Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 1."

– Баба, ну почему ты меня не разбудила, я хотела папу проводить!!! Бабаааа, ну что ты… – глаза Лорены подозрительно покраснели.

Ирания вздохнула:

– Лапушка, будила я тебя, да ведь ты спишь, хоть караул кричи, ты и носом не дернешь.

Лорена выскочила во дворик:

– Папка!

Джурий обернулся и увидел свою дочь – почти взрослую, стройную, с темными материными глазами, густой темной гривой волос, которая еще не была причесана и торчала в разные стороны. Лорена подбежала к нему, прижалась, спрятав лицо на груди:

– Папка, ну что же ты меня не разбудил! Так и ушел же, а я…

Тут долго сдерживаемые слезы прорвались и проложили дорожки по розовым девичьим щекам:

– Папка, ты быстрее возвращайся, я скучать буду! – сунула ему в руки какую-то вещицу и убежала, закрывая лицо руками.

Вещица оказалась оберегом от дорожных напастей, сплетенным неуклюже и, похоже, впервые. Но, сделанным со всей любовью, которую могла вложить от маленького своего сердечка девочка Лорена.

Джурий вышел за ворота, прикрыл рассохшуюся дверь и пошел по выложенному серым камнем проулку к городским воротам. Ворота уже начали открывать, противно поскрипывал несмазанный механизм, в полуотворенные створки просачивались людишки из предместий, какой-то рыцарь на вороном единороге, растолкав всех, промчался мимо. Пока только впускали, а выходить еще рано. Джурий присел неподалеку от ворот, закурил, сидел, покуривая и глазея по сторонам. Вдруг услышал откуда-то сверху:

– Эй, Джурка, ты что ль? – поднял глаза на городскую стену и увидал отцовского знакомца, – Поднимайся к нам, сюда.

Из-за зубцов сторожевой стены выглянуло еще несколько охранников, приветливо помахав. Джур выбросил дотлевший окурок и пошел к лестнице, ведущей на сторожевую башню. Башня та, конечно ж, в подметки не шла башням астрономов, но все-таки внушала уважение своей основательностью, замшелой древностью. Казалось, что еще Кам носил камни, чтобы сложить ее такую – широкую, приземистую и надежную. Шероховатые серые камни были притерты друг к другу так, что слились в единый массив, равномерно покрытый красновато-серым мхом. Поднявшись на самый верх, Джур попал прямо к застолью – тот самый отцовский знакомец праздновал день своего рождения и созывал всех, кого только мог увидеть с высоты башни. Праздник длился уже не первый день, но еды и пития хватало. Джур вспомнил, что звался этот охранник дядей Сергом, теперь, наверное, просто Сергом, к клану никакому не принадлежал, свободнокровый был.

– Привет, дядь Серг или теперь Серг? С днем рождения тебя! Многих солнц тебе здравствовать и многие луны увидать! Многих женок приветствовать и болезней миновать! – с такими словами уселся незадачливый путешественник за пиршественный стол, к слову сказать, на стол мало походивший. Питье в огромных бутылях, закуска в корзинках, окурки везде – все стояло прямо на каменном полу. Неподалеку спали в обнимку два упившихся охранника, которые не выдержали прелестей долгосрочного праздника. Осоловевшие взгляды еще бодрствующих сотрапезников, полулежавших рядом с корзинами и бутылями – чувствовалось, что праздник удался и не хватает еще только кого-нибудь пока трезвого, чтобы расшевелить народ для продолжения или отправить по домам. Сами-то решиться на что-то – уже не могли, силенок не хватало.

