Читать книгу "Родники моих смыслов. Записки-воспоминания"

Ты только верь в себя!

1988-й, дочке – 19.

Рассказывает с гордецой, когда прихожу с работы

– Сегодня снимаю трубку и слышу: «Галина Платоновна»?.. Из «Комсомольца» звонят. «Мы заинтересовались вашим материалом. Вы где работаете»? Отвечаю: на радиозаводе. «Кем? Редактором»? – И смеется: – Были страшно удивлены, когда сказала, что рабочей.

И снова ра-адостно так улыбается!

Сейчас пишет информацию для новостей на ТВ.

Выхлопотала от завода путевку в Болгарию. За полцены. Сшила себе плащ желтый, – «Все подруги ахают»! – покрасила в черный цвет мужскую майку и надела ее сверх белого батистового сарафана.

Ничего, оригинально получилось.

Уехала в Болгарию. Поезд уходил в три часа ночи, я легла спать часов в одиннадцать, а она вызывала такси, так что уезжала без меня. Утром я проснулась, а на столе записка: «Мамочка, доброе утро! Не беспокойся за меня так, как я беспокоюсь за тебя. Ты ведь у меня, как маленький ребенок. Веди себя благоразумно, не рви нервы понапрасну. Ты еще пригодишься для своих потомков. Твоя дочка».

Приехала. Вошла с огромным плюшевым голубым котом и букетом гвоздик:

– Нашла себе друга на всю жизнь!

И началось: Пашка… мы с Пашкой… Пашка сказал… А ему, как и ей – восемнадцать, учится на третьем курсе в ПТУ. И это всё, что знаю о нём.

Вчера приходит с работы и прямо от порога слышу:

– Ма, ты не знаешь, чем лечить себорею? Это у Пашки…

Входит следом и он. Приглашаю пройти в зал, достаю книгу «Лечение травами» и теперь они сидят на диване рядышком, листают ее. Ничего, симпатичный мальчик: высокий, стройный, блондинистый и голубоглазый… Советую попробовать лечить не травами, а немецким лекарством, а Паша уже собирается уходить и бросает от порога:

– До свидания.

Чуть позже, когда дочка сидит на кухне и ест салат, вкрадчиво спрашиваю:

– Ну и что, еще не передумала поступать в Университет?

– Так и знала, что сейчас спросишь об этом, – засмеялась. – Поеду я, поеду! – А чуть позже бросила: – Мы с Пашкой сами распорядимся своей судьбой.

Во как…

Вчера прихожу с работы, а они сидят в зале.

– Ма, – окликает, – ты знаешь, какой большой мозоль у Пашки на ноге!

– Мозоль до этого была женского рода, – улыбаюсь.

– Ну, всё равно. Такая большая и уже кровью налилась.

А Пашка уже обувает кроссовки у порога… Да и сегодня забежала домой на минутку, кинула в рот что-то и сразу:

– Иду к Пашке. Надо посмотреть его ногу.

– Галь, не хорошо девочке ходить домой к парню, – сказала мягко.

А она:

– А-а, ты живешь старыми представлениями.

И ушла. А вечером рассказала, как возила Пашку к врачу, как его там ругали, что не пришел раньше, как ему там больно было и как еще больнее будет, когда завтра пойдет на перевязку.

Восстановила на заводе против себя весь цех, объявив от имени комсомольской организации субботу рабочим днем. И сделала это для того, чтобы заработанные в этот день деньги перечислить в детский фонд. А мы с Платоном, честно говоря, и не знаем: как отнестись к этому её энтузиазму?

Снова приходил к ней Алешка-москвич, который служит где-то недалеко от города. Накормила его, проводила, но все боялась: не узнал бы об этом Пашка!

А вчера ходили с ней на французскую комедию с Бельмондо, и когда возвращались троллейбусом, слышу:

– Может, написать в многотиражку, как у нас на заводе спирт воруют? Ведь нам должны каждый день выдавать его по десять грамм, а на самом деле ничего не дают. – И тут же укрощает свой порыв: – Нет, наверное, не опубликуют, если напишу.

– А если и опубликуют, – подхватываю, – то врагов себе наживешь потому, что такое положение всех, наверное, устраивает, и ты ничего не сможешь сделать, тем более что завод ваш закрытый.

Как-то сразу согласилась.

Еще только вчера хвалилась с радостной улыбкой

– Пашка сказал, что если брошу его, то на мотоцикле разгонится и шлепнется головой о столб.

