Читать книгу "Родники моих смыслов. Записки-воспоминания"

«Без куска хлеба не останется»

1987-й, сыну – 15

Спрашивает:

– Ма, чего булки не печешь? – Ты же знаешь… Дрожжей нет в магазинах

– А-а… Ну, тогда я торт испеку.

И пошел на кухню, и испек. Да такой вкусный получился!

Ходили с ним на базар покупать куртку. Ни одна ему не понравилась! «Да и дорогие очень», – бросил.

И пошли в комиссионный. Висит одна.

– Дешевая, – примерил. – Да и стоит только шестьдесят рублей, а не двести.

И купили. Сегодня пошел в ней в своё пэтэу.

Попробовали с Галей погрызть его: и за столом, мол, сидит плохо, качаясь на табуретке, и ацетоном по всей квартире навонял, паяльником надымил!

– Ты несознательный! – заводилась дочка. – Мама просила тебя этого не делать, а ты…

Короче, пробрали его основательно, а вечером вошел на кухню:

– Ма, прости, если что не так сделал

Но я опять заворчала, зазанудила:

– Если ты извиняешься, чтобы только совесть очистить, то не надо.

Ничего не ответил и начал устанавливать на кухне телефон, чтобы мне не приходилось бегать на звонки в другую комнату.

Было первое родительское собрание в ПТУ, и ходил на него Платон. О Глебе плохо не говорили, но и хорошо – тоже. Есть у него уже и четверки, и пятерка по литературе, но есть и двойки… правда, исправленные. А вот друзей и в ПТУ нет.

– Глебуш, – спросила, – неужели и там не находятся? Ведь тридцать человек в группе!

– А-а… У них свои компании, – бросил огорчённо.

Была у меня трудная запись и нервы к вечеру совсем разошлись. Легла на диван, отвернулась к стене, – забыться б! Но подошел Глеб, подал дневник:

– Порадовать тебя?

Раскрываю, а там за неделю три пятерки и одна четверка по истории и литературе. А сегодня пришёл с пятеркой по спец. предмету и всё поигрывал голоском, слегка покрикивая на меня. Ну и ладно, надо же как-то поощрить, пусть почувствует себя уверенней.

Подрос, вытянулся, в лице появилось что-то новое и поэтому чужое. А еще усвоил от дяди Вити манеру дерзить и как что: «Отстань!» Даже «позу рожи» делает такую же, как брат. Но все это, конечно, внешнее, а сам – как теленок: норовит прислониться к плечу, посидеть рядом или толкнуть меня, зацепить. Нет, не серьезно, вроде бы играя, но чувствую: еле сдерживается себя в этом! А если протягиваю руку, чтобы погладить по голове, отбивает ее.

Проходит практику на заводе, но недоволен ею, – нечего там делать. А на прошлой неделе ездил со своей группой в деревню, – мастер возил их в пустой дом своих родственников. Топили в хате печку, играли в футбол. Доволен! Только, мол, спать было плохо, но зато очень нравилось есть, и особенно картошку, замеченную в углях печки.

А вчера со своей группой не захотел ехать на экскурсию в Сещу.

– Я там был, – бросил на моё удивление. – И в понедельник на практику не пойду, – добавил. – Там делать нечего.

Стала советовать: иди, мол, к начальнику цеха, говори, что пришел учиться, а не баклуши бить.

– Да мы уже ходили, – возбуждается как-то сразу, до румянца на щеках: – А нам ответили, что для нас работы нет, и можете, мол, вообще не приходить.

– Но Глеб, – настаиваю, – ведь другие же ребята работают…

– Просто им повезло.

Уезжаю на работу, волнуясь: не обидела ли, не страдает ли мой сын сейчас? И звоню домой…

Да нет, вроде бы не обиделся.

Ездил в Карачев, и мама потом говорила, что вел себя «на пять». Да и Наташа, жена Виктора, подтвердила, что помогал ему ремонтировать развалившийся сарай, а Настю с Максимом не обижал, как раньше.

Взрослеет мой сын!

Закончил практику. Когда прихожу с работы, встречает

– Только мне и присвоили второй разряд, а всем остальным – первый или вовсе никакого.

– Ну, поздравляю, – целую в щечку. – Видишь, как хорошо получилось, что из школы-то… А то сейчас ругался бы с Браниславой Марковной.

Ничего не ответил, только улыбнулся.