Джурий посмотрел в кубок, увидел, что там плавают дохлые мошки, прилетевшие на запах, да и затонувшие, захлебнувшись. Золотистое вино тянуло к себе, пахло так божественно, никакой мусор не мог испортить цвета и несказанного вкуса напитка. Взгляд радовался, обоняние, почувствовав запах прекрасного вина, праздновало самый великий праздник, во рту прибавилось слюны, которую Джур нервно сглотнул, протянув кубок для традиционной здравицы. Со всех сторон раздались глухие постукивания кубков о камни, нетрезвые сотрапезники махали не в такт и проливали питье на мгновенно впитывающие плиты, требуя тоста. В памяти Джура пронеслось лицо отца, подбрасывающего его к потолку, руки матери, нежно будящей поутру, сестра, которая еще маленькая и просит рассказать страшное что-нибудь, лица брошенных жен, лицо Лоренки и, уже начавшее стираться из памяти, лицо сынишки. Пронеслись и пропали, исчезли, будто их и не было вовсе. Осталось только вот это: ощущение прохладного металла кубка в руках, вид желанной жидкости, сладковато-терпкий запах, от жажды обладания которым просто сводит скулы. А потом начало приходить ощущение потери и, странное дело, покоя. Абсолютного покоя. Необратимость не пугала. Время стало тягучим, позволив увидеть и услышать, как рушится невидимый хрустальный замок, в котором жили надежды и мечты всего семейства Периханов. Джурий поднял кубок и медленно, прочувствовав каждый глоточек, каждую капельку, выпил. Вино сразу попало в мозг, а потом уже мягко обволокло желудок. Забылись обещания о последнем стакане, забылось все, что хотел сделать. Движения стали развязно-замедленными, ноги и руки перестали быть послушными, язык начал нести всякий вздор, смешной для окружающих. Те из собутыльников, кто еще хоть как-то соображал, теперь всхлипывал от смеха, сотрясаясь от каждой фразы. Один кубок подействовал так убийственно, как раньше подкашивала целая бутыль:

– Эй, Серг, где ты взял это пойло? Ик… Оно у тебя с чем-то намешано, да? Ик… Я вот слышал, что повитухи что-то такое убойное в зелье добавляют, что роженицы не очень мучались, а вот я же сейчас не рожаю! Нее, ты меня, наверное, с кем-то попутал…

Спьяну Джурий стал подозрительным, начал присматриваться к каждому, кто был еще в его поле зрения. Все собутыльники странным образом то пропадали, то снова появлялись. Вот Серг появился, притворяется гад, сочувственно щурит глаза, а в глазах-то лед:

– Эк тебя, развезло-то! Не умеет нынешняя молодежь пить! Какого-то, говорит мы, говорит, зелья ему подмешали! Вот убогонький-то! Мы бы зелье лучше на себя истратили, бестолочь, ты Джурка, – погладил Джурия по лысеющей голове, – Сиди уж тут, очухивайся. Пойдем-ка, братцы, там нас тиманти заждались.

Братцы промычали что-то нестройно, часть из них давно дремала на солнцепеке, а другая часть, собравшись все-таки с силами, вышла под палящие лучи солнц и поплелась за Сергом, который уверенно шел впереди, равновесие удерживая тем, что очень вовремя переставлял ноги.

А Джурий, после слов, сказанных ему Сергом, прочувствованно расслабился, пустил слезу: «Вот ведь, бывают люди же, а! Человечище! Настоящий мужик!». Потом, добравшись до небольшого островка тени, сник, улегшись на спину, достал папироску и блаженно задымил, глядя в безоблачное небо: «Вот это жизнь! А то – ноют и ноют – работай им и работай, выдумали! Даже отдохнуть не дают! Привязались, а я вот не пойду никуда, буду себе тут лежать, и ничего они со мной не сделают, не найдут…». Джур попытался хитро прищуриться, и погрозить незримым собеседникам пальцем, да так и уплыл в сон, обессилено выронив на прогретый башенный камень едва тлеющий окурок…

