Текст книги "Мир меняющие. Книга 1. Том 1."

– Явился, так не молчи, не томи, зачем пришел?

Хрон хохотнул, как рыкнул, хриплым коротким смешком, вытянул худощавые ноги, густо поросшие темными волосами, долго и внимательно разглядывал пальцы с длинными кривыми желтоватыми ногтями, потом только ответил:

– Полюбоваться на тебя пришел, посмотреть, что честные купцы в бешенстве с людьми обычно творят. Ты-то обсчитываешь, да обвешиваешь, наверное, с твоим-то отношением к Кодексу. А уж лежалый товар подсунуть, за счастье вовсе? – и подмигнул снова, как Элизонда.

Зигурда затрясло от праведного гнева, где ж это видано! Его, купца по рождению и по крови смеет обвинять во лжи, повелитель лжи. Если сон это, проснуться бы. Винища вон сколько хватанул, когда взбешенный зашел в шатер, вот оно с голодухи теперь такие страсти и творит с разумом. Никто и никогда не может обвинять купца в отступлении от Кодекса Торга, который краток и гласит: не обсчитай, не обвесь, не укради, не отрави, не солги, не завидуй, не откажи в кредите. Не было еще в истории Мира купцов, нарушивших эти семь заповедей. Хрон откровенно издевался, скаля острые треугольные белоснежные зубы, покусывая губы, все в мелких шрамах от этих укусов. Из прокушенных ранок на подбородок начала медленно стекать черная дымящаяся жидкость. Зигурд вздрогнул от увиденного, не настолько богата его фантазия, чтобы во сне показать то, что он не мог себе даже представить – эти белоснежные треугольные зубы тому доказательством. Хрон протянув руку, указал на показавшийся призрак Торга, переминающийся с ноги на ногу, как малое дитя, желающее справить нужду. Торг был бледен и грустен. Безмолвен и лишь укоризненно смотрел на своего кровника. Зигурда передернуло от этого зрелища, и он возразил, что никогда Кодекса не нарушал, поэтому, какие могут быть претензии у небесных отцов к нему, скромному жителю Мира, не понимает.

Хрон снова расхохотался:

– Зигурд, да ты просто душка! Ты знаешь, кроме Кооодекса вашего дурацкого, есть еще и такие поступки, которые совершать вам никогда нельзя? Ты разве не знал, что убивать грешно? А убивать так, как ты разделывался со своими жертвами – так вообще верх изощренности! Мои палачи – дети по сравнению с тобой. Уж я это на правах знатока тебе говорю. Человека забить босыми ногами и сплющить в мясной лист – талант, талант, – Хрон сложил ладони шалашиком и изобразил бурные аплодисменты, – а еще ты разве не знаешь, что Прим ваш, отец небесный который, гневаться запрещает? И что твое количество попыток осерчать уже почти подошло к концу? Тебя же твой предок предупреждал? Что, скажешь, не предупреждал он тебя, поосторожнее быть, а? «Заклинаю тебя твоими же ушами, жизнью твоей и бессмертием, смири гордыню, не гневайся», – ничего не напоминает, а? Вот вы, как дети малые, думаете за спиной Хрона и Прима поиграть в предупреждения, и я не замечу? Торг, ну ты-то ведь все-таки теперь божество… Господа, я последний раз вас обоих предупреждаю…

И тут все исчезло, Зигурд увидел, что сидит на своем ложе, которое еще не смято – не ложился, значит. И за ширмой слышно, как постукивают столовые приборы и негромко беседуют соседи. И лошадей слышно, и ветер потихоньку дует. В общем, жизнь вокруг течет своим чередом. Привиделось, подумал купец, но сам себя прервал, вспомнив, как текла черная, дымящаяся кровь из маленьких ранок на губах Хрона, опустил глаза и увидел капли этой крови, испаряющиеся с дорожного ковра. Вздрогнул, но выйти не решился. Подождал, пока звуки ужинающих утихли, и народ разбрелся кто куда. Потом-таки прошел в общее помещение, сел за стол и перекусил тем, что оставалось. Насытившись и немного успокоившись, посидел, понурившись – в шатре остались только спящие, остальные ушли по своим делам, поговорить было не с кем. Поэтому снова отправился на боковую. В этот раз видений никаких не было, да и уснул сразу, не ворочаясь. Сны наутро вспомнить не мог, осталось только щемящее чувство тоски, возбуждение предыдущего дня уступило место унылому ощущению предопределенности, от которой никуда не уйти.