А сегодня ходит гру-устная и всё ждет его звонка, – оказывается, не звонит уже третий день. Вижу: переживает, но домой к нему не идет.

Прихожу с работы и вижу: сидит дочка в комнате бати зарёванная.

– Ты чего?

Долго ли, коротко ли, но начала рассказывать.

– Упрекнула Пашку, что он не так ко мне относится, как в Болгарии… и еще сказала кое-что, а он обиделся. Ехали потом с ним в троллейбусе, как чужие, в разных углах и я вышла на своей остановке, а он дальше поехал.

И вот уже сидит на кухне и снова плачет. Пытаюсь успокоить и, как бы между прочим, спрашиваю:

– А у вас с ним ничего… такого не было?

Поймёт ли, что имею в виду?

А она:

– Ах, неужели это – главное?

– Да, главное, – сажусь рядом. – А то, из-за чего плачешь, ерунда. Самое страшное… это забеременеть, – открываю свою тревогу.

– Нет, этого не случилось.

Так, значит, было всё же?.. И дыхание мое слегка перехватывает. Но вида не подаю и вкрадчиво так спрашиваю:

– Ты уверена в этом?

В моем зеленом старом платье, зажатая между холодильником и столом, сидит она несчастная и жалкая:

– Да вр-о-де бы… – тянет.

Снова начинаю утешать, а она признается, что сказала в троллейбусе Пашке: «Тебе бы только со мной переспать и все»!

– Зря так сказала, – огорчусь, – Грубо это.

И она весь вечер будет лежать на тахте, сжавшись в комочек, а я – подходить и утешать. На следующий день уеду в Карачев, но все буду думать и думать: как она там? А когда возвращусь, то встречу её почти веселой. Ну и, слава Богу… пока.

Сегодня до вечера была спокойна, но я чувствовала: ждет звонка, а потом уехала куда-то, и вернулась поникшая:

– Пашку встретила… Шёл с какими-то девками.

И снова полились ее слёзыньки. Утешала: и недостоин, мол, тебя!.. и уж очень молод… и что должна быть у тебя другая цель – Университет, советовала даже разозлиться на него и быть гордой. Нет, ничего не помогало. Правда, вначале, вроде бы и разозлилась:

– Завтра же поеду к нему и потребую назад деньги, которые в долг взял. Ведь сказал, что будет возвращать по десятке, чтобы не бросила его, а сам… – Смотрю на неё: вот-вот разревется! – И скажу ему всё, что о нем думаю.

Посоветовала пока не ездить, а подождать, но она снова разревелась: уж очень обидно! Два года никого у неё не было, а когда нашла…

– И еще найдешь! – пригладила её растрепавшиеся волосы: – Держись, дочка и верь в себя! Будут у тебя, такой красивой, встречи еще и еще.

Удалось кое-как успокоить. Легли спать. А сегодня утром звонит с работы и молчит.

– Галь, ты что?.. – настораживаюсь. – Опять, что ль, плачешь?

– Опять, – хлюпает в трубку. – Знаешь, как мне плохо!

Советую пойти к врачу, взять справку, приехать домой. Хорошо, пойдет… а чуть позже звонит Наташа, жена Виктора:

– Заходила ко мне в редакцию Ваша дочка… с настроением о самоубийстве. Утешала ее: что, у тебя куча детей от него? Разыгрываешь драму из ерунды! Кто тебе дороже: Пашка или родные?

И только этот вопрос Наташи как-то подействовал на неё.

Когда сегодня пришла с работы, то снова лежала моя дочка на тахте, обернувшись пледом. Подошла к ней, села рядом, а она снова расплакалась. И снова уговаривала её, утешала, а когда чуть успокоилась, вышли с ней на балкон, я попробовала почитать ей юмористическую полосу «Литературки», но она лишь один раз усмехалась сквозь слезы, а потом встала, посмотрела вниз и вдруг сказала:

– А зачем жить? Это мне вас жалко… напрасный труд был бы.

От испуга затараторила:

– Думать о смысле жизни в такие годы… это вполне нормально, но на этот роковой вопрос… «зачем?», мол, ответа ещё никто не нашел. – И кивнула… тоже вниз: – Вон, видишь дерево под балконом? Растет себе да растет, так и ты живи.

И приобняла за плечи, поцеловала в щечку. Но видела, эти мои размышления до неё не дошли. А чуть позже дала ей более действенное средство, – настойку пустырника. И помогли капли, уснула.