Проснулся, когда уже начало темнеть, день, очевидно, был сегодня обычный – не тянулся. Солнца садились, медленно скрываясь за горизонт. В темнеющем небе, на смену уходящей сияющей семерке дневных светил, стали появляться семь призрачно-блеклых, в пугающих алых ореолах, лун. Башня, днем казавшаяся серо-белой под раскаленными лучами, теперь приобрела алый оттенок и пугала своей похожестью с огромной, застывшей каплей крови. Компания, к которой присоединился в предвкушении праздника поутру, к ночи куда-то разбрелась. Джур уселся, потирая спину и щеку, которые от непосредственной близости жесткой подушки, выложенной шершавым камнем, теперь стали такими же шершавыми и жутко ныли от этого долговременного соседства. Потянулся, с хрустом распрямляя кости. Жутко хотелось помочиться. Закурил и пошел искать спуск, придумывая оправдания, чтобы вернуться домой, переночевать в теплой и мягкой кровати. А может быть и оправдываться не придется, на улицах в это время много бабенок одиноких шастает, которые к весовщикам не ходки, а мужика хочется. Вот наряжаются и идут гулять в этот сумрачный час. Может быть какую-никакую и встретит, которая накормит, приласкает, да и домой не отправит тащиться. Совершенно не хочется выслушивать причитания матери, смотреть на погрустневшее дочерино личико. А ночью слышать скрип кровати в сестриной комнате. При долгом воздержании, да еще с похмелья, когда организм мучительно борется за выживание и готов накинуться на любую особу женского пола, страшную, старую, больную – любую, лишь бы был шанс продолжить род, а то вдруг что-нибудь откажет и похмельный индивидуум помрет – этот скрип действовал на нервы. Становилось мучительно больно и хотелось завыть, или встать и разнести весь заснувший дом вдребезги. Или убежать куда…

Джур нашел в углу башенной площадки узкую винтовую лестницу – совсем не ту, по которой поднимался, ну, да и ладно, чем богаты, тем и рады. Примостился, спустил штаны и аж застонал от облегчения – пока спал, накопилось столько жидкости, что почки ныли. Осторожно спустился, покачиваясь, временами задевая за шершавые стены то спиной, то головой. Шипел от боли и старался дальше спускаться ровнее. Начала подкатывать жуткая головная боль, затряслись руки, после выкуренной папироски во рту появилось стойкое ощущение, что там кто-то заночевал, нашел нужник, да там и умер, после справленной неспешно большой нужды. Под конец лестницы дыхание начало вырываться с какими-то хрипами и всхлипами, как после долгой пробежки. Противный, липкий и холодный пот, от которого при ночной прохладе стала бить крупная дрожь, выступил на всем теле. Настроеньице, и так паршивенькое, стало еще более ухудшаться. Думалось: «Вот друзья, так друзья, уснул, а они куда-то сбежали. А я-то им всю душу, можно сказать, открыл… Меня спящего бросили, а сами где-нибудь теперь посиживают у огонька, да похмеляются». К матери идти расхотелось. Отойдя от сторожевой башни, свернул в какой-то первый попавшийся проулок и побрел.

Дневной город затихал, готовясь к ночному отдыху. На смену ему открывал свои бельмастые глаза город ночной, готовясь убивать, пить, воровать, развратничать и сеять раздор среди тех, кому не спится в эти темные часы, время, навсегда отданное темнобородому. Алчущие до ласк любительницы уже разошлись по домам. Им на смену вышли профессионалки. Размалевавшись яркими светящимися красками, незаконные дамы, которые называли себя жрицами Таймант – любимой, если темнобородый может любить, и единственной дочери Хрона, а народ переделал их в тимантей. Стены домов пестрили, подсвеченные прислонившимися к ним тимантями, которые вышли на работу. В проулках, скрываясь, прошмыгивали другие темные личности. Сам промысел, да и существование их не требовало броской внешности, им совсем не хотелось привлекать внимание, поэтому быстренько передвигались темные личности по улочкам, скрываясь в тени. Семь лун уже ярко освещали каждую улочку, каждая былинка в ночном свете становилась словно отлитой из красноватого металла. Багрово-черные тени от каждого, появляющегося на ночных улицах, ложились веером вокруг ног, превращая идущего в диковинного паука, вроде тех, которые водятся в Диких мирах. На ярмарочные дни, особенно в Торговище, съезжалось множество цирков со всей Зории. Только цирки диких были для мирян интереснее – незнакомые твари, дрессированные дикими племенами, которых и самих не мешало бы приобщить к культуре. Страшновато смотреть на артистов было, но на диковины валил народ, восхищались – в толпе ротозеев прижимали, так, что ребра трещали. Были случаи, что и рожали тут же в толпе, зазевавшись.