Утро открытия всемирной Ярмарки было поистине праздничным. Солнца, неторопливо взошедшие на небосклон, лили ласковый теплый свет на окрестности, подчеркивая пышное убранство Торговища. Купцы, принарядившиеся для такого случая, уже томились в ожидании первых покупателей. О том, что клиентура не замедлит появиться, свидетельствовали пыльные облака, приближавшиеся по всем дорогам. Вскоре за пылью стали видны и виновники маленьких пыльных бурь – со всех сторон появлялись охочие до покупок люди. Первый покупатель имел право на выбор любого подарка от любого купца, поэтому перед прибытием к Торговищу устраивались безудержные скачки за приз первому клиенту. А устраивались они так: съезжавшиеся со всех сторон Зории покупатели останавливались у городской черты – там, где собственно и начиналось Торговище. Знак об этом стоял на всех дорогах примерно на одинаковом расстоянии со всех сторон. С рассветом первого дня начала ярмарки все желающие участвовать в гонке наперегонки отправлялись к торговым рядам. Контроль над проведением гонок осуществляли устроители ярмарки. Для купца, чей товар выбран в подарок – это была наивысшая честь, безусловное предпочтение перед другими. В этом году первым прибыл обоз с дикарями, которые, впрочем, были достаточно цивилизованы и воспитаны, и мирской язык знали неплохо, получше многих местных. Жили не в Мире, поэтому и дикие – как их еще назвать. Владелец прибывшего каравана, одетый в одеяние из хорошо выделанных шкур, на бешеной скорости подлетев к воротам, резко притормозил, остановился и спешился, выкрикнув свое имя, которое устроителям нужно упомянуть будет в летописи очередной ярмарки. Звали его Бардем Кум. Потом с достоинством, неспешно, словно и не было этой дикой гонки, пошел по рядам, выбирая приглянувшийся товар. Заглянул и к Зигурду, скупив немало всего. Но, подойдя к Элизонде, который мыкался за прилавком, Бардем ахнул и набрал еще большую кучу. Потом, порыскав своими узко-разрезанными глазами по витрине, с восхищенным криком выхватил кубок. Кубок тот был выточен скромными монахами Пресвятого Прима из сапфиров, и так искусно сработан, словно из цельного камня, что ни единого шва, ни следов склейки не заметит и самое придирчивое око. Кум поднял руку с выбранным призом к небу и заорал: «Дар!». Элизонда бережно взял подарок, осторожно упаковал в ларец, и дрожащими руками, продолжая подмигивать, передал выбранное. Всё. Ярмарка началась, дар был выбран и принят. Тотчас по рядам заспешили деловитые матроны со своими выводками, со всех сторон послышалось «мааам, ну купиии», строгие отцы семейств отрешенно бродили рядом, оживляясь при виде оружия, табака и других мужских радостей. То там, то сям слышался звон монет, шуршание укладываемого товара, радостный говор довольных приобретениями клиентов. Везде были улыбающиеся лица.

Зигурд улыбался тоже, улыбался так, что ему казалось – еще немного, и голова треснет по линии улыбки. Ярмарка стала ему не в радость, он так мечтал, что приз будет выбран из его товара, что именно его имя занесут в летопись, что он будет признан лучшим. Клокочущая ярость, не сравнимая ни с чем, что он чувствовал ранее, заливала разум. Поднимая колышущуюся багровую завесу перед глазами, отнимая рассудок. Зигурд шепнул помощнику, что плохо ему и ушел от греха подальше в шатер. Там попытался взять себя в руки, выпив воды, потом вина, потом быстро походив вокруг стола. Ничего не помогало, гнев не утихал, а напротив, разгорался еще более. Перед глазами стоял момент, когда дикарь кричит «Дар!», размахивая элизондовым синим кубком. В беготне и попытке успокоиться утекли дневные часы, его люди начали собираться, подсчитывая заработанное за день, вписывая в книги. Уставшие продавцы, устроившись после тяжкого трудового дня на ужин с хорошим бокалом вина, поздравляли друг друга с удачей и желали торговли до последней нитки. Зигурд натянуто улыбнулся входящим, собрал дневную выручку, сложив ее в окованный металлом сундук, проверил записи, выслушал новости и, молча отужинав, ушел к себе. Его собеседники, переглянувшись, непонимающе пожали плечами. Как можно быть в плохом настроении в такой прекрасный день. Пометавшись по своей походной спальне, Говарди понял, что уснуть ему сегодня не удастся, и решил выйти прогуляться. Вышел из шатра и тут же нос к носу столкнулся с подвыпившим Рамоном Элизондой. Остановились друг напротив друга – высокий, статный Зигурд – красивый, с буйными кудрями и плюгавый, низенький Рамон. Рамон, выпив на радостях – его имя будет в веках прославлено, как удачливого купца, вручившего дар, был блаженно весел. Он пришел, по-соседски посидеть с кровником, и отпраздновать такое значительное событие в жизни каждого из торгового люда. Выпив со своими, стал слюняв и сентиментален, лез ко всем с нежностями. Пришло в его нетрезвую головушку, что надо пойти и помириться с соседом.

Зигурд нервно дернул плечом, сопротивляться багровой пелене уже не было сил. Он подошел к своему более удачливому сопернику и, обхватив его голову сильными, привычными к тяжелым грузам, руками сдавил ее изо всех сил. Голова Рамона затрещала, глаза выкатились, и взгляд стал таким жалобно-непонимающим. Но Зигурда теперь ничего не могло остановить, сдавливая голову, он словно танцевал странный танец, переминаясь с ноги на ногу, стягивая сапоги с ног, не отпуская свою безропотную, поникшую в страшном предчувствии, жертву. Опустил вниз незадачливого купца, тот упал на колени, шепотом моля отпустить, не причинять боли, но поздно. Уже и обувь сброшена, и крупные ноги Зигурда начали попирать мягкое, еще такое живое и горячее тело противника. Происходило это в тишине, разговаривали они шепотом, поэтому никто не всполошился, все были заняты своими ежевечерними делами, готовясь к отдыху. Зигурд переминался на поверженном теле, пока все косточки не стали раздробленными, мягкими – годы многократного повторения отточили умение. То, что еще недавно было удачливым Рамоном Элизонда из городка Квартиты, постепенно становилось плоским куском мяса. И снова Зигурд не пролил ни капли крови, не замарав своих ступней. Вот и закончилось, Говарди облегченно вздохнул, в голове пронеслось когда-то и где-то сказанное: «нет человека, нет проблемы», чувства его притупились – ощущал только облегчение и усталость. Потом услышал чье-то горькое рыдание и мерзкий смех, такое знакомое.

Полог его шатра откинулся и вышел Малик. Увидев, что сотворил купец на священной почве Торговища во время ярмарки, Малик содрогнулся. Долг любого – задержать преступившего закон, который никогда до этого не был нарушен. Но этот наемник, хоть и работал за деньги, к Зигурду относился лучше, чем просто к работодателю, поэтому подошел и шепнул ему:

– Беги, купец. Мой конь под седлом с краю на коновязи, его сам Хрон не догонит, бери его и беги.

Но было слишком поздно, всем срочно понадобилось выйти на воздух, и целая толпа купцов обступила убийцу и его жертву. Малик отступил в тень, и словно слился с ней, посверкивая глазами из мрака. Зигурда немедленно задержали, срочно вызвали главного устроителя Ярмарки, отправили гонца за ближайшим представителем рода де Балиа. Слух об убийстве распространялся со скоростью степного пожара, очевидцы шепнули своим, а уж потом пошло-поехало – к рассвету знали и покупатели о вечернем происшествии. Случившееся повергло в шок – в пыль втоптаны вековые традиции, в чем можно теперь черпать уверенность? Как жить дальше, шептались старики, приехавшие на эту ярмарку, может быть, последний раз в жизни… Среди покупателей прошел слушок, что теперь торгов не будет, и закроются купцы, не расторговавшись.

Всю ночь заседали устроители ярмарки и купцы. Последние, конечно, были за продолжение торговли, потому как средства затрачены немалые, и возвращаться обратно с полными руками товара, среди которого много скоропортящегося – совсем им не улыбалось. Устроители ратовали за закрытие опозоренного Торговища и перенесения его в другое, выбранное советом кастырей, место. На рассвете прибыл гонец, с трудом сползший с полузагнанной лошади и привезший известие от весовщика из Поветренного, в ведомость которого входят эти земли. Велено было: ярмарку продолжать, купца надежно охранять, не пуская к нему никого из верных преступнику людей, кормить, пока не применять никаких мер воздействия. Де Балиа спешил к месту преступления и обещал прибыть к обеду.

Брант де Балиа сдержал данное слово, прибыл ровно в полдень, и, невзирая на усталость после долгого и спешного пути, решил осмотреть место происшествия и допросить подозреваемого. Врожденный такт не позволял весовщикам до проведения дознания называть подозреваемых виновными. Придя на место преступления, он некоторое время стоял неподвижно, потом переходил с места на место, воссоздавая в уме картину произошедшего, уделив особое внимание присыпанному песком темному пятну. Склонился, взяв в горсть пригоршню песка, потемневшего от влаги – убитый перед смертью сильно вспотел и обмочился. Принюхался, кивая головой. Сопровождающие его почтительно стояли неподалеку во время осмотра, не шелохнувшись. Спросил, успел ли подозреваемый спрятать труп, получив отрицательный ответ. Прошел к леднику, куда положили до прибытия весовщика то, что осталось от Рамона, тщательно осмотрел его, изумленно покачивая головой. Среди весовщиков давно уже ходили россказни об убийце, который не проливает крови. Незамедлительно и, более не задавая никаких вопросов, проследовал в шатер, в котором содержался Говарди.

Купец сидел, понурившись, за минувшую ночь он не сомкнул глаз, боясь того, что он может увидеть во сне. Хотя реальность и сон для него теперь слились в одно. Вид у него был самый неважнецкий – вокруг глаз залегли темные круги, руки дрожали, во рту пересохло. Когда вошел весовщик, Зигурд вскочил, пытаясь что-то сказать, но потом понял, что сказать-то нечего и, махнув рукой, снова уселся на свое место. Господин Брант представился, внимательно осмотрел заключенного, вышел наружу, приказал принести воду для мытья и что-нибудь перекусить. Войдя вновь в шатер, де Балиа спросил сухо у заключенного:

– Господин купец, надеюсь, не будет возражать против моего присутствия в шатре? Я недавно с дороги, не успел ни освежиться, ни подкрепить силы. Поэтому предлагаю совместить. Я полагаю, что вы голодны и предлагаю разделить со мной трапезу, во время которой мы и будем проводить дознание.

Говарди не думал, что беседа с весовщиком может улучшить аппетит, но деваться некуда, поэтому обреченно кивнул. В его положении не откажешься. Внесли требуемое, и де Балиа удалился первым, на правах гостя, за перегородку, откуда вскоре послышались плеск воды и удовлетворенное кряхтение. Затем умылся арестант, и освеженные, приступили к трапезе, которая проходила сначала в гробовом молчании, потому что беседовать на отвлеченные темы было как-то неловко, а допрос проводить во время трапезы не хотелось. Де Балиа выстраивал схему допроса, тщательно пережевывая пищу. А Зигурд ковырялся в поданной еде без особого аппетита, не отказываясь, зная, что следующего раза может и не быть. Первый голод был утолен, и можно приступать.

Де Балиа вел допрос по полной форме, расспрашивая подробно обо всем, что помнил обвиняемый, записывая голоса в черную коробочку размером с кулачок ребенка, наподобие тех, что были у повитух. Коробки те изобретены тоже для фиксирования голосов и хранения информации до момента, перенесения ее на бумагу, которая потом покрывалась особым составом и хранилась во Дворце правосудия, в личной кладовой Маршалла. Бумага, после покрытия составом уже не могла быть изменена, сожжена или каким-либо другим образом уничтожена. Купец на задаваемые вопросы отвечал вдумчиво, тщательно вспоминая все детали. Пришлось рассказать и о других убийствах, которые были совершены им раньше, но за отсутствием хотя бы капли пролитой крови, весовщики впервые за историю Мира не могли найти убийцу. С уважением отозвался о Клаусе де Балиа, который расследовал таинственные убийства в Юганске. После подробного рассказа о первом убийстве у де Балиа заблестели глаза, он понял, что его догадка верна, нашелся, наконец, таинственный «бескровный убийца», которого уже несколько десятилетий искали все весовщики. Что теперь ищейки Веса могут вздохнуть спокойно, хотя бы эти убийства прекратятся. Солгать Говарди не мог. Купец говорил и говорил, останавливаясь лишь для того, чтобы перевести дыхание, казалось, что бремя вины его, которое он нес всю жизнь, попадая на чаши Веса, становится легче. И теперь Зигурд становился свободен и снова невинен. Да, де Балиа чувствовал всей кожей, как страх, угрызения совести после вспышек гнева, боязнь своего темного «я» покидают купца. Допрос продолжался не один час. Все уже было съедено, приборы унесены и подано вино из ущельских виноградников, засахаренные фрукты и сладости. Весовщик устало сгорбился под тяжестью рассказанного. Теперь ему предстояло вынести приговор, что в таких случаях давалось очень нелегко. Нередко убийцы вызывали больше сочувствия, чем жертвы. Гневливый купец, безусловно, виновен в совершенных убийствах. И основная вина его – безудержный гнев, который вновь толкнет его на убийство рано или поздно. Но своей неподкупной честностью, своим бесхитростным рассказом без малейшей попытки обелить хоть как-то, взывая к жалости или упирая на свою несчастную судьбу, купец вызывал искреннее сочувствие и желание помочь. Говарди был достойным противником. И осуждать его было даже жаль. Но, несмотря на все, купец – убийца, и ему не место в Мире и не будет приюта на всей Зории. Поэтому, по окончании трапезы, весовщик молча встал, поклонился обвиняемому, забрал атрибуты своего ремесла и вышел из шатра, отправившись к устроителям ярмарки. Затем, заперевшись в выделенной комнате, и приказав не беспокоить, пока сам не выйдет, удалился для обдумывания приговора.

Де Балиа разложил в комнате на всех свободных поверхностях свои записи и рисунки, которые сделал во время допроса, и начал выстраивать цепочку, переходя от одного листа к другому. Включил запись из черной коробки, прослушал допрос еще раз. На ум лезла всякая гиль и чушь – вспомнил недавнюю смерть своего отца, Кантора де Балиа, Маршалла, скончавшегося недавно в Блангорре, темная роль, которую сыграл во всем произошедшем брат Скаррен, решивший так странно изменить существующую систему правосудия, что все весовщики Мира пребывали в недоумении. Усилием воли, вернув свои мысли на путь обдумывания приговора, Брант де Балиа, подумал, что все-таки справедливость должна торжествовать независимо от личных симпатий, независимо от социального положения обвиняемого: итак, по Кодексу Веса, по всем мирским законам, купец был виновен и подлежал казни. Жестокой казни – разрыванию на части. Живьем. Путем привязывания к пяти единорогам или, за отсутствием таковых, к пяти лошадям, достаточно сильным, чтобы казнь прошла без лишних мучений осужденного. Вернувшись к действительности после тяжких раздумий, весовщик обнаружил, что закат уже наступил, и пламенели где-то вдали на горизонте семь алых полукружий уставших за день светил, и что вынесение решения можно отложить до утра. Обрадовался, что может проявить хоть такую милость к обвиняемому, который вызвал сочувствие своей бесхитростностью. Выглянув в окно, крикнул охранника. Когда тот поднялся по скрипучей лестнице, визгом каждой ступени протестующей против туши, закованной в металл доспехов, де Балиа велел сообщить устроителям, что решение вынесено и будет высказано поутру, на рассвете, для чего велено собрать всех участников ярмарки. Затем запер двери и прилег отдохнуть на кровать, пахнувшую горькими пустынными травами. Лег с мыслью, что уснуть не удастся, так хоть тело отдохнет – после бешеной скачки и многочасового дознания, и с этой мыслью провалился в глубокий сон. Всю ночь ему были всяческие видения: то почивший отец грозил узловатым пальцем, то ехидно улыбался брат-Маршалл, то убитый с немым укором во взгляде усаживался рядом и начинал подмигивать, под утро явился купец-убийца с алыми глазами, такими как у властелина хранилищ, изображенного сумасшедшим художником. Из глаз сочилась дымящаяся багровая кровь, которую тотчас слизывал длинным языком появившийся Хрон, по-хозяйски положивший руку на голову осужденных. Все персонажи сна молча смотрели на весовщика глазами, полными крови и реяли вокруг. Потом купец заговорил. Громкий голос Зигурда, рассказывающих о своих кровавых деяниях, кающийся, бил в уши, заглушая звук крови, стучащей в висках. Видения не были бы такими пугающими, если бы не страшный свет, на фоне которого все и происходило. Клубившиеся темные тучи застилали небо, а сквозь них пробивались кроваво-красные лучи светил – непонятно, то ли дневных, то ли ночных. Свет этот был настолько страшен, что вырвал спящего из сна с криком ужаса.

Брант сел на постели, озираясь и подрагивая от предутренней прохлады. Холодный пот стекал по вискам – за все годы службы не было так страшно. Серые предрассветные тени уже вползали сквозь прикрытые тяжелыми портьерами окна, подчеркивая нереальность и словно являясь продолжением сна. Весовщик встал, выглянув в окно, увидал, что охранники сменились, но все также бодрствуют, приказал принести горячей воды и умывальные принадлежности. Взбодрившись после тяжелого сна, достал из своего дорожного сундука одежду, которую весовщики всегда возят с собой для оглашения приговоров – черные суконные штаны, темно-синий сюртук, черная рубашка и светло-синий галстук в форме петли. Побрился начисто, сбрив все волосы с лица и головы – тоже древняя традиция, когда весовщикам приходилось быть и палачами, и, чтобы не погрязнуть в крови и испражнениях, при пытках и казнях рекомендовалось избавляться от волос начисто – это теперь палачами становятся те, кто чувствует к этому склонность. Оделся, оглядел себя с ног до головы, взял папку с допросными листами, сунул черную коробочку в карман. Коробка почему-то была горячей, словно работала и после того, как Брант уснул. Вздохнул, открыл двери, выходящие прямо на площадь, полную народа.

Миряне и кочевники, стояли бок о бок, шумели негромко, ожидая приговора неслыханному преступлению, свершившемуся вчера. Солнца начали свой подъем, подсвечивая красноватым светом край горизонта, освещая пески простирающейся рядом пустыни. Де Балиа спустился по лестнице, поскрипывающей при каждом его шаге, не глядя на толпу, потом поднялся на помост, велел привести обвиняемого. Когда купец-убийца оказался на площади, поднялся невообразимый шум и гвалт. Собравшиеся шумели, перекликаясь – как можно нарушить столь древний закон о неприкосновенности посетителей ярмарки, о неприкосновенности жизни вообще, оскорбляя и понося виновника этих событий. Весовщик поднял раскрытую руку, прося тишины и внимания. Он не стал зачитывать полностью всю процедуру допроса, тем более что имел на это право, ввиду беспрецедентности случившегося. Сообщил затихшей толпе вину, кратко перечислил улики и доказательства, и, откашлявшись, внезапно севшим голосом огласил приговор:

– Задержанный господин Зигурд Говарди, ранее причисляемый к касте достопочтенных купцов, обвиняемый в умышленном нанесении смертельного вреда господину Рамону Элизонде, также принадлежащему к достопочтенным купцам, признается виновным после тщательного рассмотрения всех обстоятельств дела. Обвиняемый чистосердечно признался в содеянном, но по Кодексу Веса, преступления, касающиеся лишения жизни, наказываются по древним законам. Убийцы ни помилованию, ни смягчению участи не подлежат. Итак, Зигурд Говарди приговаривается к усекновению ушей и к растерзанию на части, путем привязывания к пяти лошадям, из-за отсутствия в данном месте должного количества единорогов.

Обвиняемый побледнел, но встретил приговор достойно, как и до этого держался на допросе. Лишь поймав взгляд де Балиа, неловко дернул щекой, сглотнул комок, застрявший в горле и снова замер в неподвижности. Его не приходилось удерживать охранникам, как многих казнимых до этого. Палач приготовил свои зловещие инструменты для совершения казни. Охранники привели лошадей, которые рвались с поводьев. К Зигурду подошел пастырь, спросил о последнем желании. О покаянии и отпущении грехов и речи быть не могло, потому что лишающийся жизни с усекновением ушей после казни принадлежал Хрону, а тот в смирении и покаянии не нуждался. Арестант пожелал, чтобы его людей беспрепятственно отпустили с земель Торга, разрешив продать все, что смогут. Затерявшийся в толпе Малик, сморгнул набежавшую слезу. Наемник, последний раз плакавший в далеком детстве, был растроган такой неожиданной заботой. По закону все имущество казненного, включая наторгованное, поступало в казну, если не будет особого распоряжения. Де Балиа объявил последнюю волю «особым распоряжением». Затем бывшим купцом занялся палач. Его имя вымарали из списков живущих в Мире. Казнимому быстро, одним легким движением остро наточенного ножа отрубили уши. Кровь хлынула на выбеленные солнцами доски помоста, на котором ранее оглашались имена лучших купцов. Палач решил не затягивать мучения смертника и, якобы неловким движением, задел артерию на шее. Бывший купец быстро терял кровь, а с ней и сознание. Он уже был в полубеспамятстве, когда его руки, ноги и голову привязывали к креплениям на упряжи лошадей, отчаянно сопротивляющихся, роняющих пену с взмыленных морд. Толпа уже не шумела. Несмотря на очевидную виновность, казнимый был кровником доброй половины присутствующих, и они не могли не сочувствовать собрату. Когда подручные палача отпустили рвущихся лошадей, все ахнули испуганно. Взбешенные животные понесли слаженно и в одну сторону, но потом, хрипя от страха, начали разбегаться. Крепления, на которых болталось тело, натянулись, как струны. Потом послышался едва различимый хруст, и от туловища начали отделяться конечности. Кровь хлынула из обнажившихся ран. Вот уже четверка освободившихся лошадей, покрытые пеной, понеслась, высоко поднимая копыта. Изуродованное тело волочилось за тем скакуном, которому не посчастливилось больше всех – к нему привязали голову, которая крепко держалась на шее, он остановился, хрипя. Последовавший за казнимым палач, привел испуганную лошадь на площадь. Останки отвязали. В искалеченном теле еще теплилась жизнь, вытекая с последними каплями крови. Раны от оторванных конечностей забились песком и грязью. Де Балиа стремительно подошел к умирающему, присел рядом, положил истерзанную голову на колени. Бывший купец открыл мутные глаза, полные невыносимого страдания и прошептал: «Убей…» Весовщик подал знак палачу, который незамедлительно довершил свою работу. Собранные вместе части тела казненного сложили на помосте, приготовив останки к захоронению, которое выполнялось палачом в присутствии весовщика в одинокой могиле, с указанием лишь номера на посмертной табличке.

Наскоро собравшись и уложив в корзину расчлененный труп, палач, снявший свой багровый рабочий костюм и весовщик – все в том же сине-черном одеянии поспешили на поиски места последнего упокоения. Далеко уходить не стали, когда Торговище скрылось из виду, и во все стороны виден был только песок, нашли укромное местечко возле чахлых зарослей пустынных кустарников. Вырыл палач небольшую могилу. Останки сложили, положили каменный знак с номером дела, по которому вынесен смертельный вердикт, а потом также быстро забросали влажным песком. Посидели, молча, набираясь сил перед обратной дорогой.

Солнца поднялись в зенит и беспощадно жгли все окружающее, превращая воздух в зыбкое горячее марево. Весовщик и палач поочередно освежились из предусмотрительно захваченной фляжки, и уже было засобирались в обратную дорогу, как с закатной стороны показалась одинокая худощавая фигура. Горячий воздух сделал контуры идущего нечеткими, слабо различимыми даже тогда, когда расстояние между ними существенно уменьшилось. Казалось, что волосы путника пылают, а из глаз сочится кровь. Весовщик вздрогнул, вспомнив ночные видения. Быстро приближающегося незнакомца окружала волна еще горячее, чем воздух, разлившийся по пустыне. Вскоре странник подошел к сидящим почти вплотную, и они увидели, как он странно бледен, темнобород, голова окутана дымно-пылающим ореолом, очень худ и обнажен. Да что там худ и наг, незнакомец был практически лишен кожи, кусками покрывающей лишь гениталии и часть лица. Глаза начисто лишены век, с навечно вытаращенными глазными яблоками, нос провален. Губы же напротив, словно бы принадлежали какому-то другому чувственно-сладострастному мужчине – малиновые, пухлые, чуть вывернутые наружу, слегка влажные, так и манящие прикоснуться к ним. Руки лишены кожи, а ногти длинные, холеные, ухоженные, только почему-то желтоватого цвета и выгнуты вверх. Подошел вплотную, молча протянул окровавленную ладонь, коснулся палача и тот попросту растаял, оставив после себя фляжку, и быстро впитываемую жадным песком лужицу влаги. Весовщик прожил немного дольше, простояв в безвольном оцепенении до той поры, пока пришедший не поднял останки казненного из могилы, и не сложил их на небольших расстояниях от тела. Де Балиа услышал, как, проделывая свою странную работу, незнакомец бормотал себе под нос. Напрягши слух, Брант разобрал, о чем шла речь. Говорил он, что вот-де не послушался купец, не пошел сразу, а теперь собирай его по частям, а ну как плохо получится и уйдет купец в вечность мало того, что без ушей, так и еще без каких-нибудь более важных частей. Уложив свою добычу, властелин зла обернулся и увидел лицо весовщика… Де Балиа не стало в тот же миг. Хрон снова принялся за прерванное занятие. Обошел несколько раз останки и позвал сиплым, надтреснутым голосом:

– Морган, Морган, вставай, друг мой, при мне можешь не валяться, как собака дохлая. Твое превращение должно быть завершено, мы с тобой должны успеть подружиться и пойти, обнявшись, как два вояки, после кружки пенной.

Изуродованные конечности зашевелились – каждая по отдельности, сползаясь к туловищу, зрелище было то еще. Хотя был в этом и какой-то извращенный комизм – ползущая по песку рука, которая передвигалась за счет того, что пальцы тащили ее за собой… После того, как конечности слились с туловищем, мертвая голова открыла помутневшие глаза, моргнув несколько раз. Затем казненный вздохнул, повел плечами, все части его остова с хрустом встали на место, поднялся, тяжело опираясь на непослушные ноги. Открыл веки, все еще покрытые смертной тенью, и до сих пор мертвыми глазами уставился на своего повелителя – отныне и во веки веков.