Чтобы отвлечь дочку от тягостных мыслей повела сегодня на фильм Тарковского «Жертвоприношение», а она:

– После таких фильмов опять спрашиваю себя: зачем жить?

И началась у моей страдающей депрессия: два дня ни за что не бралась и, приходя с работы, просто ложилась на диван. Попробовала её выругать, а она закрылась в комнате, свернулась на тахте калачиком и укрылась пледом с головой. Подошла, села рядом, начала расспрашивать. Вначале отвечала только да, нет, а потом… Потом расплакалась:

– А зачем жить, для чего? – снова услышала сквозь рыдания.

И опять я: смысла жизни как такового вообще нет… даже более умные головы не нашли ответа на этот вопрос… перед человеком должен стоять только вопрос как жить…

Слушала, успокаивалась понемногу, а я подумала: да-а, ошибку я сделала, что повела её именно на этот депрессивный фильм.

Опять сидит на кухне меж холодильником и столом, рассказывает о Лене, которая тоже ездила с ней в Болгарию, о том, как любила она там выпить.

– Ну, и в тот вечер была почти пьяна, но пошла в сквер, – позванивает ложечкой о край стакана. – А там «наш гэбист» и познакомил ее с болгарином.

Уединилась Лена с ним в аллею, а он и стал её раздевать. Вырвалась, ушла, но тот как-то и в номер проник. А ночью Галя проснулась оттого, что Лена через балкон к ней лезет, в её, де, номер ворвался дежурный и стал скандалить: «У вас посторонний мужчина»!

– А Ленка, как и Катя, недавно аборт сделала, но до сих пор еще любит своего обидчика, – закончила свой рассказ дочка и при этом была почти спокойна, даже улыбалась. Почему? Не оттого ли, что решила: завтра обязательно пойдет к Пашке и всё выяснит.

И ходила. А я и не попыталась остановить, потому что знала: не послушает. Перед уходом сказала:

– Пожелай мне ни пуха, ни пера, – и улыбнулась грустно.

А возвратилась поникшая… Приехала она к Пашке, позвонила. Вышла его сестра и сказала, что его нет дома. Хотела сразу уйти, но тут высунулась мать и затащила к себе.

– Посидели мы, поговорили… – смотрит в окно, на одинокую иву, что растет как раз напротив нашего окна: – Спросила, буду ли я поступать в Университет? Сказала, что поеду, а она вдруг и говорит: «Если поступишь, то приди, скажи». – Всё так же смотрит моя дочка на верхушку ивы, но губы ее!.. Вот-вот заплачет! – И почему-то меня это сразу резануло: значит, знают, что Пашка бросил меня, – вдруг оборачивается ко мне и смотрит в глаза.

А я, будто бы эдак легко-о, как ни в чём ни бывало восклицаю:

– Ну, бросил, так бросил, – и даже выдавливаю на лице улыбку: – Дурак, что от счастья своего отказался. – И улыбнулась уже искренне: – Найдешь ты себе лучше Пашки, ты только верь в себя, дочка! – Но она лишь дернула плечом, горько усмехнулась. – Ты же у меня красивая, умная, будь еще и гордой.

Ничего не ответила… ушла к себе. А чуть позже Платон входит ко мне на кухню и говорит:

– Иди к дочке… Зовет.

И снова лежит она на тахте зарёванная, просит успокаивающих капель. Сажусь рядом, утираю ей слезы, а она:

– За что мне такое горе? – уже рыдает. – Я же никому ничего плохого не сде-елала!

– Может, ещё позвонит, – высказываю робкую надежду.

Нет, плачет… И тогда, – может это подействует? – начинаю ругать Пашку, а она:

– Никого больше не смогу так полюбить, как его!

И снова стараюсь пробудить в ней гордость, и снова говорю и говорю, что она достойнее, умнее его, что он рядом с ней, так, мальчишка… Немного помогает, хоть плакать перестаёт и, чтобы закрепить эту маленькую победу, бросаюсь на кухню за настойкой пустырника. И выпьет капли, а я посоветую тут же попробовать уснуть, но вдруг услышу:

– Вот заснуть бы… и не просыпаться больше.

Уехала в Москву поступать, а, вернее, пробовать поступить на рабфак, да заодно и от работы отдохнуть. Первые дни всё звонила, скучала, а потом – ни звука. И не звонила целых пять дней! Я уже и не знала, что делать? Но вдруг сегодня приехала… Написала первый творческий экзамен: «Я пишу в газету» и не прошла во второй тур. Платон весь день посмеивается:

– Ну, надо же какая святая наивность! Поступать на рабфак и написать в сочинении, что газета должна быть антиподом Партии!

Вечерами никуда не ходит. Вчера подсела ко мне, когда сидела я на балконе и слушала своих стрижей, стремительно носящихся в «ущелье», меж домами, и начала рассказывать об Ире, у которой жила в Москве:

– Нет, не будет Андрей с ней жить. Готовить не умеет и не хочет. Представляешь, у нее даже и масла не было, чтобы яичницу поджарить, только чаем его и поила. А я всё делала: и кашу варила, и супы, и салаты готовила. – Помолчала, посмотрела вниз на деревья. – Да и деньги расшвыривает как зря, на дочку кричит. Эгоистка она большая. Вот я… как с кем познакомлюсь, так всё только и думаю: как накормить человека, как одеть его получше, как сделать ему что-то приятное?

И это точно.

Каждый день звонит ей какой-то парень, приглашает куда-то, но она отказывается. Говорю ей как-то:

– Ну, спроси себя хорошенько: чего ты хочешь от жизни?

Подумала и:

– Хорошего денежного мужа… и чтобы детей растить

– Дочка, откуда в тебе это? – и улыбнулась, удивившись. – В твои-то годы я думала о том, как выучиться, достигнуть чего-то, преодолеть какие-то вершины, а тебе всё это – до фени.

Улыбнулась и она.

В цехе вспыхнул у нее конфликт с мастером, – та поставила ей замечание в журнал, а дочка начала спорить, добиваться правды. И вот сегодня подала заявление на расчет. Не из-за мастера, конечно. Еще раньше решила увольняться и устраиваться в многотиражку.

Вечером смотрим передачу «До и после полуночи», а она вдруг и говорит:

– Вот окончу Университет и буду с Молчановым вести «До и после полуночи», а то его Ирина какая-то вялая, несимпатичная.

Усмехнулся Платон, промолчала я.

Опять из воинской части, что под нашим городом, приезжал к ней Алешка-москвич. Накормила его, переодела в штатское и пошли с ним куда-то. А через неделю приехал опять с красными гвоздиками. Симпатичный, аккуратный паренек, но она его не любит, – «Скучно мне с ним». Зато вспыхнула и ожила, когда рассказывала сегодня о Пашке: подошел, мол, к ней в парке и возвратил деньги, что брал в Болгарии, но она отсчитала только пятнадцать рублей, а остальные вернула. «Почему возвращаешь?» – спросил. «За тенниску… За ту, что подарил». Удивился, а дочка повернулась и ушла.

И грустно мне стало: а ведь может статься, как и говорила: «Никого больше так любить не буду, как Пашку».

Надумала поступить в Московский Университет и за несколько дней до отъезда все читала статьи из «Литературной газеты»8888
  Литературная газета – советское и российское еженедельное литературное и общественно-политическое издание.


[Закрыть], которые мы вырезаем, а я пересказала ей на бегу «Плаху» Айтматова8989
  Чинги́з Айтматов (1928– 2008) – киргизский и русский писатель, автор романа «Плаха».


[Закрыть], «Пожар» Распутина9090
  Валенти́н Распутин (1937– 2015) – русский писатель, представитель «деревенской прозы», автор романа «Пожар».


[Закрыть]. Вот и вся её подготовка.

Завтра будет конкурсное собеседование. Не знаем, радоваться ли, если поступит? Страшновато отпускать.

Позвонила из Москвы. Творческий конкурс прошла, но сочинение написала плохо, – не было настроения, да и темы не понравились, – и в приемной комиссии ей сказали, что газетные публикации написаны ею на очень хорошем уровне, а вот работа письменная… Семнадцатого будет известен результат, а пока уехала в Ленинград.

Нет, не поступила. Успокаивает себя: ну что ж, зато ещё год будет, чтобы хорошенько подготовиться. А сегодня вечером сидит и рассуждает:

– Нет, все идет у меня по плану. Два года проработала в цехе, хорошо знаю рабочую атмосферу, редактор многотиражки дал мне задание написать три заметки и пообещал, что возьмет к себе. Да и за границей уже побывала. Нет, всё идет у меня нормально, – уговорила себя окончательно.

Всю неделю «дорабатывала» на заводе во вторую смену и, конечно, не высыпалась. А сегодня снова приезжал к ней Алешка, и на этот раз была с ним ласковее:

– Ругал меня, что я, когда ездила в Москву, – вроде как хвалилась, – не заехала к его родителям.

Конечно, льстит ей, что он звонит, приезжает, но…

И взяли её в многотиражку. В первый день вырядилась!

– Что это ты? – спросила

– А как же? – засмеялась. – Теперь я журналистка и должна одеваться красиво, – сказала с гордецой и добавила: – У меня сегодня трудный день, выпускаем газету.

Да и сейчас, собираясь на вечер встречи с выпускниками, говорит:

– Надену-ка болгарские брюки и пиджак, я же теперь журналистка.

Ну что ж, пусть погордится, но думаю, это – ненадолго.

Я пришла домой, легла на диван, закрыла глаза, – уж очень устают после монтажей! Но подошла дочка, обернутая пледом, села рядом: звонит Пашка, говорит о том, о сем, но никуда не приглашает, не назначает встреч.

– Учти, – сказала ей тихо, – всю жизнь таким он и будет.

– Но он же совсем другим был, когда познакомились!

– Когда знакомятся, все «другими» бывают, – обобщила

– Не знаю, как с ним быть? – и голосок её зазвенел.

– Будь искренней. Скажи как-нибудь: Паш, между нами появилось какое-то кривое стекло, через которое мы смотрим друг на друга и не верим: ты – мне, я – тебе. Так нельзя. Любить – значит верить. Если не будешь со мной таким же искренним, как раньше, то лучше не звони.

Ничего не ответила моя исстрадавшаяся дочка.

Была на свадьбе у подруги и пришла домой гру-устная

– Если до двадцати лет замуж не вышла, то теперь… – сказала с какой-то обреченностью.

– Ничего, не огорчайся, – улыбнулась ей, приободряя: – Выйдешь! Я в тридцать лет вышла и вот… И дети есть, и радости этой уже хватила вволю.

– Да я и не огорчаюсь, – тоже улыбнулась, – но… И умные мы, – имеет ввиду Олю и Катю, – и красивые, а нет у нас ни друзей, ни компании хорошей.

– Все правильно, – попыталась снова утешить, – чем женщина красивее и умней, тем сложнее найти ей любимого.

Но утешила ли?

Ходила на проводы заводских новобранцев в Армию, встретила там Пашку, а он сказал: «Приходи провожать на вокзал. Я так хочу». И она думала пойти, но я мягко рассоветовала:

– Не ходи, дочка. Если б он тебя любил, то нашел бы, где проститься, а так… Не ходи.

И она не пошла.

Но была, была у них тогда еще одна встреча-свидание, когда ездили «от завода» на турбазу.

– Мы с Пашкой всё выяснили, – грустно сказала, когда возвратилась.

– Ну и расскажи, как дело было, – ободряюще улыбнулась.

А дело было так: ехали они на турбазу одним автобусом, и он всё пытался заговаривать с ней. Потом подходил на дискотеке, в столовой, а вечером пришел и в номер. Несколько раз приходил и на другой день, говорил, что все девки ему надоели, что никогда не женится, а она на это ответила: и ей от него ничего не нужно.

Писал ей Пашка влюбленные письма и со службы, она отвечала, – опять же, по моему совету: ответь, мол, ему же там, бедненькому, скучно! – да и когда возвратился, приходил к нам не раз, но у дочки была уже другая влюбленность. Потом и он «сошелся» с женщиной, как сказала его мать, и хотя не любил её, но не бросал. А совсем недавно Дочка позвонила, и я услышала: «Ты представляешь… Пашка умер. Скоропостижно.»

Вот такая грустная «История любви» прозвучала в жизни моей дочки. Но этот коварный удар перенесла она достойно, и теперь иногда слышу от неё: «Главное, надо верить в себя!»

Бремя поисков

Дочка. Портрет маслом, художник Виктор Якушев.

1988-й, дочке 19.

Она вошла на кухню, села в уголок дивана

– Встретила у фонтана Алёшку… ну, того солдата, что служит недалеко от нас. Не зашел к нам, не позвонил… – Помолчала, посмотрела в окно: – Может, потому не зашел, что на его письмо ответила: если, мол, будешь писать такое, то лучше совсем не пиши.

– Какое «такое»?

Не ответила.

Опять мне надерзила! Но я не ответила на её дерзость, а вечером… Хотят с Глебом смотреть передачу о рок группах аж до часа ночи. Ладно, смотрите. Иду спать в комнату Платона, – он-то в командировке, – но говорю Гале:

– Пока передача не началась, иди-ка в ванную, сделай там свой вечерний туалет, чтобы не бегала под дверью, не будила меня.

– Потом, – бросила небрежно.

– Галь, ну пожалуйста! Сходи сейчас.

Нет, сидит. Слово за слово… и всё же подхватывается, идет, но с вызовом хлопает дверью.

– Ведь разрешила вам посмотреть телевизор допоздна, – бросаю вослед, – а ты, неблагодарная…

А тут еще и Глеб что-то вякнул в ее защиту… Тогда подбегаю к телевизору и выключаю:

– Все! Ложитесь спать.

И Глеб молча поднимается, идет в спальню, бурча на ходу:

– Только о себе и думаешь…

А Галя… Она еще там, в ванной. Как поведет себя?.. Но стелюсь, ложусь. Проходит в свою комнату. О чем-то с Глебом поговорили и выключили свет. Ну и хорошо. А на утро просыпаюсь оттого, что висит надо мной, и я даже пугаюсь:

– Что ты?

Расплывается в улыбке:

– Ты меня простила?

– Я-то простила… прощу, – уточняю, – но даю совет: учись выдержке.

– Хорошо, буду, – улыбнулась еще шире.

Вчера пришла с концерта и прямо с порога стала возмущаться:

– Представляешь? Этот «Мираж» пел под фанеру!

– Подо что?

– Ну… под фонограмму. И зрители стали кричать: «Хал-ту-ра! Хал-ту-ра!», а потом пошли за кулисы деньги назад требовать, ну и я… а они и выдвинули меня парламентером, – смеется. – Стала просить, чтобы солистка показала паспорт… «Мираж» ли они?.. но они не дали. Тогда вышла я на арену и стала требовать микрофон, а ведущий не дает, – снова горячится – да еще стал подталкивать меня к выходу и вдруг ляпнул: «Эта девушка пьяная!»

И засмеялась… но со слезами на глазах. И все же ведущий отдал ей микрофон, а дочка – к публике: давайте, мол, попросим солистку спеть что-либо без оркестра, чтобы убедиться, та ли она, которую в афише объявляли? Зал поддержал. Солистка запела, и оказалось, что голос у нее совсем другой. Зрители засвистели. Скандал!.. А потом несколько человек во главе с ней пошли в милицию, чтобы писать заявление на эту группу за халтуру и оскорбления, но их там стали отговаривать: пишите, мол, не нам, а в суд. Рассказывает все это моя дочка и ни-икак не может успокоиться! Пришлось на ночь дать пустырника. А сегодня утром просыпается и говорит:

– Ох, как бы хотелось, чтобы вчерашнее было сном!

Несколько дней назад какие-то спортсмены приглашали ее с Олей в ресторан, а сейчас она сидит на диване, обернувшись пледом, и рассказывает:

– Да пошли мы с ними только для того, чтобы доказать, что мы не те, за кого они нас приняли. А вчера позвонил Оле один из них, Толик, и предложил встретиться. «Возьми с собой и Галю, – сказал, – со мной же Юрка будет». Ну, а я не пошла. Чего я пойду, он же не мне позвонил? – И смотрит на меня: правильно ли поступила? Да, правильно. – А Оля ходила на свидание и сейчас по телефону рассказала, что выбежали они из ресторана уже пьяноватые и начали сыпать: да, вы девочки хорошие, серьезные, а мы – плохие, любим выпить, поэтому ничего, мол, у нас с вами не получится.

Но говорила о них и еще: ребята они добрые, обаятельные, зарабатывают неплохие деньги в каком-то кооперативе, но тут же спускают с приятелями, и Юрка, мол, рассказывал Оле, как зашли вчера в ресторан только пообедать, выпили немного, глянули, а за их столом уже человек пять сидят, значит, надо и их угощать, вот и угостили… Мягко, не педалируя, начала ей советовать: да, такие люди и бывают обаятельными, но пить никогда не бросят, потому что размеренная жизнь кажется им скучной и серой. Вспомнила и она американский фильм про актрису, которая полюбила такого парня, и говорила о ней и о нём с большой симпатией.

Вижу, вечерами томится, мается. Наверное, поэтому уже несколько раз ходила ночевать к подруге, – у той родители куда-то уехали, – а сегодня вдруг говорит:

– Надоела мне эта работа! Все одно и то же, одно и то же, – сидит на кухне и грустно смотрит на распускающиеся под окном березы. – Ну, как писать об этих людях, если они три слова скажут и молчат, или под стол чуть не лезут от страха, когда начинаешь о чем-либо расспрашивать.

– Галь, но они и впрямь боятся.

– Да понимаю я… Но мне скучно с ними, скучно!

Вот так… Значит, приходит к ней разочарование и в журналистике.

Как-то ездила с Олей и еще какими-то «ребятами» в лес, вернулась поздно, и я поворчала на нее, но вчера опять той же компанией уехали на дачу к какому-то Юрке и сажали там картошку, прореживали малину.

– И кто ж он? – поинтересовалась.

– А-а… У него своя машина и он развелся с женой. – Вот и все, что захотела сказать.

Но позже добавила, что «ребята» закончили БИТМ, а сейчас работают на автостоянке у автовокзала. Потом собрала кое-чего поесть и опять уехала с ними же в Белые Берега. А сегодня входит на кухню, спрашивает:

– Ма, мы с Олькой отбивных купили, что с ними делать, чтобы можно было есть?

Посоветовала вначале обжарить, а потом стушить в майонезе. Стушили. Потом отварили картошки и собрались снова к этим ребятам:

– Кормить их будем, а то они чинят свои машины голодными.

Домой возвратилась поздно и сияющая:

– Ребята в ресторан приглашали. Танцевали там!.. Все на нас смотрели и любовались.

– Любовались ли? – попробовала обронить сомнение. – А, может, и осуждали в чем? Ведь всегда хочется думать, что нами любуются.

Нет, уверена, что любовались. И тут же заявила:

– Все, начинаю новую жизнь.

– А чем плоха старая?

– Есть «чем»… А теперь буду сидеть, учить.

И сидела… с Олей, болтали часа два.

Ездила по бесплатной путевка на Юг, в «Буревестник» и вернулась на несколько дней раньше. И в аэропорту встречали ее Оля, Юра, Алешка с розами, да еще на голубом «Москвиче». Вошла моя дочка и светится!.. Но побыла минут пятнадцать дома, собрала кое-чего поесть и вместе с Олей и той же компанией уехали в Белые Берега с ночевкой.

Сегодня вечером вошла красивая, загорелая, но вижу: что-то не то! Ходит поникшая, грустная, а потом и рассказывает:

– Алешка с Юркой играли со мной, как с кошкой. Стала сопротивляться, убегать от них, а они… Юрка, правда, потом отошел, а Алешка до слез довел! – А ложась спать, сказала решительно: – Всё! Бросаю его. Шалопай он. Юрка хотя бы с машинами возится, а Алешка… как при нём всё равно, и если тот не в настроении, то даже подойти к нему боится. Да и не воспитанный, сказал как-то мне: «Что ты ерунду мелешь»! Я даже не разговаривала с ним после этого, а он через какое-то время опять…

Посоветовала:

– Ну и брось его, найдешь кого-либо получше. Ведь так хочется, чтобы муж твой был для нас своим человеком.

На что она:

– Таких еще не встречала.

Уехала с «юными художниками» на защиту дипломных работ, – те на общественных началах расписали интерьер заводского клуба, – хочет написать о них для телевидения и для «Комсомольца».

Целую неделю сидела дома – «ребята» не давали о себе знать, – а вчера подъехали к нашему дому, посигналили. Глеб выскочил на балкон, – «Они, их голубой «Москвич!», – но Галя была еще на работе, а когда пришла и я сказала:

– Ваши хахали… прихахивали и сигналили.

– Знаю, – расплылась в улыбке, – Олина мать сказала.

– Небось, если б дома была, то вылетела б к ним, – продолжаю ехидничать, шутя.

Нет, не вылетела бы она, все кончено.

– Но ведь рада, что приезжали?

– Конечно, рада, потому что лестно, но все равно не вышла б, – сказала уже без улыбки.

И опять вечерами сидит дома, грустит. И никто ей не звонит.

– Наверное, так и не выйду замуж, – сказала сегодня. – А могла бы жить и с не любимым, лишь бы он меня любил.

И сжалось моё сердце.

Вчера репетировала её интервью с учениками художественного училища, а сегодня была видеозапись. Волновалась я!.. больше нее. И на записи она здорово струсила: руки были холодные, связь слов теряла, вопросы задавала не вовремя. Хорошо, что со звуком что-то не ладилось, так я обрадовалась и дважды переписала беседу.

После эфира звонила моя знакомая художница и хвалила ее. Понравилась дочка и нашему редактору… и даже техники из АСБ хвалили. В общем, дебют удался.

Наверное, вчера зря рассказала ей о своей ссоре с Платоном… А сегодня сидим с ней у телевизора, и она вдруг говорит:

– Когда папа приехал из командировки, то спросил у меня: «Ну, как тут у вас?» Ответила, что все нормально, а теперь вот мучаюсь, что нечего было добавить.

Дала ей денег, сказала:

– Купи пирожных и организуй вечером «сабантуйчик», ведь у бати книга вышла, так что как раз и отблагодарите его за то, что подарил вам по пятьсот рублей.

И организовала… и отблагодарили.

Подсунула ей «Лолиту» Набокова9191
  Влади́мир Набоков (1899—1977) – русский и американский писатель, выехавший из России после переворота 1917 года.


[Закрыть]. Понравилась. Начала читать «Госпожу Баварии» Флобера9292
  Гюста́в Флобер (1821—1880) – французский прозаик-реалист, считающийся одним из крупнейших европейских писателей XIX века.


[Закрыть] и не смогла:

– Уж очень просто пишет. После Набокова читать его просто невозможно, даже раздражает.

И она права.

Вчера пришла домой около часа ночи и навеселе. Заворчала на нее, а она:

– Это мы на Юркиной даче были и выпили шампанского.

Но опять ворчу и не могу остановиться, а она:

– Мам, ну что ты? Ребята были нормальные, да и выпили мы немного.

А чуть позже слышу: рвет ее в туалете.

– Это меня не от выпитого, – объясняет утром. – Салат в кооперативном кафе мы ели, вот, наверное, от него-то и случилось…

Но я все утро так и не заговорила с ней, чтобы «дать понять».

Сегодня вечером сидели на диване, говорили «про жизнь», и она грустно так сказала:

– Пока еще никто не предлагал мне замуж. – И чуть позже: – Если мне парень неприятен, то я даже разговаривать с ним не могу, а, меж тем, становлюсь все разборчивей, так что…

Да, по-видимому, ей труднее найти мужа, чем мне, ведь в ее годы я была наивней, покладистей, терпеливее, да и претензии были проще, – чтобы умный был, добрый, – а ей подавай еще и богатого.

Попробовала утешить

– У тебя еще десять лет впереди.

Но знаю, как же быстро летят эти годы!

Недели две вечерами сидела дома, иногда уходила к новой подружке, и та учила ее играть на пианино, но вот уже несколько дней встречается с тем, у кого машина, а возвращаясь светится! Один раз даже не ночевала, позвонив, что остается на турбазе. И удалось только выяснить: ему двадцать пять, зовут Сашей, кооператор, торгует компьютерами.

Несколько дней сидела дома, и все ждала телефонных звонков. Спросила её вчера: в чём, мол, дело? Ничего не ответила и уже в девять пошла спать, – «Время скорей пройдет». Но сегодня ОН позвонил уже около десяти вечера. И убежала!.. А вернулась около двенадцати сияющая и с огромной дыней в руках.

Потом с неделю опять было тихо, а двадцать восьмого уехала в Чехословакию, попала в группу с моей сотрудницей и была огорчена этим. А возвратилась скучная, и рассказывала в основном о тамошних магазинах.

В выпусках местных «Новостей культуры» и в «Досуге» напечатали ее заметки, – для «Досуга» брала интервью у руководителя капеллы старинной церковной музыки, – и Платон даже удивился, что так хорошо написала.

– Надо бы ей в Университете поучиться, – сказал.

А на работе редакторша «Алка» размечала премии и дала ей меньше всех.

Наш главный редактор предложила взять ее к нам в ассистенты. Сказала ей об этом, а она и вцепилось. Но не хочу я, – разболтается у нас от безделья.

Решила начать голодать. И оголодала тридцать шесть часов, но вчера позвонил какой-то парень и пригласил в ресторан.

– С кем это ты? – спросила.

– С Юркой.

– С тем самым спортсменом?

– Да, с тем.

А сегодня утром ахает:

– Вчера так испугалась! Юрка ужасно себя вел.

– Как?

Нет, не сказала «как», а чуть позже – опять:

– Ну, он дает!.. Правда, потом прощения просил, на коленях ползал…