Паукообразная тень преследовала каждого, кто появлялся после заката. Только ночные жители, привыкнув, не обращали на своего безмолвного преследователя никакого внимания. Джур же, хотя и бывало, приходилось по ночам ходить по кабакам, да бабенок цеплять, но бывало-то все это в компашках тесных, хоть и смелых одной на всех пьяной храбростью, никак не мог привыкнуть к тени, таскающейся за ногами. Тогда он был не один, и то было страшновато. Сейчас же багрово-черный город, живущий непонятной жизнью, с криками, обрывающимися протяжным стоном – убивали частенько, или со сладострастными всхлипываниями, несущимися из темных углов – работали жрицы Тайаманты, и вовсе стал чужим. Дневной город, закрывая солнечные глаза, надевал пугающую маску – сам Хрон со своими подручными выходил на улицы обделывать свои темные делишки.

Джур брел мимо работающих тимантей, мимо жертв и убийц, мимо воров и обчищенных ими, мимо каких-то непонятных личностей, закинувших головы и высасывающих досуха бутыли с пойлом, мимо толп, курящих дурные цветы, стоя прямо на улицах, мимо детей, с порочными чумазыми личиками, продающих своих младших братьев и сестер, мимо матерей, родивших своих младенцев непонятно от кого и теперь торгующих своим молоком, которое, надо сказать, стоило дороже, чем кафэо. Ходило поверье, что молоко матерей возвращает мужскую силу, и многие из сладострастных старичков хотели бы им воспользоваться. Мелькнуло вроде как лицо тиманти, очень похожее на Малинку. Мелькнуло и пропало. Возле высохшего фонтана сидел пьяный клоун, которого при свете дня всегда приглашали на детские праздники все мало-мальски состоятельные горожане. Клоуну было плохо, он был одинок и от своего ночного одиночества почти сошел с ума, хотя, под клоунской маской это было совсем не заметно. И совершенно не мешало развлекать детвору. Лишь в ясные лунные ночи, пылающие багрово-черным светом, его пугало собственное безумие. Он садился, где приходилось, и вел длинные беседы с самим собой, вопрошая себя и забывая вопросы до того, как сам же их и произнесет. Джур подсел рядом – хоть кто-то рядом. Оглянулся и увидел, что в фонтане, в полувысохшей лужице мрачно-багровой жидкости на дне, что-то или кто-то копошится, а клоун повернулся к нему и бормочет под нос какую-то несуразицу, вскочил и пошел быстрым шагом. Сворачивая в следующий проулок, оглянулся и увидел, что из фонтана выползает нечто. Тень у фонтана была, и фонтан был, а клоун тени не отбрасывал. Джур приостановился, вглядываясь, и подумывая, какую скверную шутку играет с ним выпитое днем крепкое пойло. Но сознание с кристальной ясностью и удивительной сообразительностью быстренько опровергло такую спасительную догадку. Из фонтана выбрались ноги – суставчатые, черные и страшные, выползли и отправились за ним, остатки волос встали редкими сорняками на голой клумбе буйной головушки, очки запотели – ядовито-едкий, вонючий пот выступил из каждой поры, сердце билось где-то возле горла, стремясь навсегда покинуть свое привычное место обитания. Вот и настал самый страшный миг: тень от ползущих с тихим шуршанием ног уже в трех шагах, в двух, вот уже совсем рядом. Ноги его налились леденящей неподъемной тяжестью, ни сдвинуться, ни убежать, даже упасть и отползти – не получится, нет сил… Джур замер – ноги прошелестели мимо, за ними тянулся маслянистый след. Не думая о последствиях, Джур наклонился и зачем-то провел трясущейся пятерней по медленно высыхающему следу. Поднес руку к лицу – багрово-темная слизь окутывала каждый кусочек кожи, а потом как-то странно исчезала, словно впитывалась – бесследно и, судя по всему, безвредно. «Фуууух», – выдохнул он, – «Вот мерзость-то по улицам шляется».

Ночь казалась бесконечной. Везде что-то шептало, шипело, шелестело, вскрикивало, испускало последний вопль, хлюпало, звенело и падало. Капала вода, капала кровь, медленно сочилось время, отмеряя темноту. Темнота забралась в души всех, кто очутился на улицах, кто оказался во власти Хрона и его детищ. Улицы, площади и переулки, улочки – кривые и не очень, арыки, наполненные багрово-черной маслянистой влагой. Влага, которая при свете дня обращалась безобидной, пусть и не очень чистой, водой. Каждый листик на деревьях и кустах шипел вслед проходящим мимо что-то, очень похожее на слова проклятий. «Страшшшшшно, страшшшшись, путниккккккккккххх, упадешшшшь и не встанешшшь». Джур, озираясь, брел все дальше и дальше, дневная обреченность и тоска вернулись, а потом к ним присоединились уныние и лень. Выбрался к рассохшейся деревянной лавке и присел. Идти куда-то и еще при этом что-то делать не хотелось. В голове закопошились мысли, одна из них потихоньку становилась самой громкой и постепенно заглушала все остальные. Хотелось сидеть тут веки вечные, уставшие ноги шептали то же самое, спекшийся от похмельной жажды рот вроде бы хотел пить, но его никто и не спрашивал. В организме что-то екало, укладывалось, жадно вдыхало и выдыхало. А глаза пытались закрыться, отдав при этом команду всему остальному телу: «Отбой!» Уселся поудобнее, поморгал, достал из кармана тряпицу не первой свежести, снял очки, протер, снова водрузил их на нос. Поморгал снова – о, теперь лучше, достал папироску – в кармане оказалась последняя, зараза, остальные раскрошились, пока спал на каменном полу сторожевой башни. Закурил, с наслаждением выпустив струю дыма в ночной воздух. Так и сидел в оцепенении, покуривал. Мысли медленно текли в привычном направлении: вот бы так сидеть и чтобы делать ничего не нужно. Хотелось, чтобы рассвет никогда не наступал, потому что с наступлением нового дня снова нужно было что-то решать, куда-то идти, делать что-то. Вспомнилось, как мать отправляла в эту деревеньку, к дракону на рога куда-то, а там опять придется кому-то строить. Вот ведь навязались на его головушку. Всем чего-то надо, всем чего-то должен… Не хотелось ничего ни для кого делать, хотелось просто быть и только для себя любимого. Поневоле позавидовал сиротам. Одному, конечно, трудно, да и впроголодь, бывает, живут. Зато никто не достает, не воспитывает и не напоминает, что-де «…ночей не спали, куска не доедали, все для тебя отдавали». Ну не отдавали бы, не просил же. Вот сейчас никто не тревожит, и сидеть бы так… Да вот только организм, зараза, он – штука такая, противная, он то одно захочет, то другого. Сейчас, например, охота было отлить, а потом бы хорошую кружку ледяного пивка, даже и компашку не надо было, так втроем, кружка, он и папироска. Смаковааал бы… Так явственно представил, что во рту даже привкус пива почувствовал. Тьфу, сплюнул тягуче, слюна даже повисла, пришлось пальцем сковырнуть, бросил дотлевшую почти до пальцев папиросу, да и прилег тут же – скамеечка оказалась на диво широка, и пустынно здесь, никого нет, кто во тьме бродит, промышляет. Сюда никто не заходил, хотя недалеко от большой площади вроде. Поерзал, потом вспомнил о неотложном деле – встал, отошел чуток от лавки, помочился, вздохнул облегченно, вернулся на полюбившееся место и улегся снова, подложив руки под голову. Лежал на спине и пытался размышлять, как бы от всего отделаться, чтобы никто и никогда… С этой мыслью и уснул.

Проснулся, как будто очнулся от обморока, словно толкнул кто. Вокруг – багровая тьма стала еще гуще, и клубящийся туман окутал все вокруг. Стало так тихо, что слышно было, как в ушах кровь шумит. И вдруг рядом шшшшух, а потом клац-клац-клац – кто-то металлическим чем-то по камням проулочным сначала быстро провел, а потом меедленно так, начал постукивать. Вроде и негромко, а противно как-то, и страшно. В тишине, одиночестве, спросонья и с похмелья такое услышать – врагу не пожелаешь – сердце зашлось аж, стучит часто-часто. Джур сначала напрягся, но не шевелился, в надежде, что стихнет все и можно снова спокойно уснуть. Но нет, металлические звуки то приближались, то отдалялись, пугая и напрягая до трясучей дрожи и опять заставляя потеть. Джур сел, вдавив ладони в уши, пытаясь заглушить это противное клацанье, но оно пробивалось и сквозь руки, просачивалось – и заставило-таки вскочить и бежать-бежать-бежать, сломя голову. Он несся из последних сил, чувствуя, как начинают огнем гореть легкие, за столько лет сожженные никотином и заполненные строительной пылью, как уже кружится голова, от изнеможения трясутся ноги, правую судорогой начинает сводить:

– АААААААААААААААААААААААА, – вот сейчас рухнет прямо здесь на камни, и будет только кричать. Задыхаясь, влетел он на чей-то двор, со страшным скрипом открыв калитку. Закрыл ее, навалился всем содрогающимся телом, пытаясь унять вырывающееся из-под ребер сердце и сдержать клокочущее дыхание. Затаиться, спрятаться, чтобы никто не услышал, не увидел, не учуял – чтобы никто не нашел. Отдышался, перестала кружиться голова и вернулась способность видеть и соображать. Огляделся по сторонам – тююю – это ж двор родной, когда бежал, даже и не заметил, как сюда попал, ноги сами привели. Все страхи ночные вмиг улетучились, потеряв силу рядом с родительским домом. Уселся на прохладные камни, трясущимися руками достал рассыпавшийся по карману табак и бумажку от папиросы – скрутил самокрутку и с наслаждением помилованного задымил…

Наутро бабка Ирания пошла на двор и опешила, увидев сына, который уже давно должен был быть в далеких Буровниках. А он вот он лежит, скорчившись на продавленном диванчике возле сарая, и похрапывает мирно. Грязный, с пустыми руками, перегаром разит, что даже мухи не садятся. Подошла к непутевому отпрыску, толкнула его в бок легонько:

– Вставай, соня! Что это ты тут улегся? Иль случилось чего? Обокрали? Избили?

Джур открыл глаза, увидел одутловатое встревоженное лицо матери, заулыбался спросонья, казалось, что все случившееся прошлой ночью – лишь страшный сон. Сел, протирая глаза, надел очки, зевнул:

– Мать, папироску бы. Спроси у аньянкиного-то, а? Да не случилось ничего, закрыты ворота были, я покантовался было рядом с ними, да не открывали, и стражников знакомых никого не увидел. Вот и вернулся, надо выждать случая подходящего.

С этими словами, встал, потянулся, побрел в дом:

– Мать, голодный я, да и помыться бы – пока возле ворот бродил – всю одежонку угробил.

Вышел, почесывая волосатую грудь, аньянин благоверный, буркнул под нос «удродобр», на просьбу о папироске, молча вынул из кармана требуемое и пошел во двор. После завтрака и баньки, спешно затопленной бабкой Иранией, сытый и довольный Джур растянулся на своей кровати, захрапел, воздавая должное подушке и мягкому матрасу. Подробностей никаких о своих ночных странствиях он рассказывать не стал, посчитав, что утреннего оправдания, которое он преподнес матери, более чем достаточно. Так и потянулись снова дни, одинаковые в своей неизменности. Днем Джур валялся дома, вечером шел к дружкам, иногда ходил к башенным воротам, возвращаясь, рассказывал матери очередную байку о том, что выйти в сторону Буровников невозможно – патрули-де не пускают. Лорена, оживившаяся с отцовским возвращением, глядя на него, сникла, поскучнела, а потом стала где-то пропадать целыми днями, отговариваясь, что у подружек была. Бабка Ирания, глядя на сына, так впустую растрачивающего отпущенные ему дни, загрустила, но ни о чем не спрашивала и более никаких попыток хоть как-то устроить его жизнь, не предпринимала. Вставала по утрам, по привычке готовила, убирала, стирала. Старческие хворобы разные навязались, все чаще и чаще молила она Великую Семерку, чтобы позволили уйти, соединиться с мужем и слушать шепот их на звездных полянах.

Джур, довольный такой жизнью, совсем обленился: не занимался ни дочерью, ни домом. Начал пить так, что его прежние загулы казались детскими шалостями. Тащил на пропой все, что было мало-мальски ценного в глазах ростовщиков, все, что можно было обменять на бутыль – другой. Утром, благоухая перегаром, вещал матери очередной план, как он попытается сегодня устроиться куда-нибудь и уж постарается для семьи. Какой он хороший, просто никто его не понимает, что в жизни ему не везет, что все против него, что он талант, а все ему просто завидуют. На эту тему он мог разглагольствовать часами, временами лишь замолкая, чтобы закурить очередную папиросу. Мать слушала его, тихо звеня спицами – покуда глаза видели, она вязала и вышивала заказчицам, которых присылали сердобольные соседки, иногда письма писала для тех, кто грамоте обучен не был. Аньяна с мужем утром вставали поздно, завтракали – столоваться они стали с возвращением Джура отдельно, в своей комнате, там у них и погребок был, где они свои припасы хранили, а потом собирались и уходили куда-то по своим делам. Прошло полгода, бабка Ирания, верившая, что вот-вот все образуется само-собой, с неотвратимой ясностью поняла, что ничего не образуется, что все вот так и будет. Всегда. Что сын никогда не станет добытчиком и помощником, что дочь так и будет чураться ее, шляясь днями, а иногда и ночами вместе со своим мужем. Что внучка где-то пропадает постоянно после неожиданного отцова возращения, того и гляди постучат весовщики, и обвинят ее в чем-нибудь или, что еще хуже, она сама не вернется однажды. Так, с каждым днем россказни Джурия про новую светлую жизнь теряли свою силу, и не верила бабка уже ни единому его слову, делая лишь вид, что слушает его, а по вечерам – что верит отговоркам о поисках работы и о том, что очередная пропавшая вещица просто завалилась куда-то. Дни шли за днями, неотличимые друг от друга.

Этот день тоже не отличался ничем от других. Утро было обычным, днем Джур лег вздремнуть. Проснулся от визгливого голоса соседки – он их обычно не запоминал, но вот эта была особенной. Это она пыталась отправить его из города в Буровники, якобы на подработку, а сама-то явно завидует матери, у самой детей нет, и не было, замуж ее никто не взял – хоть с регистрацией, хоть без, и по молодости, видать, не красавица была, а уж постарев, и вовсе страшилище стала. Но голос у нее – это отдельная песня, противный, всверливающийся в уши, как жук-точильщик, как скрип сухих веток друг о друга в сезон ветров. Сначала Джур перевернулся на другой бок, накрыв голову подушкой в тщетной надежде, что бабки насплетничаются, да и разойдутся. Да не тут-то было, в их беседу изредка вклинивался третий голос – незнакомый, низковатый и такой, основательный. По другому-то и назвать не назовешь. Поняв, что бабки собрались надолго и всерьез пообщаться, убрал подушку, начал прислушиваться. И буквально через несколько минут понял, что это и есть та самая тетка, к которой он должен был в Буровниках пожаловать на заработки. Вот попал, так попал, если она сюда добралась, то уж точно его вломит, что никаких патрулей за стеной нет, и что выезжать и выходить за ворота можно. Лежал, притворившись спящим. Но весь день-то не пролежишь, уже и живот урчать начинает, и помочиться бы не помешало. Заворочался, а мать тут как тут – вот же слух у старой, а иногда не доорешься, глухой прикидывается:

– Проснулся? Пойдем, я тебя с теткой Глафирой познакомлю, она нам родня оказывается.

С этими словами она вытащила Джура в кухню. Там за накрытым столом восседала соседка – дородная бабка Малаха – та самая, что страшнее дракона, и рядом сидела незнакомая женщина. Которая и была тетка Глафира.