Летние каникулы. Думала, не сумею удержать его и сразу рванет в Карачев, но оказалось…

Целую неделю сидел дома, – то ли с Вовкой поругался, то ли от цветного телевизора не хотел уезжать? Да и от черно-белого – тоже, ведь стоит теперь тот прямо напротив его кровати и он, как только просыпается, сразу включает его, ложится на левый бок и смотрит почти до обеда, а после обеда переходит в зал, к цветному, и уже ложится на правый бок. Правда, иногда почитывает газеты, мастерит шкафчик на кухне и по собственной инициативе, между прочим! Но сегодня все же уехал в Карачев.

Приезжаю туда и я, вхожу в хату, а мой сын лежит на печке с книгой и улыбается мне одним глазом, а второй почти заплыл от пчелиного укуса.

– Ну, красавчик! – Смеюсь. – Вовремя привезла я тебе обновки, – и бросаю на печку рюкзак со спортивной формой: – Лови! Дочкина подруга по всей Москве бегала, что б угодить тебе.

Улыбнулся радостно. А потом вырядился в обновку и стал похож на попугая: костюм ярко-синий, красные звезды на штанах от колен до низу, белая надписью на груди «Ускоритель», и сразу ринулся к Вовке, но вскоре возвратился:

– Все нормально, – пробасил ломающимся голоском.

Посоветовала:

– Ну вот, теперь спортивный костюм у тебя есть, осталось в спортивную секцию записаться.

Оскорбился:

– Что?.. Инфант я какой, что ли?

И поиграл наметившимися бицепсами.

Когда он дома, то упорно «обустраивает» мне плиту, и вместо металлического крыла хочет сделать из пластика.

– Глеб, не надо, – сопротивляюсь. – Из пластика загореться может.

– Нет, металлическое крыло страшное, – упорствует, и ставит своё.

Я снимаю, а он – опять… И так «играем» уже с неделю.

Ремонтирует и в Карачеве «Запорожец», а мама как-то жаловалась: «Все тряпки у меня поотнял! Отвинтить деталь от машины, вымоить её в бензине, и – на тряпочку. Да обязательно чистую ему подавай!» А дело в том, что Виктор пообещал ему, что когда осенью огород освободится от овощей, разрешит ему гонять на нём кругами.

Сегодня утром приехал из Карачева, привез трусы, носки и сам постирал, а рубашки – меня попросил. Кстати, не любит в белье дырок, оторванных пуговиц, худых носков, – вылитый папочка! Потом искупался, побегал по магазинам в поисках дерматина для машины и засобирался назад.

– Побыл бы дома, – вяло попросила.

– Нет. Поеду. Здесь скучно, а там меня машина ждет.

– Захвати мамино ведро, – попросила.

Нет, не взял. И отказывался не нагло, а как бы прося, – стесняется с ним ехать. Настаивать не стала, и пошел в новом спортивном костюме с модным рюкзачком за спиной.

Пробыл в Карачеве два дня, латали там с Вовкой еще и завалявшуюся на потолке резиновую лодку, а потом плавали по Снежке. Доволен!.. А сегодня попробовал под дочкиным руководством сшить себе брюки и научился строчить на машинке. Но бросил.

Сидим с Платоном на диване, и я советую ему подать в суд на «Рабочий» за то, что его уволили.

– А ты как думаешь? – оборачиваюсь к Глебу. – Качает головой, нет, мол, не надо. – Почему?

– А-а, это уже не поможет.

Мой рассудительный и робкий сын… А вот Галя сразу: надо, мол, обязательно надо в центральные газеты писать и в суд подавать! Что ж они у меня такими разными получились?

Оказывается, в Карачеве ходит на танцы. Но в чем? Вывязала ему свитер для работы, а он – в нём…

– Глеб, – улыбаюсь, когда приезжает, – бери Галин свитер, болгарский.

– А-а, – махнул рукой. – Зачем?

И впрямь ли так безразлично ему?

И все же отремонтировал «Запорожец»! Когда приехала, встретил меня измазанный и в пыли, – только что гонял на нём кругами по огороду, и теперь стоит возле этой ободранной машины, но рот – до ушей!

Еще бы! Целый месяц с утра до темноты бегал вокруг неё и наконец-то ездит! А Виктор еще сказал, что разбирается племянник в машине лучше, чем он сам.

