Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 1."

Зигурд снова начал подумывать выставить свою кандидатуру в кастыри. Но решил пока ограничиться караваном, а по возвращению уже либо задуматься женитьбе или о продвижении к власти. Собрать все нужные товары для Торговища было делом не одного даже месяца. Прошел теплый сезон, отгрохотали положенное время грозы и пролили весь свой запас дожди, потом яростные ветры выдули избыток влаги из плодородных земель Мира, наступил вновь теплый сезон. Благостная смена сезонов побудила упавшие семена раскрыться и заполнить цветами Зорию, благоухающими так, что многочисленные бабочки терялись от подобного изобилия. Караван был готов к отправке, ждать приходилось только доставки красных одеял, которые так ценятся на всей Зории. Одеяла такого качества изготовляются домохозяйками деревни Прогаль вручную из пряжи горных козлов, водившихся только возле Ущелья Водопадов. Одеяла и по меркам Мира стоили немало. Собранную шерсть выстилали на краю Ущелья и оставляли на ночь под туманами. Туманы в тех местах были особенно едкими, пахли серой и выбеливали за ночь любую оставленную на улице вещь. Утром шерсть собирали, отправляли в чаны с приготовленной смесью из сока алкровов и местных лиан. Алкровы собирать надо осторожно, потому как поврежденный цветок начинал источать красную жидкость до той поры, пока все лепестки не обесцвечивались и не высыхали, сморщившись, при этом издавали такой премерзкий запах – давно умершего и медленно разлагающегося животного. А вот если целенькие – так они бодрячком долго могли без воды стоять. В смеси с соком ущельских лиан не издавали никакой вони, а просто окрашивали любую материю в ослепительно алый, исключительно стойкий цвет. Одеяла получались легкими, очень теплыми, не линяли, даже при стирке. Их передавали по наследству, матери из Прогали дарили своим дочерям в качестве приданного. Деревенька эта славилась своими одеялами и вином из винограда, собранного на местных виноградниках. Одеялами торговать было очень выгодно – весят мало, места занимают с коробочку и спрос на них везде – особенно среди кочевников из Диких земель.

Вот, наконец, наступил долгожданный день, когда и одеяла, и вина прибыли на склад Говарди. Прибывшие курьеры сообщили печальную новость, что дорога, ведущая к Торговищу через столицу, вконец разрушена, и надо ехать кружным путем. На северо-запад вместо запада. Нужно было выступать, дальнейшее промедление грозило опозданием к началу ярмарки, а это могло привести к тому, что потенциальные покупатели уже все растратят. Зигурд решил, из двух зол надо бы выбрать меньшее. Утром упакованный в удобные тюки груз занял свое место, и караван отправился в путь. Зигурд восседал на козлах вместе с кучером в головной подводе. Выглядел купец и его подручные более чем живописно – ожидался сезон ветров, который на пограничных почвах, был довольно суров. Холод и постоянно перемещающийся песок пустыни Крогли могли устрашить любого путника, но не купцов, которые путешествовали, невзирая на сезоны. Купцы же, укутавшись в теплые пончо, изготовленные из той же шерсти, что и ущельские одеяла, обматывали лицо клетчатым платком, облегчающим дыхание во время пыльных и песчаных бурь. На глаза напяливали очки, плотно прилегающие к коже, чтобы видеть во время любых природных катаклизмов, волосы прятали под кожаные косынки, на которые одевалась широкополая шляпа. Цвета подбирались неброские, чтобы не привлекать бандитов, которые нередки в пустынных краях. Встреча с ними никому не сулила ничего хорошего. После таких свиданий на раскаленном песке оставались лишь бездыханные трупы, которые со временем превращались в выбеленные песком и ветром кости, предостерегающие неразумных путников, пытающихся в одиночку или малыми группами добираться до границ Мира. Периодически весовщики отлавливали банды и устраивали показательные казни, но природа человеческая падка до легкой наживы, а романтика бродячей, свободной от условностей жизни в городах часто привлекала беспутную свободнокровую молодежь, и поэтому искоренить совсем пустынные банды не удавалось.