– О! Пробудился, касатик, давай, давай собирайся, в путь-дорожку дальнюю. Давно я тебя поджидала-ждала. Все порушилось у нас, ждем тебя не дождемся, вся деревушка наша ждет, работы много, почитай в каждом дворе, каменщики наши куда-то поразъехались и некому строения возводить, – забасила тетка Глафира. – Мы там тебе уже и жилье приготовили, а ты все не идешь, и не идешь, – журчала она и не давала вставить даже словечка.

Тетки вытащили Джура на середину кухни, оглядели, потом отправили умываться.

Мать в след крикнула:

– Да не травись табачищем своим, поешь сначала.

Умытого и озадаченного Джура начали кормить, подкладывая наперебой в тарелку всяких кушаний, приговаривая. Бабка Малаха потянулась было за мутноватым бутылем, к которому они уже явно приложились. Мать, увидев бабкин жест, нахмурилась, отрицательно покачав головой. Малаха, округлив рот, вздумала было что-то сказать, но передумала, поняв, видать. Потом бабки болтали, перебивая друг друга, пытались запеть, перебивая друг друга. Джурий медленно ел, глядя на бабок-теток. Насытившись, собрался уже вставать и уходить, невмоготу стало быть здесь – в тесной кухоньке, пропахшей застарелым запахом прогорклого масла с этими тетками. Но не тут-то было – мать вцепилась в руку:

– Ты куда собрался?

– Курить пойду – сердито буркнул Джур.

Мать махнула рукой и погрозила пальцем:

– Смотри у меня, сейчас со двора никуда не уходи. Собираться надо.

Джур вышел в дворик, залитый яркими лучами солнц. Сел на выбеленную многими годами непогоды лавочку, достал папиросу, закурил. Блаженно выпустил струю дыма в воздух, благоухающий ароматом яблони, цветущей неподалеку в садике. Мда, вот задачка-то. Не сидится же этим теткам – одной в своей хибарке, другой в своей деревне. Приперлась, рушится у них там все, а он-то что может сделать. Вот привязались. Только все налаживаться начало – мать не доставала, сестра с мужем и сами не работают, и его не трогают. Дочка вот, да и дочка к матери пока пожить выпросилась. А тут на тебе – ехать в эти их Буровники.… И ведь отказаться не получится – без него уже все решили. Мать вышла в дворик:

– Джур, где ты тут? Собираться пора. Пойдем, сынок, обещали же тетке Глафире и давно обещали. Она сейчас по своим делам сходит, а к вечеру выдвигаться надо будет, чтобы по самой жаре не ехать.

Спала жара после обеда и сборы были недолгими. Немного провизии, одежда, того – сего помаленьку – вот сума и наполнилась. Вскоре вернулась тетка Глафира, вся потная, мокрая, лицо красное в мелких бисеринках пота. Зашла в кухню и заполнила собой все кухонное пространство, громогласно вещая обо всем виденном за день. Потом всполошилась, что работника ее не собрали еще, громогласно пожелала, что неплохо бы чайку на дорожку испить. Мышкой сновала по маленькой кухоньке бабка Ирания, едва сдерживая слезы. Вроде бы уже и перегорело все, и сына уже собрала в дорогу, и налаживаться вроде жизнь начинает. Ан нет, опять ноет материнское сердечко. Ноет и ноет треклятое, как собака, бывало, возле мертвяков подвывает, так и оно – нудно и надсадно… Но вот уже и закончено – испит чай, присели на дорожку, все сказано, всем гостинцы собраны и упакованы, приветы переданы. Первой встала тетка Глафира:

– Пора уж, сиди – не сиди, никто, Джурка, за нас с тобой не уедет. Пойдем потихоньку. Там возле Башенных ворот телега ждет. Односельчанина встретила. А сейчас берем с тобой по сумочке и побрели потихоньку.

Джур послушно сгреб свою долю ноши и потащился следом, не оглянувшись на остающихся домочадцев. Тетка взяла и себе ношу немалую, но силищи у нее не менее чем у дюжего мужика. Перла, как телега груженая, обернулась к провожающим: