сманивай, она у меня порядочная, не то что ты.

– Злющая ты, противная! – оттолкнула её Настя и вбежала в дом.

Однако рассерженная не на шутку соседка не унималась, размахивала руками и кричала у окна визгливым голосом:

– Подумаешь гордячка какая! Нагуляла себе детёнка, да еще и людей старых толкает. Ишь, какая характерная! Ан вот Господь шельму метит, на-ко вот, потужи… потужи!

Распахнув окно, отец старался утихомирить взбесившуюся Кырзу:

– Ну чего ты, дура? Или тебя муха шальная укусила? Не срамно улицу собирать? – Но Кырза не унималась. – Ну, толкнули тебя, значит, стоило. И не так тебя нужно было толкнуть, не так, – начинал злиться Афанасий Дмитриевич, повышая голос. – К кому ты пристала? Ей и так, ребенку, горе, а ты еще воду мутишь. Замолчи, не верещи, говорю, а то выйду, задеру подол да так надеру по заднице кнутом, что лучше мужниного будет.

– А ты видел это?! – показала Кырза сразу два кукиша. – Стебай лучше свою дочку, а меня учить нечего, старый кобель.

Посреди хаты стояла мать, и на слова Кырзы обернулась к Насте, процедила:

– Слышала?.. Каково нам теперь через твоего выблядка?

И Настя взметнулась, словно раненая птица.

– Маменька, и вы?.. – зазвенел ее голос, словно натянутый. – Гадко мне. Гадко все здесь!

И ринулась из хаты, а прибежав к Фросе, выхватила ребенка из люльки и, метнувшись вон, помчалась в поле. Сухая трава хлестала ее по ногам, перепуганный Сережа громко плакал, разевая беззубый ротик. Наконец, она присела на берегу реки, вынула грудь. Он жадно приник к ней, сосал, чмокая и захлебываясь, и солнце било его в лицо, просвечивая розовую кожицу, золотило на голове пушок. Щуря прозрачный, как хрусталик, глаз, он ворочал плечиками и, выпростав из пеленок руку, то сжимал, то разжимал крохотные пальчики, а Настя смотрела на сына и слезы ее постепенно высыхали. Покормив, легла на траву, раскинула руки и закрыла глаза. Но через какое-то время открыла их и ахнула: прохладное синее небо так близко подступило к ней, что казалось, обнимало ее со всех сторон, вознося все выше и выше в свои прозрачные, чистые глубины.

– Господи! Жить-то как хорошо!

Но опять та враждебная сила, которая не давала ей покоя ни дома, ни на людях, ревниво подстерегая каждую ее радость, заставила её насторожиться и, вскочив, прижав ребенка к груди, она пошла к реке. Нет, она не имела дурного замысла, но черная холодная вода испугала ее. Замирая, Настя со страхом смотрела на то, как после минувших обильных дождей виры крутят темную воду, затягивают в свою мрачную утробу мелкий сор и щепки, как вьют из ее черной кудели гибкие жгуты. Дрожь пробежала по телу Насти и, вжав голову в плечи, пошла она вдоль берега, еще не понимая, куда и зачем идет. Щеку и обнаженную шею пригревало солнце, но со стороны реки веяло холодом. И вдруг громыхнуло. Черная, с синеватыми отливами туча поднималась из-за горизонта, на деревне раздавались тревожные голоса. Тотчас забыв обо всем, она повернула домой, но потом остановилась, и вдруг весь ужас настоящего вместе с раскатами еще далекого грома обрушился на нее. Сорвав с головы платок, она опять бросилась к реке, но, подбежав к самому обрыву, остановилась.

– Нет, не здесь, – прошептала и тут же испугалась чего-то.

Да, та сила, которая сейчас руководила ею, не была ее силой, но несмотря на это она покорно, со сладким ужасом, подчинялась ей, зная, что возвращаться в деревню ей нельзя и, подгоняемая ударами грома, которые следовали один за другим и становились всё отчетливее и злей, она побежала вдоль берега. Порывы ветра захлестывали платье, разметывали косу и стегали прядями по лицу, густые ветви ивняка кипели и, трепеща листьями, вначале клонились к неспокойной воде, но тут же взмётывались вверх, и в душу Насти вселялось нечто, подсказывающее не бояться, а радоваться смерти. Но вдруг она остановилась возле тихой заводи. Защищенная высокими обрывистыми берегами вода здесь дремала, не чуя бури, и только изредка по её верху пробегала сонная дрожь, а косые лучи солнца, еще не закрытого тучами, пронизывали их, и от этого заводь была прозрачно золотиста, как легкий отстой чая, а песчаное дно, по которому изредка пробегали тени волн, терялось в тепловатой мутно-зеленой глубине. Настя откинула уголок простынки, оголив лицо спящего Сережи, жадно приникла к нему губами и, обезумев от жалости, долго целовала его в беззубый ротик, в щеки, лоб, а насытившись, положила на траву и шагнула к реке. В порыве неосознанной решимости, несколько раз приподнималась на носках, чтобы броситься в воду, но всё же остановилась. Рядом блеснуло. Потемневшая зелень ивняка вспыхнула мертвенно-белым светом, поверхность воды помрачнела, забурлила и тут, сквозь вой ветра, до ее слуха донеслось:

– На-астя! На-астя-я!

– А-а! – зло выкрикнула она и, зарыдав, с ожесточением стала разрывать платье. – А-а! – кричала почти в беспамятстве, шаря по голому телу.

Но вдруг рука ее нащупала золотой крестик, подарок отца её сына, и дернув его, она оборвала золотую цепочку, бросила в омут, намереваясь ринуться вослед, но тут, разрывая неспокойную поверхность воды, что-то очень большое и темное метнулось в воде и, плеснув широким хвостом, ушло в темную муть омута. Суеверный ужас отрезвил Настю и, дрожа, она опустилась на колени, крестясь и плача от бессилия.

– Настя! Настя! – раздалось совсем рядом. – Возле нее стояла Афросинья и глаза её блестели лихорадочным блеском: – Что ты вздумала, опомнись! Бога не боишься? – Она схватила ее за руки и, обессиленную, потащила прочь от реки. – Родила сына, так живи. И еще тяжелей будет, но живи. Теперь твое не девичье, а бабье дело. За что ж он круглой сиротой, без отца, без матери, останется? Ни приласкать, ни накормить некому.

Подбежала мать. Её седые волосы метал ветер, глаза расширились от страха. Обе они взяли Настю под руки и, подобрав плачущего ребенка, пошли к деревне.

– Бедная ты моя, – прослезившись, твердила Афросинья, сморкаясь и утирая лицо. – Уходи ты отсюда. Не люди здесь, а звери. Запилатят, замучают они тебя. Уходи в город, а ребенка я возьму, отпою своим молоком…

– И то правда, уходи, Настя, – сказала и мать, подавленно молчавшая до этого. – Ни тебе, ни нам жизни не будет. Уходи, а на меня зла не имей, с горя я… По твоей доле убиваюсь. Тяжко мне смотреть на тебя.

На следующий день мать чуть свет разбудила Настю и голос ее был мягок:

– Настя, Настенька, слышь меня? – гладила мягкие волосы. – Слышь, доченька, проснись… Идти пора.

Настя очнулась и, обласкав мать благодарным светом глаз, прижалась щекой к Сереже, потом приложилась к нему губами.

– Да будет тебе, Настенька, – тронула ее мать за плечо.

Вдвоем с матерью они пришли к барскому дому в Сомово, и горничная Дашка пропустила их к барыне. Та сидела в постели в одной рубашке и пила кофе. Введя дочку за руку, мать толкнула ее к ногам барыни.

– Берите… – и злое негодование проснулось в ней при виде этой надменной женщины. – Раз загубили девку, так берите, покрывайте свой грех, иначе сраму не оберетесь… на ваших же воротах повиснет, а вчера из омута вытащили.

И барыня перепугалась. Позвала к себе Петра Степановича, и после долгих шептаний, было решено взять Настю к себе, но только, без ребенка. И вскоре Настя вместе с господами уехала в Петербург.

«Жизнь непременно станет светлее»

Мои воспоминания о старшем брате Николае весьма скупы, ибо он попал на войну в шестнадцать лет, когда мне было три года, а возвратившись домой в 1946 году, сразу уехал учиться в Ленинград и виделись мы только во время его коротких наездов в Карачев да моих – в тот же город на Неве, когда училась заочно в Институте Культуры (Санкт Петербургском государственном университете культуры и искусств – СПбГУКИ).

«Здравствуйте, родные. Как правило, напоминание о письме к вам исходит от Вали. Знаю, этот факт не украшает меня, но что поделаешь! Эти задержки объясняются не только моей ленью, но и отсутствием событий, которые могли бы заинтересовать вас…»

Это письмо брата вынул сегодня из почтового ящика муж и я, не сумев заставить себя открыть его дома, читаю теперь в вагоне, читаю по абзацу и потому, что…

Утром позвонил мой племянник и тихо сказал: «Папа умер».

Тёмные верхушки сосен хлещут раскалённый за день шар солнца, словно пытаясь дотянуться до него и побыстрее столкнуть за темнеющую линию горизонта, но оно стремительно летит и летит, ныряя за левый край вагонного окна.

Да, Николай писал нам редко, и если бы ни Валя, а вернее, Валечка, как он всегда называл жену, которая заменила ему и мать, и брата с сестрой, то мы были бы для него ещё дальше, «где-то там»!.. не только в смысле протяженной удалённости, но и в его сердце.

Да нет, не осуждаю его за это. В шестнадцать лет покинуть семью… Вначале – фронт, потом – учёба в институте, женитьба на «ленинградке», работа на Дальнем Востоке, – эти годы и разделили нас. Правда, мама рассказывала, что из Совгавани он приехал в Карачев и попытался остаться с нами, предложив заработанные деньги на покупку нового дома, но мама рассоветовала, – жена, мол, твоя городская и не привыкнет к провинции, – вот и уехал в Ленинград, в двухкомнатную квартиру Валиных родителей.

И всё же красный диск вот-вот нырнёт за метущиеся и уже нечёткие силуэты дальнего леса. Какое дикое сочетание красок! Синее небо у верхней рамы окна и переходящее в желтое, розовое и серое в нижней, да ещё эти скользящие, тревожные, чёрные изломы линий… Есть в этом что-то жутковатое, мистическое.

«А еще задержки ответных писем объясняются не только моей ленью, но и отсутствием событий, которые могли бы заинтересовать вас, а, скорее, динамики этих событий, но есть то, что вызывает вопросы относительно вашей жизни…»

Ах, Николай, Николай! Твоя профессия инженера пропитала тебя насквозь: «…задержки объясняются… динамика событий… вызывает вопросы относительно…» Ну, да ладно, зато ты «чётко формулируешь свою основную мысль».

«Так, например, мы теряемся в понимании судьбы Викторова романа „Троицын день“. Как нам известно, какая-то его ученица приобрела станок для его напечатания, но ведь Виктор сообщает, что он основательно переписывает уже написанное, так что же дальше? Желательно из ответного письма узнать что-то об этом противоречии».

Размытые силуэты привокзальной площади, сероватые тени провожающих, спешащих к поезду…

Какие же у меня разные братья! Один – фантазёр, мистик, у которого не только вещи и предметы живут там, где им заблагорассудится, но и мысли не выстраиваются в логической последовательности, мечутся в зависимости от настроения, а другой – аккуратен, в квартире у него всё разложено «по полочкам», да и мысли – тоже.

«Теперь о положении Виктора. Он живет на отшибе. К старости это недопустимо и страшно. Не ставился ли вопрос об обмене поместья в Карачеве на что-то упрощённое в вашем городе? Наверное, совместными усилиями это можно было бы сделать. При положительном решении этого вопроса всем будет спокойнее и нам – тоже».

Да, конечно – спокойнее… и ему – тоже.

В общем-то, отцом для меня стал Виктор, а не старший брат. Так сложилось, что Николаю было не до нас, и я принимала это как должное, но всё же… Вместе с лёгкой обидой, запомнилось: мы идем с ним по Марсову полю, я рассказываю об институте Культуры, куда приехала поступать, о том, что экзамены, мол, сдала и меня берут, но без общежития: «Временно, до первой сессии». А Николай молчит, молчит, а потом говорит тихо, словно оправдываясь: я, мол, и сам на птичьих правах в квартире, а тут еще и ты… может, на заочное отделение поступишь? И поступила… на заочное, оставшись, таким образом, в Карачеве. А если бы он помог мне тогда? По-другому бы сложилась моя жизнь, по-другому.

Почерневшие верхушки сосен хлещут не раскалённый шар, а уже красную четвертушку полукруга. Но вот и он метнулся над посёлком, над линией электропередач, над синим льдом реки с красными всполохами бликов и врезался в вершины деревьев. Ну и хорошо, ну и, слава богу, пускай эта сине-черно-красная, – зловещая! – картина скорее нырнет в ночь.

«Много вопросов накопилось и о семье Виктора. Как судьба его дочери-журналистки Насти, сражающейся с жёсткой Москвой – столицей „империи зла“? Насколько нам известно, она была приближена к свите экс-премьера Фрадкова, положение которого изменилось, и как теперь это повлияло на её положение, на приобретением жилья? Хотелось бы знать и как складывается жизнь сына Максима. Не оставляем без внимания и жизнь вашего сына, его польской подружки. Порадовало возможное увеличение семьи дочки вашей, но мы, по суеверным соображениям, сдерживаемся от эмоциональных славословий по поводу этого события…»

Вот и совсем темно. А, впрочем, нет, еще мельтешат в раме окна размытые кляксы придорожных кустов да вспышки проносящихся фонарей… но вот, вдруг разбрелись по серой привокзальной площади, ярко вспыхнули, и один из них нагло заглянул в окно.

А помнишь, как в голодные послевоенные годы получили мы вдруг от него из Совгавани посылку с копченой скумбрией? В жизни вкуснее ты больше ничего не ела.

А помнишь, как на его стареньком «Москвиче» ехала с ним, Валей и четырехлетним племянником из Карачева до Питера через Смоленск, Даугавпилс?

А как полгода назад прислал он тебе диск с его и твоим любимым хором из оперы «Набукко» Верди?

А как в последние годы под Рождество присылал тебе и Виктору по тысячи?.. и, значит, деньги, которые ты получила от него с неделю назад, пригодились вот на эту поездку?

«Наша с Валей жизнь: основное положение – старость, а у всех старых людей главная тема разговоров – обсуждение болячек и борьба с ними. Но тему своего здоровья, а вернее, его отсутствия, я постараюсь не затрагивать, чтобы не подражать тем, у кого это переходит в манию и для них посещение врачей становится основным занятием и развлечением. А способствует этому то, что наши городские правители приняли законы, по которым все люди города военных времен (без разбору) получили звания участников войны с бесплатным лекарственным обеспечением, и настоящие фронтовики смешались со всеми, в том числе с детьми блокадного Ленинграда, полностью потеряв свои преимущества. И тут же все старое население города стало осаждать поликлиники, врачей и приобретать неимоверное количество лекарств, тем самым создавая большие очереди, после чего пропали лекарства. По этой причине я вынужден отказаться от врачебных услуг, т.к. если их добиваться, то можно и окончательно потерять здоровье…»

Когда… в последний раз виделась я с Николаем? Ну да, полтора года назад, когда он приезжал к нам. И как же заговаривал меня! И особенно, когда начинал рассказывать о своих изобретениях, и не о тех, за которые получил авторские свидетельства, а о тех, которые применял на своей даче. Вот и тогда всё преследовал меня траншеекопателем для посадки картошки и я, наконец, взмолилась: «Николай, ты, конечно, молодец. И твой траншеекопатель – чудо. Но скажи, зачем мне знать подробности его устройства? Ведь я же не стану его собирать… даже из готовых деталей?» Выслушал, согласился, и – опять…

«А так дела наши и жизнь – в норме. Нашей стихией остается дача и огород: посадка, прополка, борьба с вредителями, урожай, его сохранение. И, таким образом, неплохо преуспевая на земле, мы утверждаем свою гордость, одаривая потом детей, внуков и друзей консервами, вином и настойками. А в последние два года я успешно освоил самогоноварение – изготовление гарантированного качественного спирта, на котором делаю настойки из разных ягод. Пришел к заключению, что ягодное вино более вредное, чем настойки, т.к. в вине (в результате его брожения) образуются сивушные масла, а настойки свободны от них и, следовательно, менее вредны. Валя почти систематически употребляет их, правда, микроскопическими дозами, а мне, к великому сожалению, противопоказано и то и другое».

Нет, уже не буду смотреть в окно, там тянется лишь тёмная полоса, изредка рассекаемая желтыми всплесками придорожных фонарей.

Вот ведь как бывает: у Вали – больное сердце и она давно «сидит» на нитроглицерине», а Николай никогда не жаловался на здоровье и только в последние два года… Племянник вчера сказал: «Положили папу в больницу для очередного профилактического осмотра сердца, стали там делать какие-то процедуры, а он и умер».

Легкая смерть.

Как долго стоит поезд!.. Нет, лучше пусть идет, стучит и стучит на стыках… В Петербург приеду в половине шестого утра. Плохо. Надо будет ждать, когда заработает метро, когда хотя бы немного посереет, ведь идти-то по темным кварталам, да и дома их я не знаю, только адрес, – недавно получил всё же Николай однокомнатную квартиру, и они разъехались с сыном, но, знаю: живут рядом.

«Теперь – о детях. Сын и невестка много работают, много получают и тратят бездумно, не оставляя на черный день. Так, например, купили для себя и сыновей акваланги для подводного плавания и, естественно, тут же полетели в Египет на Красное море. Или: приобрели современные лыжи, для которых нужны специальные горы и которых нет в окрестностях Петербурга, поэтому опять же – поездки в Финляндию и Польшу с большими расходами и опасностями. Всего этого мы, естественно, не одобряем, правда, молча, т.к. всей своей жизнью приучены экономить и всего бояться».

Да уж… То же самое крепко сидит и в нас с Платоном. Но, наверное, в Николае страха было больше, – в шестнадцать лет попасть на войну!.. Никогда не слышала, чтобы о ней рассказывал. Почему? Наверное, не хотел будить в душе тот, самый последний страх, не хотел заражать им нас? Но осталось о «его» войне то, что рассказала мама:

«Он же в войну сразу на передовую попал, при самом фронте части их стояли. А как раз тогда изобрели чертовину какую-то, что б огнём немцев жечь. Повесють эту оружию солдату на плечи и теперь должен он с ней подобраться к окопу немецкому и поджечь его… Как-будто там тараканы какие сидели! Да немец и высунуться им не давал из окопов этих! Как высунулся какой, так тюк!.. и готов. Вот и лежали солдатики зимой в них по неделе голодные и холодные. „Мы как вылезли из них, – рассказывал, – так нас даже узнать нельзя было!“ Из их отряда только несколько человек в живых и осталося, кто погиб, кто замерз в окопах этих… Свернулся, должно, калачиком и замерз. Вы хоть в хате сидели, кое-как да накормлены были, а уж Коля мой бедный так настрадался, что и не приведи Господь!»

И только – вот этот короткий рассказ мамы… Война брата для нас – тайна, которую унёс с собой.

«В поле нашего постоянного внимания находятся внуки и особенно Вася. Старший как-то рано проявил упорную самостоятельность и у него сейчас хорошая двухкомнатная квартира, в которой он, кстати, поселил своего друга. Кроме работы, Саша еще продолжает учиться в институте, стремясь получить звание магистра. Ведут они с другом слишком свободный образ жизни, но, слава богу, не очень разгульный, имеют машины, никаких денег им не хватает, и поэтому мы на их жизнь смотрим с опаской, но изменений делать не пытаемся, да уж и не можем.

А с маленьким внуком встречаемся часто. Голова у Васьки хорошая, и он, глядя на Сашу, тоже делает попытки к самостоятельности. Часто в беседах с ним затрагиваю тему наркомании, что, мол, принимая зелье, можно в кайфе прожить три года, а если не принимать, то более восьмидесяти. При этом стараюсь, чтобы аргументы «против» или «за» выбирал он сам, и это удается».

И опять мелькают, проносятся вспышки привокзальных огней… Но сейчас они замедлят свой полет, повиснут у вагона, а потом снова поползут влево, замелькают, исчезая за рамкой вагонного окна. Забавно, настанет день и эти огоньки исчезнут сами по себе, а вот мы, – тоже огоньки, вспышки, – исчезнем, когда наступит ночь… для каждого из нас.

Что-то я намудрила… И всё же, как мало знала я брата! Не могу и предположить: а приходили ли ему в голову подобные мысли?

«Ты, Галя, пишешь, что мало, мол, наше правительство уделяет внимания сельскому хозяйству. Это верно и, думаю, даже хорошо, т.к. нарыву вначале надо дать созреть, чтобы потом легче было его врачевать.

А вообще в политическом плане мы голосуем не столько за личности, сколько за стабильность, при которой поднятая человеческая муть имеет возможность когда-то, наконец, осесть, тогда жизнь непременно станет светлее и хотелось бы, конечно, дожить до того времени, но сие от нас не зависит».

P. S.

Эти записки я сделала два года назад, после возвращения из Питера, и не могу не дополнить их строчками из трёх его писем, написанных в «роковые девяностые»:

«…Мы с Валей всё работаем и работаем на даче и, думаю, больше того, чем необходимо для выживания.

А мотивы такого поведения – страх перед голодом. Первый приступ его мы испытали, когда начинались реформы Гайдара, – думали, что всё рухнет и голод неизбежен, – но получилось даже лучше: уже спустя два месяца после их начала, в Питере открылась масса торговых будок, где можно купить всё, что при коммунизме видели только в иностранных фильмах и почти на каждом шагу ананасы, бананы, шампанское, а барахла и того больше. Правда, цены вызывают нервный смех и, естественно, купить что-то просто невозможно».