Едва только забрезжил рассвет, и городские ворота открылись, караван Говарди тронулся. По бокам каравана, на отличнейших скакунах гарцевали наемники – свободнокровые граждане Мира, подрядившиеся охранять купца и его имущество. У свободнорожденных наемников был свой кодекс чести – они никогда не предавали нанимателя – был ли то честный купец или песчаный бандит, если ударили по рукам и договорились об оплате. Зигурд, заплативший кругленькую сумму за свою безопасность и, уже не в первый раз нанимавший именно эту команду, надеялся на благополучное окончание своего путешествия. Путь предстоял неблизкий. Ясный, розово-ванильный рассвет предвещал жаркий день. Купцу и его подручным пришлось снять с себя часть жаркой амуниции, они не хотели изойти на воду в своих теплых одеждах. Дорога проходила через русло давно пересохшей реки по живописнейшим местам Мира – вблизи Юганска простирались на многие километры хвойные леса. Ехать среди могучих деревьев по древним дорогам было одно удовольствие. Прим III был знаменит тем, что с помощью всего Мира проложил дороги почти по всему государству. К любому городу вела тщательно расчищенная дорога. При помощи какой-то магии, а, скорее всего, при помощи талантливых каменщиков, дороги покрыли каменными плитами, в меру шершавыми. Пожелтевшие иглы, устилавшие камни дороги, подсохли и с тихим шелестом ломались под тяжелыми колесами нагруженных повозок, навевая дремоту. Возница начал поклевывать носом, когда Зигурд окликнул его, забрал хлыст и отправил спать в обоз. Пересекли речушку Хилую. Хилая, обогнув лес, становилась непролазным болотом. После переправы через реку Щедрую следовало пересечь ту самую пустыню Крогли, которая пугала своими бурями и пустынными бандами. Поговаривали, что именно сейчас зверствует там банда Горяна Меченого. Меченый раньше служил вышибалой в кабаке в каком-то маленьком городишке вблизи Ущелья Водопадов, тогда звали его просто Горяном. Как-то на спор, изрядно подкрепившись знаменитым ущельским вином, пошел после заката туда, куда ходить не следовало. Как доказательство он собирался принести склянку с водой из Великого Водопада. Вернулся незадолго до рассвета, с полной склянкой воды, но волосы побелели от ночного тумана и от увиденного. Никому и никогда не рассказывал, что с ним произошло в Ущелье, только вскоре был пойман весовщиками и уличен в убийстве странствующего монаха, направляющегося к Магистру, обвинялся также в краже переносимого монахом груза и в каннибализме – потому как трупа монаха не нашлось. Был подвергнут страшным пыткам, которые обезобразили его лицо, которое и прежде не было отмечено печатью красоты, доброты и любви к ближнему. Потом сбежал, поговаривали, что кто-то помог ему – от весовщиков просто так не уйдешь, до самой смерти будешь ходить и оглядываться. Через некоторое время всплыл уже как Горян Меченый в и без того печально знаменитой пустыне Крогли, где возглавил банду такого же отребья, собранного в самых темных закоулках ближайших городов. Весовщики несколько раз устраивали облавы, но пустыня велика и беспощадна. Она не разбирает кто перед ней, слуга Кодекса Веса и блюститель Закона Семерки или бандит, который за золотую монетку готов перерезать глотку любому. Погибло в песчаных бурях и от укусов всяких ядовитых гадов несколько заслуженных весовщиков, поймали несколько бандитов, которых вскоре и вздернули, а потом появились новые, более важные дела и про пустынные банды пока забыли. Поэтому Горян властвовал тут практически безнаказанно, до новой облавы.

Каравану Зигурда после пересечения Крогли была дорога полегче – нужно лишь держаться русла давно пересохшей реки и следовать до города Турска-на-Мэйри. После исчезновения женщин астрономов городок захирел. Ходили слухи, что живые там еще есть и можно получить приют на время. А после Турска идти до границы, на которой само Торговище и находится – совсем рядом. Зигурд все тщательно просчитал, спланировал, переговорив с огромным количеством бывалых людей. Поначалу хотел идти через Прогаль, вблизи Ущелья, но странные слухи, привезенные из деревни вместе с одеялами и винами, перевесили чащу весов в пользу дороги через Крогли. Сейчас можно было расслабиться, дорога убаюкивала, до песков еще было идти и идти, болота удалось проскочить по краю. Окружающие пейзажи поражали своим великолепием, хвойные деревья сменила вереница лениво проплывающего редколесья и сказочной красоты лугов, усеянных сплошь и рядом ягодником с багровеющими там и сям ягодами, яркими цветами, над которыми вились и порхали разноцветные бабочки и маленькие птички. Высоко в небе парила какая-то хищная птица, едва заметно подрагивая крыльями. Неподалеку, с немыслимой высоты камнем вниз упал еще один пернатый хищник, заметивший в густой траве мелкую зверушку, неосторожно выбежавшую на участок луга с редкой травой. Все семь светил дарили благословенной почве свои теплые лучи, которые сейчас не обжигали. Все это еще впереди, когда будет заканчиваться теплый сезон, и свет станет яростно литься сплошным потоком, сжигая и испепеляя. Караван двигался дальше, негромко поскрипывало на какой-то повозке колесо, плохо смазанное нерадивым кучером, позвякивало висевшее на крюке во втором возке ведро, слышался негромкий храп спящих, которые будут дежурить ночью. Зигурд ехал, блаженствуя. Он любил такие длительные путешествия, в которых все было удобно, улажено и уложено, посчитано и договорено. Любил ехать, разглядывая окрестности. Не поддались всеобщей расслабленности только наемники, за что им и платили. Они ехали по бокам каравана, справа и слева по двое, впереди ехал их предводитель Малик Бургаш, сзади конвоировали два всадника. Спешить не было особой необходимости, и Зигурд приказал остановиться на ночлег в удобной лощине с протекающим неподалеку ручьем, как только первое светило коснулось своим пылающим краем горизонта, и свет стал меркнуть, обещая вечернюю прохладу. Разбили лагерь, поставив удобные передвижные шатры, кучера распрягли лошадей, пустили их на выпас, повозки с грузом поставили в центре лагеря. Потянуло дымком – это кашевары запалили костры, готовя ужин. Наемники, спешившись, лошадей не распрягали, опасаясь нападения. Малик, подъехав к купцу, осведомился, когда будет продолжен путь и, узнав, что это случится вскоре после рассвета, отбыл к своим ребятам, чтобы распределить ночное дежурство. Вскоре после заката шум начал затихать. По периметру лагеря осталось гореть 4 костра, возле которых несли свою вахту наемники. Малик, чтобы не дать возникнуть малейшему ропоту, оставил себе самые тяжелые предрассветные часы, когда сонному мозгу чудится всякая дичь и чушь, пугающая до заикания. Назначил дежурных и отправился на боковую. Ночь текла мимо бесшумно, окрестности жили своей обыденной темной жизнью. Караульные безмолвно несли свою вахту, возле каждого лежало оружие, у кого какое было. Во мраке были видны тлевшие огоньки курительных трубок. Среди ночи завопила какая-то птица, всполошив спящих и охраняющих их сон. Завопила страшно, так похоже на человеческий крик, который также внезапно стих, словно задушенный рукой палача. Постовые вскочили и ринулись выяснять причину переполоха, потом все снова стихло – те, кому было положено спать, вернулись к своим подушкам, а те, кому следовало бодрствовать, пошли к кострам.

Ближе к рассвету стало прохладно, и воздух попрозрачнел, начал светлеть, потревоженный невидимыми пока солнцами. Вскоре показались робкие лучи первого солнца, позолотившие вершины окружающих лагерь деревьев. Люди начали просыпаться. Лагерь забурлил. Не торопясь, сытно позавтракали, снялись и тронулись в путь, когда уже припекать начало. Наемники заняли свои привычные места, и путешествие продолжилось. За этой ночью следовало множество других, почти неотличимых друг от друга. Однажды напала какая-то оголтелая банда голодных юнцов, которые попытались захватить повозку, нагруженную съестными припасами. Наемники без труда отбили жалкую атаку, показав, что деньги, плаченные им, отрабатываются честно. Сам неробкого десятка, Говарди только начал вскипать праведным гневом, осознав, что его пытаются ограбить, вопреки всем законам Прима и Кодексу Торга. Как уже все было закончено – главаря и его прихвостней скрутили, и приволокли на суд к купцу. В дороге купец без весовщиков мог решить, что делать с покусившимися на его добро. Добыть провизию в этом заброшенном краю было трудно, городов и селений встречалось мало. Главарь, в рванье, худой, как щепка, и сейчас еще трепыхался, несмотря на то, что находился в крепких объятиях охранника. Зигурд, у которого глаза начала застилать та самая, знакомая багрово-черная пелена, положил свою крупную, заросшую черными волосами ладонь на всклокоченные, давно немытые космы главаря, рывком поднял голову так, чтобы видеть глаза пленника. Смуглое лицо, испещренное шрамами, было перечеркнуто черной лентой в районе глаз. Малик повязку сорвал и отшатнулся от неожиданности. У главаря были вырваны безжалостной рукой палача глаза – исключительная мера. Если не хватало самой малости для отрезания ушей, у осужденного страдали тогда глаза. Посмертно такого слепца Семерка могла простить и допустить на небесные поля. Гнев Говарди утих, словно залитые водой угли. Приказал накормить пойманных бандитов, слишком уж оборванных, слишком голодных для того, что бы представлять какую-нибудь для них более или менее серьезную опасность. И отпустить с миром. Малик было попытался возразить, но вовремя опомнился – хозяин платит, хозяин и прав. У главаря банды от такого решения судорожно дернулся кадык, словно пытался проглотить что-то. А потом он прошептал:

– Не езжай дальше, купец. Заклинаю Семеркой, не нужно тебе. Домой поворачивай, забудь о торговле. Ты ко мне с добром и я тем же отвечаю. Плохое в этих местах твориться начало. Люди говорят, что везде – возле Буровников, возле Ущелья Водопадов, на Речном перекрестке зверье появляется невиданное, путники пропадают. Астрономы тревожатся – звезды пляшут, время сдвигается, как попало. Да ты слышал, наверное. Если им не веришь, мне поверь – я слеп, но не глух и не глуп. Отступись, домой отправляйся.

Зигурд усмехнулся, много таких предсказаний он за свою жизнь слышал, да не сбывались они. Только на свое чутье, на свою удачу он всегда надеялся. Сейчас никакой червяк сомнения не грыз, нигде ничего не свербело. Поэтому отмахнулся от бродяги, как от назойливой мухи. Вскоре тронулись далее.

И снова потянулись будни путешествия, почти не отличимые друг от друга. Сменяли друг друга леса, луга, степи и началась пустыня. Злополучная пустыня Крогли оказалась не такой страшной, как ее описывали страдальцы, чудом выжившие в этих песках. Караван лишь раз попал в пыльную бурю, которая бушевала недолго и стихла к закату. Ночевали среди песков. Опускавшиеся за край бесконечного песка светила раскрасили небо красно-золотыми полосами, бросая на пустыню кровавый отблеск. Дни проходили за днями, ночь сменялись утром, и цель была уже совсем близка. Вскоре на рассвете увидели отблеск главного камня Часовой башни, повеял едва уловимый запах воды, который могут почувствовать только те, кто долгое время обходился минимумом воды и привык себя ограничивать. Через два дня пути появилась хранящая город Башня, на вершине которой темнел неясный силуэт – вероятнее всего, астроном, прильнувший к своему телескопу. Город даже на расстоянии производил впечатление заброшенности. Впрочем, купца и его спутников не страшили лишние глаза и уши, которые могли повстречаться в этом городе, даже будь Турск таким, как и прежде. А один астроном – тем более, опасности особой не представляет. Все мечтали только о воде – вдоволь напиться, помыться. Где-то на окраине города должно быть озеро Мэйри, которое славилось на весь Мир своей кристально-чистой водой. Да и в заброшенных домах должны были сохраниться все системы водообеспечения. Города Мира построены на века, и даже в покинутых жителями домах все продолжало работать.

Городские ворота были прикрыты, но не заперты. Малик с двумя своими подручными проскользнул в приоткрытые двери, чтобы проверить, насколько безопасен этот с виду заброшенный город. Вскоре они вернулись, доложили, что все тихо, город безлюден. На вершине Часовой башни дежурит астроном. Открыли ворота, и весь караван въехал в полузаброшенный – один-то житель там точно был – город Турск. Добравшись до центральной площади, Зигурд велел разбить лагерь, объявил дневку и ночевку здесь. Сам с Маликом поспешил к Часовой башне, увидеться с одиноким астрономом, узнать, что нынче звезды сулят.

Астроном уже спешил путникам навстречу. Они встретились недалеко от лагеря. Купец и охранник не очень спешили – после стольких дней в пути, ноги, знаете ли, не очень-то подвижны, а астроном знал город, как свои телескопы, и прошел кратчайшей тропинкой. Путники переглянулись. Очень уж колоритен турский астроном – высокий, худой, как жердь, голова увенчана шапкой белоснежных кудрей, не потерявших с годами своей густоты. Идет очень быстро, походка странная, подпрыгивающая. Загорел почти дочерна, что вкупе с белоснежными волосами выглядит более чем странно. И на опаленном солнцем лице, изборожденном морщинами, сияют эти их астрономовские глазищи – жемчужно-серые, яркие, беспокойные, с пламенеющим зрачком, те самые, что могут смотреть на огонь, на светила в зените без какого-нибудь ущерба для своего владельца. Подошел, пожал протянутые руки осторожно, словно боясь, что собеседники исчезнут, как мираж. Говорил мало, в основном слушал, истосковавшись по людям и новостям. Показал, где лучше поселиться, какие дома почти в полной сохранности. Пригласил разделить его нехитрую трапезу. Зигурд и Малик переглянувшись, усмехнулись и пригласили в свою очередь нынешнего хозяина города на ужин. Путники радовались обилию пресной свежей воды, а астроном, которого, как он представился, звали Аастр де Астр из клана астрономов, как ребенок радовался кушаньям, которых он не видел очень давно. Ужин прошел оживленно, гостям было что порассказать, хозяин же говорил редко, тщательно взвешивая каждое слово, больше слушал. Аастр показал свое хозяйство, составил для всех желающих гороскоп, сверил все предложенные часы – и ни монетки не взял за это – зачем, говорит мне ваши кругляши, здесь их и девать некуда. Закатом любовались с Часовой башни. Полюбоваться было чем – вид открывался захватывающий. С той стороны, откуда они прибыли, до самого горизонта – пески, выкрашенные в яростный алый цвет полыхающим закатом. Огромный купол неба темнел над ними, и вокруг – серо-зеленая степь, пестреющая цветами-однодневками, дальше впереди – темные ряды Торговища, в которых уже там и сям начали мелькать огни – прибывшие караваны устраивались на ночлег. Цель их путешествия, место, куда съезжался всегда купеческий люд для торговли и обмена с обитателями Диких земель. Хотя жители приграничья и купцы, что путешествовали в Диких землях, поговаривали, что народ там живет вполне цивилизованный, а вовсе не дикий. А кочуют и города свои не строят, так то потому, что традиции свои блюдут.

Закат сегодня был плавным и долгим, радуя глаз переливчатой сменой красок. Когда померк последний луч, путники отправились на ночлег, пожелав новому знакомому спокойной ночи. На всякий случай выставив охрану, расположились на своих местах. Стихло все. Только часовые вполголоса переговаривались, иногда трещал сучок в разожженных кострах и виднелся силуэт астронома на своем посту. Он вел ночные наблюдения, потом разжег огонь. Что-то записал в толстенную книгу и тоже пошел спать.