Сижу, вяжу носки Платону. В трусах и майке из ванной вышел Глеб, сел рядом, расчесывает мокрые волосы, и уж не помню, по какому поводу, но вдруг говорит:

– Да ладно тебе! Вон, как другие женщины? Им хуже приходится, и на заводах вкалывают, и детей помногу имеют…

– Глеб, а разве я так часто жалуюсь?

– Да. Еще и нас упрекаешь, что мы ванну не чистим.

– А почему бы вам её не почистить? – ловлю на слове. – Ну, а что касается завода… Так ведь я в институте училась, чтобы не вкалывать.

Что-то пробубнил, поднялся, пошел к себе. Ложится спать, выключил свет, но через какое-то время прошмыгивает на кухню, возвращается, бросает с улыбочкой:

– Что, обиделась?

– Да нет…

И тяну паузу, и при-истально смотрю на него, улыбаюсь, а он… А он, ухмыльнувшись, шмыгает в спальню.

Извинялся?

Позвонила Наташа

– Глеб гоняет на «Запорожце» уже и по улице, надо бы Вам съездить.

И еду, а мама и Виктор встречают и – прямо с порога: они запрещают ему выезжать с огорода, а он… и даже кусты акации вырубил, чтобы проезд сделать! Пришлось закатить ему скандальчик… Потом прореху в акациях Виктор кое-чем залатал, так что снова сын кружит на «Запорожце» по огороду и теперь разговоры у него – только о нём. А вчера приехал и рассказывает:

– Сел дядя Витя за руль своего «Запорожца», включил скорость да как наедет на ёмкость с водой! – И рассмеялся. – Потом сбил бабушкину веревку с бельем, а когда прибавил газ, то и вообще забыл, что надо рулем крутить.

Рассказывает это, и я чувствую, как гордость у него в груди бьется: а вот он не только отремонтировал машину, но и ездит на ней! Ну что ж, признаюсь: гордость – и во мне.

Виктор сидел со своими детьми, когда Наташа хоронила отца и, позвонив, попросил Глеба съездить в Карачев, чтобы помочь бабушке, а потом рассказывал:

– Всё сделал, о чем мамка его попросила. И воды наносил из колонки, и угля в хату натаскал, дров наколол, а потом еще порывался и трубу чистить, но мамка не пустила на крышу.

Да-а, наверное, беда детей в том, что нет у них ответственности ни за что, а вот когда появилась, как у Глеба, то и пробудила самое главное, – сострадание.

Сейчас сын в Трубчевске, куда группу услали на картошку. Напоминаю Платону, что шестого у него день рождения и надо бы съездить, поздравить. Да, он помнит и даже взял туда командировку.

Собираю гостинцы: арбуз, шоколадку (Галя привезла из Ленинграда), орехи (из Лазаревского), помидоры, две котлетки, кусок колбасы (тоже из Ленинграда). Что еще?.. Да, надо испечь кекс, как раз и сметана застоялась. И еще ирисок в кулёк отсыпаю (в Белых Берегах попались). Всё.

– Присядем на дорогу?

И присаживаюсь… на банки с консервированными огурцами, которые, как и всегда, выстаиваются у порога, пока Платон ни наберется мужества и ни отнесет их в подвал. Посидели. Уехал. А вечером прихожу с работы, – мои мужики дома! Платон смотрит телевизор, а Глеб – в ванной.

– Сын, привет! – кричу через закрытую дверь.

– Сейчас выйду, – плещется вода.

Потом втроем сидим на кухне, – дочку тоже в колхоз услали, – и отмечаем… как раз и вина по рюмке осталось:

– За твое здоровье, Глебуш! – закусываем кексами, арбузом.

И он рассказывает, как его отпускали домой: мастер, принимая колхозную морковку, которую они собирали в межах после распашки трактора, сказал: если Глеб сдаст за день две нормы, то только после этого… А это – сто ведер.

– Сто не смогу, – ответил.

– Ну, ладно, девяносто.

И девяносто не сможет. Сошлись на семидесяти, а Глеб и этого не успел: морковка-то – в траве, и находить ее там сложно. Тогда пэтэушники добавили ему по ведру, вот он и приехал. Теперь сидим у телевизора, и сын снова делится наблюдениями:

– Приехал на поле председатель колхоза и начал кричать: «От вас только одни убытки! Как вы морковку убираете? Вон две осталась, вон еще, еще…» А я и говорю: «Если б вы чаще её пропалывали, то и мы лучше бы убирали». Ну, после этого пришел агроном и сказал нам, что ведро морковки весит не восемь килограммов, а семь. Спорили мы с ним, спорили, но так ничего и не выспорили, – взглянул, усмехнулся: – Вот вам и гласность в нашем государстве, – подытожил.

А между тем их ряды помощников колхозу редеют день ото дня: один пацан руку сломал, другой – вывихнул, третий поехал домой и заболел, четвертый просто сбежал… так что Глеб и не надеялся, что его мастер отпустит, но вот… На другой день засобирался в обратный путь и купил печений, плавленых сырков, пряников, – ребят угощать.

– Проводить тебя? – спросила.

Нет, не надо.

– Глебуш, котик, может все же проводить?

Нет, не хочет он… а, может, и хочет, но не признается? Уезжать ему, конечно, не охота, но молчит, не конючит и, может потому, что вчера сидела на краешке его кровати и говорила:

– Это, Глебуш, хорошо, что теперь у тебя в воспитателях мужики. Ну их, этих баб школьных! Помнишь, как в древней Спарте…

– В Греции, – поправляет.

– Так вот… помнишь, как в Спарте мужчин настоящих воспитывали? В двенадцать лет отлучали от матерей и отдавали на воспитание воинам. – Да, знает он. – Пора и тебе привыкать к трудностям, к тележному скрипу… к разлуке с родными.

Молчал, слушал… И вот теперь уходит. Кажется, и слезы на глазах мелькнули, хоть и улыбнулся при прощании… или это у меня? С балкона машу рукой, а спустя какое-то время спрашиваю Платона:

– Через сколько автобус отправляется?

– Через сорок минут.

– Поеду, провожу его… Колбасу забыл.

И на автовокзале вижу: сидит в зале ожидания с каким-то пареньком.

– Не выдержала? – улыбается.

– Так ты ж колбасу забыл…

Рот – до ушей, хоть и пытается погасить улыбку. Минут двадцать сидим в зале ожидания. Попутчик его – хмурый, замкнутый пацан… Рассказываю о письме Гали, которая тоже в колхозе, о том, что дядя Витя покупает старый «Запорожец», просто сидим, молчим… Потом провожаю их к автобусу. Маленький, желтый лазик, пол полит водой, пассажиров всего человек восемь, и Глеб садится у окна, машет рукой:

– Иди, иди домой.

Выхожу, стою возле.

– Ну, Глебуш, я пошла… – тоже машу и иду к остановке троллейбуса.

А что б подождать до отправления! Вечно порчу финалы… И возвращаюсь. Но автобуса уже нет. И чего не осталась, не помахала ручкой?

Стук в дверь… Глеб!

– Приказ пришел: отозвать всех учащихся.

Ну и, слава Богу!.. И потом сидит, рассказывает:

– Всего тридцать рублей там и заработал… А тот пацан из Супонева, которого ты в автобусе видела, целых пятьдесят.

– Но он же сельский, – бросаюсь утешать, – к такой работе привычный…

– А другие – по двадцать пять. Но были и такие, что колхозу еще и должен остался, за питание, так что я на седьмом месте от хвоста.

Вижу, расстроен. А тут еще мастер премию ему не начислил:

– Это потому, что я с ним всё спорил, – вроде только сейчас догадывается. – Дурак какой-то!

А в чём суть спора – не рассказал. Снова стала утешать:

– А, может, мастер начислял премии тем, кто из многодетной семьи?

– Наверное, – тут же соглашается. – Один пацан меньше меня работал, а премию получил. У них в семье пятеро детей.

– Ну вот… А к тебе батя приезжал в кожаном пиджаке, с бородой… как министр!

Рассказывал еще, что одного пацана местные ребята избили, – позвал тот Глеба в столовую еще раз поесть, и он вначале пошел, но вернулся, а то б и его…

– Вообще-то нас даже и в город не отпускали, потому что трубчевские ребята так и дежурили у ворот, так и ждали, чтоб кто-то вышел.

А бить их хотели за то, что одного из местных ограбили, когда тот поехал в Брянск за магнитофоном. Так что впечатлений сын привез с колхозного поля полный короб.

Ведь шестого должен был идти на занятия, а пятого прихожу домой – на холодильнике записка: «Уехал в Карачев, т.к. занятий завтра не будет». Ну, не будет, так не будет… А седьмого звонит мастер: Глеб прогулял шестого, да и сегодня на демонстрации не был. Ну я, естественно, сразу страдать… Но восьмого приезжает, а я… И как теперь себя с ним вести? Ругать – банально. И говорю Платону:

– Попробую с ним не разговаривать.

– Попробуй, если сможешь.

Вот и получилось, что только батя и прочел ему лекцию на тему: «Как вырастают шалопаи», а Галя предупредила, что, мол, мама не будет с тобой разговаривать. Да, не буду, но лучше ли от этого ему, мне?

А сегодня встал утром и не торопится уходить.

– Почему не идешь завтракать в ПТУ? – всё же «отверзаю» уста.

Молчит. Я повторяю. Опять молчит… но через паузу слышу:

– А какой сегодня день? – ти-ихо так спрашивает.

– Понедельник, – выкрикиваю… на что он только криво усмехается. И тут вспоминаю: ведь вторник! – Хорошо, – временно отступаю, – вторник. Но на завод надо ходить вовремя!

А он… Он опять тихо отвечает, глядя в пол:

– У нас на заводе завтраки в восемь.

– Хорошо. Завтракай сегодня дома. Но всё равно, надо во-вре-мя-хо-дить-на-за-вод, – отщелкиваю, как палочкой – о забор. – А то уже без двадцати восемь, а ты еще дома, – и голос начинает позванивать: – Тебе всё не обязательно! И с картошки можно удрать, и с занятий… – окатываю его очередной волной.

Но он выныривает:

– У нас не было занятий шестого.

– Как не было? – взмахиваю руками. – Ведь мастер звонил…

Все! Уже и слезы… Отворачиваюсь к раковине, мою картошку, а они капают и капают на нее.

– Ну, чего ты? – замечает.

А я уже бросаюсь в ванную. Открываю кран, холодной водой – в лицо… Всё, вывернута!.. И когда еду на работу, прячу от людей опрокинутое лицо своё… Расслабься, смягчись, улыбнись! Нет, ни-фи-га не получается. Да понимаю, понимаю, вести себя так… безобразно, бесплодно! Но что же делат-то с собой?.. И потом раздуваю, как уголек в костре, надежду: а, может… а всё же после всего этого и зародится в его душе что-то нужное, хорошее?

И опять!.. Нет и нет его из ПТУ. А часа в четыре приходит парень и говорит, что его вызывает мастер. Так где же он?.. Минут через сорок еще раз приходит паренёк. И начинаю волноваться. Но тут является Глеб.

– Что ж это ты? – встречаю. – Мастер за тобой присылает, а ты… Сходи, выясни, в чем дело?

Нет, не пойдет он. Тогда выхватываю из своего «лука» самую убойную стрелу:

– Не пойдешь – не буду с тобой разговаривать.

– Сколько дней? – усмехается.

– Три, – быстренько соображаю.

И что ж он? Так это потяну-улся на диване и всё, а я… А я хлопнула крыльями и молча вылетела на кухню.

Прошло минут десять. Звонят в дверь. Глеб открывает. Стоит мастер и приказывает моему сыну… но тихо так, сдержанно:

– Одевайся.

Нет, отказывается тот. А я сразу «раскалываюсь» перед мастером: вот, мол, пригрозила, что не буду разговаривать с ним, а он!.. И все это выдаю дрожащим голосом, со слезой, которая – вот-вот! Сергей Викторович смотрит на меня уча-астливо так!.. и говорит:

– Трудно будет ему в Армии. Панически боится физической работы.

И оказалось, не окончил сын уборку в классе и сбежал. Но сейчас оделся, ушли… а я, наконец-то, оттаиваю понемногу.

На мой день рождения из Карачева не приезжал, но позвонил, извинился, поздравил.

Иногда глядит на меня как-то странно, – все равно, как всматривается. Замечу этот взгляд, – отвернется, улыбнется. А вчера пришел с завода и хвалится:

– Меня повысить хотят.

– Что, мастером сделать? – пошутила.

Улыбнулся:

– Перевести в другой цех, более сложный.

– Радостно слышать, – хотела потрепать за челку, но он резко отклонил голову.

А сегодня только пришла с работы, а он – навстречу:

– На, посмотри, – и сует в руки какую-то бумажку.

Сняла пальто, взяла очки, смотрю: табель… а в нем: четыре, пять, четыре, пять, пять…

Платон выходит из своей комнаты, улыбается:

– Один из двух ударников в группе наш Глеб! Поездку в Могилев заработал.

– Ну, золотой! Ну, радость моя!

Обняла, поцеловала в щечку. А вечером, когда ложился спать, подошла, села на краешек кровати:

– Ну, что, Каченуша, ведь скоро закончишь своё пэтэу и пойдешь «пополнять ряды рабочего класса», – вызываю призрак моего былого упрека, что плохо, мол, учился в школе. – Как, готов к этому? – Ничего не отвечает, но улыбается. Тогда рассеиваю надоедливый призрак: – Ну, ладно… Учись, мой сын, хорошо, может, и в институт поступишь, выучишься, найдёшь любимую работу… – Опять молчит. – Ну, тогда позволь тебя в щечку поцеловать, – наклоняюсь над ним.

Нет, не нырнул под одеялку.

Вчера прихожу с работы, встречает:

– Почему не интересуешься, как я экзамен сдал?

– Ну и как? – интересуюсь.

– Завалил.

Нет, так и не добилась от него: завалил или хочет пересдать на более высокую оценку?

А сегодня приходит и:

– Все. Пересдал, – словно ставит точку. – На пять.

– Ну, золотой! – только и пропела.

И то был последний экзамен. Теперь – практика на заводе.

Ухожу на работу и бросаю дочке:

– Скажешь Глебу, чтобы сходил за хлебом, сметаной.

И когда прихожу – всё куплено. Молодец! Но выходит Галя:

– Десять раз ему напомнила, чтоб сходил!

А еще надо ему и мусор вынести, и дочка опять нет-нет да напомнит, а он не выносит. Тогда она разряжается:

– Глеб, ну какой же ты эгоист и лентяй!

– Конечно лентяй, – начинаю кудахтать и я. – Мать и сестра нервничают, а ему – всё-ё до лампочки! – Тогда он хлопает дверью и уходит в другую комнату, но я продолжаю… вроде как сама с собой, но чтобы и он слышал: – Ну что ж, дочка, уродился твой брат с таким вот характером и ни-че-го не поделаешь! – Но уже распекаюсь… разворачиваю панораму будущего: – Мы-то что! Потерпим. А вот как он собирается с женой жить? Разве девушка с достоинством пойдет за такого? – И моя фантазия разыгрывается: – Ну, конечно, если только рабыню найдет… но ведь потом и разлюбит бесхарактерную, вот тебе и семейная драма, – закругляюсь.

Ну что, как я?.. Прокудахтала вот так, ставя латки на его джинсы, а потом постирала их и оставила в тазике, – пусть… в наказание!.. сам прополоскает! И прополоскал. И очистки вынес… правда, уже в двенадцатом часу ночи, на что мы с дочкой только ахнули.

Вчера… и уже в который раз:

– Переработалась! Вон, как другие женщины? И детей без мужа воспитывают, и ремонты в квартирах делают, и шкафчики сами мастерят.

– А вы с батей что делать будете, если я еще и шкафчики начну мастерить? – останавливаюсь напротив: – Только есть да читать? – Молчит. – И в чём, собственно, хочешь меня упрекнуть? Разве не бегаю по магазинам, не выращиваю и консервирую овощи, не стираю белье, не готовлю еду, не шью, не вяжу, не штопаю вам носки, не прибираю в квартире? – Нет, все это я делаю, он согласен. – Так в чем же дело?

Не находит, что ответить. Так почему ж иногда заводит такие разговоры?

Обычно-то, приходя домой после завода, ложился на диван у телевизора и-и до одиннадцати вечера!.. Уставал? Так ведь ничего почти там не делал. И только недавно пришел, похвалился:

– Первый день собирал блоки на заводе.

И теперь неделю будет заниматься в училище, неделю работать. А в воскресенье ездил на авторынок, – хочет купить старенький «Жигуль», отремонтировать его и продать. Ну что ж, если найдет, придется дать денег, может, в этой его затее и есть рациональное зерно.

Посоветовала ходить на подготовительные курсы в наш пединститут. Нет, не хочет, – «И так поступлю.», – но начал заниматься английским. Надолго ли хватит? А еще «качает бицепсы», – вот уже неделю нянчит гирю, отжимается. Видать, что-то сдвинулось в сознании.

Уехал в Карачев и вечером позвонил:

– Буду завтра утром.

Но не приехал. А сегодня звонит мастер:

– Где Глеб?

Объяснила… А он явился только к обеду. Нет, не ругала, но сказала обиженно-гугняво:

– Глеб, ну как же ты так? Уже и мастер звонил…

– Что ответила? – живо поинтересовался.

– Объяснила всё как есть.

– Зачем? Придумала бы что-нибудь…

– Нет, голубок, врать не стану даже ради тебя.

Сходил на завод, поработал, пришел и опять:

– Следующий раз не говори, что не приехал.

– Повторяю: врать и выкручиваться не буду. Надо все делать вовремя, – отрезала.

– Ладно, ладно! Не читай нотаций!

– Ладно-ладно, не буду… но советую: не приучай себя к разболтанности.

Состроил гримасу и ничего не ответил, а я и не сказала больше ничего. Лучше – как-нибудь, в другой раз.

Под Новый год позвонил Виктор:

– Глеб взял у мамы муки, сахара, яиц, сметаны и ушел к Вовке печь торт, у него собирается встречать.

Так что впервые Глеб был не с нами.

Уже в который раз спросила:

– В какой институт думаешь поступать?

И сегодня ответил: наш БИТМ ему, видите ли, не нравится, педагогический – тоже.

– А в Москву соваться нечего. Не поступлю, – трезво оценил своё усердие.

Вчера лежит, смотрит свой черно-белый телевизор, а изображение двоится, троится. Подхожу, начинаю поправлять антенну, нахожу нужную точку, а он:

– Зачем крутишь? Повесь антенну на место!

Да так дерзко!

– Но так же лучше…

– А как я теперь ходить буду?

Это ему через проводок переступить нужно будет… если все же встанет. А я уже вышла в другую комнату.

– Ма, – кричит вослед, – убери! Слышишь, убери, тебе говорят!

И таким бывает мой сын.

Вызывали его в военкомат и там увидел случайно какую-то карту, в которой расписан на подводную лодку. Ужас!.. Записали его и на курсы водителей, сегодня – первый день занятий.

Полощу белье в ванной… Обычно-то это делает Платон, но сегодня мы с ним в раздоре. Так вот, полощу и вдруг Глеб подходит:

– Помочь?

Обалдела!.. Но вида не подала: – Помоги… – распрямилась

И прополоскал!

Пришел. Сел на стульчик у порога:

– Все. В последний раз…

– Что в последний раз? – не поняла.

– В пэтэу на занятия сходил

– И как, грустно? – посмотрела, сочувствуя.

– Да нет… – дёрнул плечом. – Но все ж этап какой-то… пройден.

А на другой день принес альбом с фотографиями. Сидели на диване, рассматривали и я всё-ё старалась угадать характер каждого парня, а он уточнял.

Вчера послала его к свиньям, а он:

– Сама иди туда же…

Да понимаю, понимаю, что в большей мере наши отношения с сыном зависят от меня, но… Так вот, послала к свиньям его, он – меня, а Платон услышал наш ёмкий, но выразительный диалог и тут же потребовал, чтобы он извинился. Но я и без извинения простила, а сегодня… Заходит утром на кухню:

– Чего окно открыла? – словно прогавкал.

– Душно было, – ответила сдержанно, будто не замечая его тона, но чуть позже спросила: – А чего ты так грубо говоришь-то?

– Как надо, так и говорю. Значит, заслужила.

– Глеб, – всё же застрадала, – я тебя вчера простила, а ты…

– А-а, – махнул рукой, – отстань!

И вышел. Дождалась, когда возвратится, проскулила:

– Не заслужила я такого обращения. Если так уж тебя раздражаю, то побудь какое-то время с сестрой и отцом, а ко мне не обращайся.

Теряюсь: и как вести себя с ним?

Мама говорит как-то

– Всё его у нас раздражаить! Тарелки не чистые, ложки не так помыты, в хате не прибрано, да и с Вовкой что-то разошлися.

А он стал реже ездить в Карачев. Спрашиваю:

– Что, наверное, у Вовки, девочка появилась?

– Да, появилась, – буркнул.

И поняла: тот вечерами – с ней, а Глеб… Теперь – совсем один!

Лицо у него вытянулось, чуть заметно пробиваются усики, появились угри и каждый вечер смазывает лоб какой-то мазью. Да и голос стал басистый и похоже, бравирует им. Стараюсь реже на него покрикивать и говорить, как с Платоном… И всё же очень жаль, что взрослеет мой сын.

Отпечатала ему дипломную работу, хотела вычитать, а он:

– Не надо. Все равно никто читать не будет.

Закончил практику на заводе и теперь ходит в ДОСААФ, учится на водителя, а вечерами читает журналы «За рулем», газеты и в перерывах играет в электронную игру «Ну, погоди». Игра, конечно, увлекательная, но…

Сегодня опять:

– Подумаешь, подвиг совершаешь! Другие женщины и на работу бегают, и в садик за детьми…

– А ты сам что ли приходил?

Замолчал… Но тут и дочка подвякнула ему в унисон, и тогда пришлось «закрепить позиции»:

– Да что и говорить! – отложила в сторону вязанье, прилегла на диван. – Сами за собой вы и пеленки стирали, и ползунки… чуть позже, а уж когда в садик-то пошли!.. Бывало, сижу у окна от неча делать, а вы идете из него и колготки уже выстиранные и сухие в сумке несете.

Осклабились оба.

Всё так же вечерами подолгу валяется у телевизора. Но иногда читает «Комсомольскую правду», и произвела на него впечатление статья Лосото «Командировки на войну», об Афганистане. Как-то коснулись в разговоре службы в Армии, а он:

– Да не буду я служить!

Уверен, что, окончив ПТУ, сразу поступит в институт. Дай-то Бог!

И опять!.. Когда сидела в своём уголке и вязала, подошёл, подергал за нитку:

– Вот и давай, вяжи свитера и в Орле на толчке сбывай. Вон, как другие женщины…

– Нет уж, сынок, – погасила его совет, – хватит с меня и того, что делаю.

Нет, не согласился: могла бы, мол, и больше зарабатывать «как другие матери».

И защитил диплом! А я накануне купила на базаре мяса, нажарила отбивных, – ведь так их любит! – и к вечеру сидели, ждали его прихода, а когда пришел, встретили в коридоре:

– Ну, как?

– Нормально, – присел на стульчик, взглянул удивленно: – А что вы смотрите?

– Ну, как же! – улыбнулась. – Событие-то какое! Вот… защитился.

– Как же… «событие»!

И разулся, прошел в зал. Но я – следом:

– На сколько ж защитился?

Помолчал… Потом буркнул:

– На пять, – с интонацией: отвяжись, мол, только!

А я… словно не замечая:

– Ну, тогда поздравляем! Иди, мой руки, будем отмечать.

Вроде как удивился… Да, вижу, не ожидал такого внимания, явно не ожидал, но вошел на кухню, сел. Платон налил всем по рюмке вина, я поставила тарелку с отбивными:

– Ешь, сын, вволю, ты же у нас именинник сегодня. – И сказала… вроде тоста: – Ну вот, третий этап жизни твоей пройден. Садик, школа, пэтэу, и что дальше? – Да нет, не ожидала ответа, так, для красного словца спросила. – Но чтобы ни было, пусть следующий этап станет таким же удачным, как последний.

И тут, после рюмки вина и отбивных именинник стал оттаивать и вспоминать кое-что из своей… уже бывшей пэтэушной жизни.

И принёс диплом. Всё – на четыре и пять. Сидела, вчитывалась, улыбалась, чтоб видел: рада!

А сегодня получил еще и водительские права, так что теперь у моего сына две профессии и, как говорит мама: «без куска хлеба не останется».

Недавно отмечали очередной день рождения сына, и вдруг он стал сетовать, что зря, мол, не окончил школу, а поступил в ПТУ.

– Глеб, а я думаю, – бросилась утешать, – это хорошо, что попал ты в ПТУ и сразу две профессии получил, радиотехника и водителя. Да и преподаватели там были – неплохие мужики, не то что в школе. Помнишь мастера своего? – Да, помнит он, и даже очень хорошо. – И в институт потом ты всё же поступил, а в школе… Учился неважно, нанимать репетиторов у нас не было никакой возможности, вот и не дала бы тебе Бранислава Марковна хода. Не забыл её?

Нет, не забыл. Помнит и о «добрых делах» под её руководством, которых на самом деле не было, и о том, как всем классом вступали они в Общество спасения утопающих, не умея плавать, и об её уроках патриотизма… хотя сама уехала из России.