Зигурду почему-то не спалось. Он вертелся с боку на бок в своем шатре, перебирая в уме недавние события. Нещадно болела голова, закладывало уши. Перед глазами вставала знакомая багрово-черная пелена, только непонятно было – сейчас-то с чего? Одно дело, когда в бою или как раньше, когда в переулочках безвестные трупы прятал. Решил, что это – от усталости да от дорожных впечатлений. Астроном вон этот, один чего стоит. Тощий, словно высохший от долгих одиноких лет в этих краях, беспорядочная копна белоснежных кудрей, которые годы не проредили, глаза странные, смотреть долго в них невозможно. Это как в полдень на светила посмотреть – можно, конечно, но только один раз, потом никогда больше ничего не увидишь. Теперь, даже закрыв глаза, мерещатся бело-золотые блики. Откинув полог шатра, чтобы прохладный ночной воздух освежил пылающее лицо, долго наблюдал за Аастром, пока тот не покинул башню. Это вызывало непонятное беспокойство, странное желание пойти и просто скинуть астронома с башни, чтобы избавиться от этого гнетущего ощущения, давящего на мозг. Зигурд поворочался еще немного, понял, что уснуть не удастся, закрыл полог, отбиваясь от налетевшей мошкары. Встал, зажег свет, достал свою дорожную приходно-расходную книгу, толщиной с руку взрослого мужчины и начал выводить цифры надлежащими цветами – красным для расхода, синим для прихода и черным для списания – лучшее средство для успокоения и приведения мыслей в стройные ряды. Проверенное средство не подвело и в этот раз. Однообразие успокоило, головная боль утихла, глаза начали слипаться, купец вписал последнюю цифру синими чернилами в графу приходов и улегся на ложе.

Сон пришел к Зигурду сразу. Снилась здешняя Часовая башня, только была она сложена из черно-багрового камня и, казалось, что смотришь на нее сквозь пелену очень горячего воздуха. Часы показывали время, только стрелки шли назад, и все шло вспять – солнца выбирались из-за горизонта со стороны заката, дождь поднимался с почвы, старик становился ребенком и исчезал в чреве матери, бабочки становились коконами, деревья собирали листву на ветки. Потом появился из ниоткуда праотец Торг, уселся на зубец призрачной башни, грустно начал разглядывать Зигурда, который вскоре не выдержал укоряющего взгляда и беспокойно заерзав, спросил, в чем причина недовольства. Торг помолчал еще немного, вздохнул – тяжело наказывать любимое дитя, даже если оно и виновно. Зачем спрашивает, итак же все знает… Зигурд повторил свой вопрос. Торг поболтал ногами с видимым удовольствием, потом сморщил нос печально и заговорил:

– Знаешь, существование в виде бесплотного божества все же лишает многих удовольствий. Вот так на башне посидеть и ногами поболтать в бездне над Зорией не удастся. Нужно творить доброе и вечное, успевая за вами смотреть, чтобы не натворили ничего дурного. Вот ты, например, хороший же ты мужик, и купец знатный, про твою честность много наслышаны. Но вот гневлив ты почему, мои дети никогда не страдали этим пороком? Хрон на тебя зарится, усмехается гаденько, когда вдруг о тебе речь заходит, будто знает что-то. Берегись купец, последнее тебе предупреждение. И делаю его тебе я, Торг, золотые ладони! Берегись, купец! Никого еще не смели мы предупреждать, но гибель любимой Зории страшит всех нас. Остальные отцы и мать мирян не смогли пробраться к своим детям – темнобородый стережет зорко. А я смог – я же купец. Заклинаю тебя твоими же ушами, жизнью твоей и бессмертием, смири гордыню, не гневайся – никогда, смирись! Подумай об этом, а теперь – спи, дитя мое. Вознесусь сейчас я, пока не хватились.

Утром Зигурд проснулся освеженным, бодрым, внимательным ко всему. Головной боли и вчерашней хандры не осталось и в помине. Хотелось сделать всех окружающих счастливыми, чтобы все улыбались. Встающие солнца казались такими незабываемо прекрасными. Часовая башня высилась неподалеку – совсем не такая как во сне. Не призрачная, а мощная, каждый камень плотно пригнан, часы ведут счет времени в нормальном направлении, камень над главными часами переливается мягкими лучами. Жизнь прекрасна и удивительна… Только вроде кто-то это уже говорил когда-то. Или потом скажет. В общем, Зигурд был вдохновенно счастлив. После завтрака попрощались с астрономом, упаковались, собрались и отправились в конечный пункт назначения, к Торговищу. Раньше в Турске во времена проведения Ярмарки царило всеобщее оживление, но сейчас караваны следовали в объезд заброшенного города – на всякий случай, что тут делать, город-то пустой.

Торговля еще не началась. Пока только съезжались со всех земель участники ежегодного праздника Торга, который славил честную торговлю – отсюда уезжали довольными все – и продавцы, и покупатели. Здесь не было места ни обману, ни обвесу, ни плохому товару, ни плохому слову. Заключались сделки на долгие годы. Караван Зигурда въехал в главные ворота, широко распахнутые навстречу подъезжающим гостям. Получив у распорядителя карточку с номером прилавка, купцы начинали распаковывать товары, перекладывая с места на место и укладывая их в наиболее выгодном свете, украшали витрины, устанавливали вывески со своими именами, готовили бумаги, которые скрепляли бы союзы торговых людей, обещая взаимовыгодное сотрудничество. Было шумно, светло, весело. Толкотня на каждом углу, но нигде не вспыхивали ссоры, все были исключительно вежливы и доброжелательны. Пока прибывали только купцы, чтобы успеть оформить витрины надлежащим образом. Покупатели начнут собираться дня через два, когда все будет готово. Потребители прибывали отовсюду, но большее число было из Диких земель. Миряне в любое время могли приобретать товары, производимые их соотечественниками. А вот диких не очень-то пускали за пределы границ, да они и сами не рвались после того, как кочевников обвинили в похищении женщин клана астрономов. Весовщики охотились на подозреваемых только в пределах Мира, дела же диких племен их не касались – там все свое: законы, суды и охотники за головами. Исключение составляли дела государственной важности. На время ярмарки устанавливалось перемирие, нарушать которое никто не имел права, даже воры не могли работать свой промысел, и ни одна тиманта не имела права находиться здесь, разве только в качестве товара. Обрезание ушей, а потом мучительная смерть – вот что грозило любому нарушителю перемирия. Купец мог оставить свой товар без присмотра и пойти заниматься делами в другом конце Торговища с полной уверенностью, что найдет все на тех местах, на которых оставил. А если покупатель будет – так соседи продадут заинтересовавший товар и сдачу отсчитают. Подготовка уже подходила к концу, и красочные витрины ждали своих первых покупателей. Закатные лучи украшали прихотливыми переливами света бурлящее Торговище. Утром, с рассветом начнут прибывать первые клиенты, поэтому купцы спать ложились пораньше, чтобы быть свежими, отдохнувшими и готовыми к тяжелому трудовому дню, за который можно было продать столько, сколько в обычные дни в Мире наторговывали за полгода. Продавалось все привезенное, поэтому и ехали сюда на край Мира, невзирая на расстояния и опасности пути.

Зигурд, прибыв одним из первых, приготовил свои товары, затейливо разложив их по прилавку, оформил бумаги, что могли понадобиться, словом переделал уйму работы, которая впоследствии должна принести свои плоды. И сейчас готовился отдохнуть в уютном шатре, который его караванщики разбили рядом с павильоном. Подходя к шатру, он увидел неподалеку торговые ряды какого-то купца с запада, как поговаривали днем – из городишка Квартиты, небольшого, но богатого различными редкостями. Монастырь Пресвятого Прима находился там неподалеку, в нем досточтимые пастыри изготовляли всяческие предметы роскоши по заказу купеческой касты, за умеренную плату. Так вот, купчишка этот стащил идею оформления у него, Зигурда! Подсмотрел, гад такой, и свой товар также разложил, да еще и обрамил похожие товары теми самыми изделиями монахов, которые придали чужой витрине законченность и сдержанный шик. Говарди подошел поближе, чтобы удостовериться, что глаза не врут, что товар на самом деле лежит так же, как у него, и только дополнительное оформление может сбить с толку несведущих в раскладке. Да, да, да – все именно так и лежит: вон они, красные прогальские одеяла, вон там кафео, еще чуть дальше – различные сорта табака; вот же подлец, он даже не утрудился перетасовать табак как-то по-другому. В этот момент из-под прилавка вылез взлохмаченный купец:

– Что-то интересует, господин Говарди? Может поближе показать? – и гадливенько так улыбается, и глазом подмигивает.

Зигурд едва сдержался, знакомая багрово-черная пелена начала застилать глаза, но Торг вразумил и круто развернувшись, Говарди быстрым шагом удалился в свой шатер. Сдержался, но в душе гнев кипел и не находил выхода, и многократный пересчет пальцев на обеих руках не помогал. Насколько мог припомнить взбешенный Зигурд, звали этого купца то ли Рамон Элизонда, то ли Элизонда Рамон. Западных купцов в купеческой касте недолюбливали. Хотя вроде ничего они такого не сделали открыто, так только по мелочи пакостили – то идею стащат, то клиента уведут. По крупному-то мошенничать – кровь не позволит. А этот Элизонда, он еще и препротивнейший типус внешне – глазки малюсенькие, как изюминки, выглядывают из-под низко растущих кустистых бровей, большие уши несуразно к голове приделаны, из ушей пучки волос торчат, маленькая головенка покрыта светлыми кудерышками, которые уже покидают неразумную, открывая плешь, пальцы на руках искривленные – в общем, противен до боли. А еще вот это его подмигивание постоянное, оно же кого угодно может с ума свести. Неприличное какое-то. Зигурд не мог никак остановиться и успокоиться, схватил со стола бутыль с вином, и прямо так – из горла, выбулькал немало, пока дыхания хватило. Потом брякнул на стол, отвернулся, буркнул, что ужинать не будет, отдыхать пойдет, развернулся и прошел в свой угол, отгороженный от всех ширмой, богато украшенной вышивками, изображающими историю доблестного купечества. Там Зигурд приготовился ко сну и улегся на ложе, но сон не шел, от сдерживаемого бешенства тряслись руки, и пересыхало во рту. Перед глазами мелькали то картины путешествия, то ненавистный Элизонда, то его собственная, опозоренная повторением витрина и всё покрывала багрово-черная кисея, не отступающая, становящаяся все ощутимее и ощутимее. Зигурд почувствовал давящую, вязкую тишину вокруг себя. Попутчики его как-то притихли, не вели задушевных разговоров, даже маликовские ребята молчали. Не слышно было и звуков ужина, словно все куда-то исчезли. Зигурду стало тревожно, он встал и вышел из-за ширмы, чтобы удостовериться в том, что они на месте. Только шагнул за ширму, как провалился в багровую тьму, в центре которой невесомо плавал трон, похожий на трон Прима, только багровый и увенчан короной из уродливых рогов, и восседал там Хрон. Забавно, подумалось купцу – Хрон на троне. Властитель зла был еще страшнее, чем его изображали. Языки пламени, сжигающие и иссушающие мозг, вились над темными, всклокоченными волосами, навеки спаленными яростными светилами, изломанные в деланном изумлении брови, багрово-черные зрачки, не прикрытые кожей мышцы, подчеркивающие пугающую худобу, и усмешка, такая же, как у Элизонды. И глазом, глазом также подмигивает, подлец! У Зигурда от гнева снова начал мутится разум, в миг забылось, что он висит над пламенеющей бездной и кто перед ним сидит. Хрон с той же гадливой усмешкой разглядывал купца, моргнул, прикрыв огонь своих глаз. Говарди, никогда не отличавшийся терпением, не трусивший перед лицом опасности, и сейчас не оробел, вскинул взгляд: