Читать книгу "Непрощённое воскресенье"

– А мы к вам купаться, – продолжая улыбаться, Нина прошла на кухню. – Толик сказал, что вам вчера горячую воду дали.

Это была правда, после месячного перерыва воду наконец дали, но сообщать об этом родственникам Женя не собиралась, так и знала, что потянутся своим многочисленным составом на помывку. С момента получения квартиры Нина с детьми была самой частой гостьей в их доме, почти каждую субботу она являлась без предупреждения к ним домой, мылась сама, мыла детей и задерживалась у них до вечера. Учитывая, что делала она это на кухне, то Жене ничего не оставалось, как просиживать всё это время в комнате, негодуя о потерянном попусту времени, о не приготовленном обеде и куче остальных дел, на которые, собственно, и дан ей выходной день.

Но больше всего Женю раздражала даже не та беспардонная, на её взгляд, наглость, с которой Нина, перед тем как отправиться мыться, просила: «Женя, дай мне яйцо, волосы прополоскать, чтобы блестели», а собственная покорность, с которой она всякий раз шла к холодильнику, вынимала из лотка яйцо (даже если оно было последним) и безропотно отдавала невестке.

Глава девятая

Скука. Знаете, чем она опасна? Тем, что провоцирует нас к поиску внешних раздражителей. Не найдя внешних раздражителей, человек начинает искать, чем себя занять. И не всегда это связано с творческими исканиями.

Внизу коричневые доски пола, сверху белый потолок, за окном раскидистый куст крыжовника с готовыми прыснуть кислым соком ягодами. Пусто. Тишина такая, что с ума сойти можно. Даже привычного Люсиного мычания не слышно.

После прошедшей накануне грозы у Люси случился приступ буйства. Раньше такого не было. Люся считалась «тихопомешанной», к ней даже детей не боялись подпускать. Но, видимо, болезнь стала прогрессировать. Пришлось вызвать врачей. Хотели забрать в «Кастюженную». Люба не дала. Люся её кровиночка, её дитя, и она никому её не отдаст. Люся будет с ней всегда.

Остальные поразбежались. Совсем про мать забыли. Юрка в Днепропетровске, не звонит, не пишет, даже внучку отказался на лето привезти. Шурка в Кирове служит. Тот, правда, приезжал пару раз, да тоже, всё больше семьёй занят. Витька по полгода в рейсах, а приплывёт, так Нельку свою подарками осыпает, матери в лучшем случае, платок какой подбросит.

Любовь Филипповна поправила на плечах бордовую шаль.

Про Тольку и думать не хочу. Раз он Женьку выбрал после всего, что она тут устроила, вот пусть теперь под её командованием и живёт. Вот и получается, что сыновей рожала она, а командуют ими их жёнушки. Да и с дочерями не лучше. Нина хоть и с ними живёт, да чего-то жизнь у них с Ильёй не заладилась. Илья может парень и неплохой, да только по-трезвому, а как напьётся, так драться лезет. А пьёт он – будь здоров! Но пьянку ему бы Любовь Филипповна ещё простила, но то, что руки распускает, это уже… В общем, выгнали они Илью взашей. Не потерпит Люба, чтоб над её дочерью измывались, помнит ещё, как её саму первый муж за косу таскал, да тумаками осыпал. Нет. Не позволит.

Одна радость – Томочка и Владичка. Самые родные, самые близкие. Вот кого она по-настоящему любит. С Васькой они давно уже живут, как чужие. Ему кроме телевизора ничего не надо. Уставится в свой ящик, колбасу жуёт и не слышит, что ему говорят.

Ничего не осталось от большой и дружной семьи. Проклял, что ли кто? Кто? Ведь она никому ничего плохо за свою жизнь не сделала.

Баба Люба обвела комнату глазами и задержалась взглядом на стене. Вышивка. Два всадника на лошадях. Внизу вышитая чёрным мулине надпись «ЮРЫ ОТ МАМЫ». Не захотел взять. А она столько сил в неё вложила. Несколько лет вышивала. Большая картина получилась, на полстены. Не захотел. «Куда я её повешу? У нас обои». Обои у них. Знает она, откуда ветер дует. Это Раиска из себя принцессу строит. Выжженные перекисью букли, кримпленовые платья, туфли на каблуках. Такая фря, аж смотреть тошно. Специально фотокарточку мне выслал – вот мол, тебе, гляди, какая у меня жена, а ты её коровой обзывала. Да если бы не я, дорогой сыночек, так и была бы твоя Раиса коровой всю жизнь. Неблагодарные. Сколько я им всем добра, а они мне чем…

От дум этих Любовь Филипповна раскраснелась, обида её гложет. А обида штука серьёзная. Может озлобить человека так, что он превратится в мстителя.

Баба Люба открыла ящик комода, достала тетрадку и ручку, выдрала лист, села за стол и корявым почерком написала: «Жалаба. Мой сын Юра совсем мать забыл. Не приежает навестить. Не пишет нечего и не звонит. Не интересуется как мать живёт. Я многодетная. Мать героиня. А дети выросли и про мать свою забыли. Никакой помощи не оказывают. Прошу принять меры. Он много получает. Пусть матери помогает». Сложила лист вчетверо, взяла со стула ридикюль и отправилась на почту.

В конце дня город полон людьми. Отправив письмо в Днепропетровск Юркиному начальству, Любовь Филипповна немного подуспокоилась и решила пройтись по центру, где бывала нечасто.

Как быстро всё поменялось вокруг, похорошел город, преобразился, карликовые шелковицы, высаженные вдоль аллеи центрального парка, похожи на смешные закорючки, как будто кто-то накрутил их толстые ветки после дождя на бигуди, а потом распустил, оставив высыхать на солнце.

«Фет Фрумос» посверкивает на солнце цветной мозаикой. Только однажды Люба в ресторане этом отплясывала. На Машкин юбилей. Эх, и весело они тогда погуляли. До сих пор помнит всё в подробностях. Шурка с Толькой тогда вусмерть напились, идти не могли. Ну расслабились мужики. А что? Шурик в отпуск приехал – имеет право и отдохнуть, а Толька тем более. Тем более… А что? Каково мужику под каблуком жены, да ещё и тёщи жить. Ведь Женька ему пить не даёт, скрутила в бараний рог. Вот он и «разогнулся». Тем более, что Женька всё равно в больнице. И долго её ещё не будет. Операция непростая. Тяжело Тольке это пережить было. Алёнка его любимица, чуть не умерла. Два года ребёнку всего, а уже аппендицит. Вот так вот, просмотрела Женька ребёнка, вместе со своей мамашей просмотрела. И как тут не запьёшь? С горя.

Баба Люба обогнула змеевидную скамейку и направилась в сторону автовокзала. Проходя мимо рельефного здания кинотеатра имени Горького, остановилась. Внимание привлекли цветные афиши. Чтобы рассмотреть огромную надпись, пришлось отойти подальше. «Вооружён и очень опасен» – прочла по слогам баба Люба и залюбовалась картинкой. На огромном стволе револьвера, непристойно оголив ноги, сидит женщина. Баба Люба всматривается и не верит своим глазам. Нет. Не может быть. В бесстыдной женщине она узнаёт свою любимую Людмилу Сенчину.

«Да нет. Просто похожа. Она же певица, а не артистка», – успокаивает себя баба Люба и переводит взгляд на следующую афишу. Читает вслух: «Служебный роман».

Баба Люба сто лет не была в кино. Уже и не помнит когда в последний раз. Давно. Тогда ещё они с Васей нормально жили.

Боковые двери открываются, и из кинотеатра выходят оживлённые просмотром люди. Баба Люба с завистью смотрит на них, вздыхает, но вот в толпе она замечает знакомое лицо.

Так это же Нелька! Витькина! С каким-то мужиком под ручку! Потаскуха! А Витька-то в плаванье! И ничего не знает. Вот так!

Баба Люба провожает невестку колючим взглядом.

Ну нет! Так просто она не уйдёт!

– Ах, ты сучка! – орёт баба Люба и кидается вслед удаляющейся парочки. Костлявые пальцы вонзаются в красиво уложенную причёску стройной дамы. – Муж уехал, а она по мужикам! Б… такая! – Наворачивает волосы на пальцы, дёргает на себя и отлетает с рыжим шиньоном в руках. Шпильки стрелами разлетаются в разные стороны.

Нелли измеряет свекровь бесстрастным взглядом, грациозным движение поправляет причёску.

– Да пошла ты!

Не торопясь берёт мужчину под руку и спокойно уходит, оставляя бабу Любу в компании случайных свидетелей разыгравшегося скандала.

Баба Люба пытается избавиться от рыжего шиньона, трясёт остервенело рукой, но накрученные на пальцы волосы спутались и не отпускают. Кипя от злобы, резко дёргает, словно отмахивается, запястьем. Наконец шиньон отрывается и летит в лужу, оставляя на пальцах золото чужих волос.

Думаешь, победила? Дрянь такая! Ничего! Мы ещё посмотрим, как ты запоёшь, когда Витька вернётся. Уж, я-то это дело так не оставлю!

Баба Люба выдёргивает застрявшие между пальцами остатки шиньона и, поджав тонкие губы, быстрым шагом направляется в сторону автовокзала. Теперь она знает, что ей делать дальше.

***

Весь день шёл снег. Небо вытряхнуло на землю миллиард снежинок, которые подхватываемые ветром, носились по городу, как сумасшедшие. Снег для Молдавии – явление редкое, а в таком количестве – небывалое. К вечеру бушевавшая весь день метель, растратив силы, поуспокоилась. Лишь пурга продолжает гонять рой снежных бабочек, кучкует их в рыхлое облако и прибивает волной к стволу какого-нибудь дерева. Волшебно!

Света смотрит в окно. Любуется сказочной картинкой. Не выдерживает, накидывает пальто.

– Ты куда это? – Женя, не прекращая глажку, строго поглядывает на дочь.

– Я на крылечке постою. Там так красиво.

– Платок надень, а то в уши надует.

Света стягивает с полки синий треугольник мохерового платка и повязывает на голову. Пушистый ворс приятно обнимает щёки. Всовывает ноги в войлочные сапожки и выходит на крыльцо.

Морозный воздух встречает девочку колючими кристалликами застывшей влаги, которые вонзаются в её щёки. Завихрастые струйки ветра проникают в щель между платком и воротником, оставляя на горячей шее влажные точки. Света поднимает воротник и уже хочет вернуться. Из окна любоваться снегом приятней. Теплее. Но ей стыдно перед мамой. Надо постоять «для виду».

Света потопталась на месте, пробуя сапожками снежный ковёр. Прислушалась. Тихое похрустывание сливается с унылым завыванием ветра. «Это музыка зимы», – думает Света. Из рукавов пальто свисают стянутые резинкой варежки. Света натягивает рукавички, зачерпывает горстку снега, подносит к лицу и дует. Снежная пыльца разлетается, припорошивая нос и губы. Фу! Света трёт нос варежкой. «Ну всё, можно возвращаться». Последний раз окидывает взглядом дорожку и замечает вдалеке на белом заснеженном фоне тёмный силуэт. Это мужчина. Он идёт твёрдой, но какой-то неуверенной походкой, ссутулившись, пряча лицо в воротник, края которого сжимает в кулаках. Ветер раздувает густые чёрные, как смоль, волосы, ероша, перемешивая с остатками снежной пыли. От этого виски его словно покрылись сединой. Мужчина направляется в её сторону. Это папин брат, дядя Витя. Свете нравится дядя Витя, он привозил ей из плавания жвачку, и не только. И вообще он добрый и весёлый. Но сейчас он не такой, как раньше.

Дядя Витя делает шаг на ступеньку, поднимает заросшее щетиной, потускневшее лицо. Смотрит на Свету отрешённым взглядом.

– Привет.

Отпускает один конец воротника и протягивает Свете руку. В прорези разъехавшихся лацканов виднеется полосатый шарф. Широкие жёлтые полосы чередуются с узкими чёрными. Шарф тонкий, совсем не для зимы.

– Это папин шарф!

В протянутую руку сыпется снежная крошка, её тут же сдувает ветер. Ладонь у дяди Витя большая, широкая.

– Да? Тогда возьми.

Он стягивает шарф петлёй через голову, полосатые концы со свалявшейся бахромой сопротивляются, не желая покидать своё укрытие. Дядя Витя резко выдёргивает шарф из ворота. От рывка вместе с шарфом отлетает верхняя пуговица на пальто. Падает в холмик снега у ног. Света смотрит на длинную чёрную нитку, оставшуюся висеть на месте пуговицы. Чувство стыда охватывает так сильно, что хочется плакать. От досады, от напрасно сказанных слов, от жалости к этому неухоженному, похожему на побитую собаку, человеку.

Это неправда, что страдания нас облагораживают. Одного они озлобляют, превращая в мстителя, другого делают покорным и смиренным, как пластилин. Кто-то замыкается в себе, становясь циником или даже мизантропом. А некоторых ломают окончательно.

Скрипнув, дверь осторожно приоткрылась, впустив в комнату отрезок света и мамин силуэт. Рядом сопит Алёнка, а ей не спится. Она никак не может забыть ту сцену на крыльце. Жёлтый с чёрными полосками шарф не даёт уснуть. Света ещё не знает, что это называется муками совести. Не знает, но чувствует. Так происходит взросление.

Мама подходит к огромному старому дубовому шкафу, с большим во весь рост зеркалом на дверце. Амальгама зеркала от времени посерела, серебристое полотно утыкали чёрные точки, а в одном месте образовалась серое, похожее на пупок, пятно.

Мама поворачивает ключ в дверце и, перед тем как отворить створку, оглядывается. Света тут же зажмуривает глаза, притворяясь спящей. Дверца осторожно разворачивается, упираясь зеркальным пупком в угол письменного стола. Света приоткрывает глаза и наблюдает, как мама достаёт из шкафа старый потрёпанный портфель. В этом портфеле (Света знает) хранится всё самое ценное: документы, облигации, письма, открытки, рецепт, как заговорить «рожу» и их с Алёнкой бумажные поделки к Восьмому марта. Мама достаёт из портфеля пачку каких-то бумажек, перебирает, вынимает три, на мгновение замирает, потом, покачав головой, возвращает одну назад и снова кладёт пачку в портфель. Дверца шкафа, описав дугу, возвращается на своё место, ключ прокручивается в обратном направлении, две бумажки тонут в кармане маминого передника.

Выходя из комнаты, мама оставляет дверь за собой чуть приоткрытой. В образовавшейся щели можно разглядеть часть кухни, профиль жующего хлеб отца и сизый дымок сигареты, вальяжно витающий по кухне.

– Вот. Больше не дам, не проси, – слышит Света тихий мамин голос. – Тут тебе на неделю должно хватить. Приходи в воскресенье, получишь ещё столько же. И постригись. Смотри, зарос совсем.

– Ладно, – голос дяди Вити ни сердитый, ни весёлый. Никакой. – Пойду я.

Что-то скрипнуло и в просвете кухни замелькали полоски фигур. Шорох в предбаннике и хлопок закрывшейся входной двери, известили о том, что дядя Витя ушёл.

– Странно. Почему именно тебе он доверил свои деньги?

– А кому ему доверить? Мамаше, которая его семью разрушила?

– Женя, но ведь она её с любовником застала. Что, по-твоему, ей надо было делать? Молчать?

– Может и смолчать. Что значит – застала? Почему сразу с любовником? Может это коллега по работе. Ну, сходили в кино…

– Под ручку?

– А Витька ваш святой? По полгода в плавание. Так я и поверила.

– Ну, не знаю. По-моему, мать всё правильно сделала, правду сказала.

– Правду? А Юрке на работу тоже правду написала? За эту её правду его из партии исключили и с должности сняли. Ты хоть понимаешь, что ваша мамаша вам всем жизнь только портит своей «правдой».

– Ты просто её не любишь.

– А за что мне её любить? За что? За то, что топором чуть не зарубила?

– Всю жизнь будешь помнить?

– Буду. Она-то сама кого любит, кроме Тамары и Владички? Кого? Она детей твоих, внуков своих, любит? Родных, между прочим. Нет. Она Владичку приёмного любит. Родные ей не по душе, зато приёмный…

– Тише. Детей разбудишь.

Полоска света исчезла, приглушив голоса.

Проснувшись утром, Света первым делом выбежала в коридор. На вешалке в предбаннике на вздёрнутом носике алюминиевого крючка жёлто-чёрной змеёй свисал папин шарф. В голове крутилось: «приёмный, приёмный».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Всему своё время. Звучит банально, но истинно. Время любить и время ненавидеть, время раскидывать камни и время их собирать. В палитре человеческой жизни много разных красок, которые расходуются в зависимости от переживаемых событий и чувств. Жизнь она пёстрая, цветная. Смерть всегда одного цвета. Чёрного.

Белый потолок, белые стены, даже пол болезненно-белый. На этом фоне ярко-красный цвет помады выглядит, как вызов всему человечеству. Женя достаёт из сумки носовой платок, усиленно трёт губы. Химическая помада оставляет бледно-розовые пятна вокруг губ. Все молча надевают белые халаты и цепочкой растягиваются по коридору.

В печали есть что-то торжественное, и чем глубже печаль, тем ярче ощущается эта торжественность. Смешанный звук шагов по больничному коридору звучит в ушах нарастающим крещендо, вот-вот дверь в палату откроется, и громыхнёт из всех орудий прощальный залп в честь уходящей человеческой жизни.

Таким полным составом семья Василия Погоды не собиралась давно. Очень давно. Жизнь с её проблемами с этой задачей не справлялась, зато у смерти всё получилось.

На белой кровати, вытянувшись в струночку, лежит маленькая сухонькая женщина. Серое лицо, сморщенное, как прошлогодний сухофрукт, безучастно к происходящему. А ведь она так мечтала об этом. Так мечтала. Особенно в последнее время. Собрать, как раньше вокруг себя всю свою семью.

Наконец взгляд отрывается от воображаемой точки на потолке и медленно плывёт по лицам обступивших кровать людей. Томочка, Ниночка, Шурик с… (баба Люба не может вспомнить имя невестки) … Витя, Толька с Женей, Юра…

Юру она не видела много лет. После жалобы он так больше ни разу ей не написал, не позвонил, не приехал. Только исправно присылал каждый месяц деньги.

Вася. Большой, грузный, хоть и сгорбленный. Постарел, а шея всё равно крепкая, тело мощное. Ничего его не берёт, даже язва. Помучила, да отпустила. А её вот не отпустило.

Баба Люба смотрит на бывшего мужа долгим взглядом. Какую же длинную жизнь она прожила с этим человеком. Трудную, тяжёлую, такую счастливую вначале и такую дурацкую под конец. Бог знает, как так получилось. Она так и не поняла, в какой момент всё пошло вкривь и вкось, и в итоге привело их к разводу. Дожить до семидесяти лет, чтоб развестись. Чтоб делить полки в холодильнике на «моя – твоя». И прятать от неё колбасу под подушкой.

Да. Видимо, конец ей пришёл, раз все они явились. Все, кроме Люси. Если она помрёт, что же с Люсей будет? Вася один с ней не справится… Нина… Нина в общежитие съехала. Дом совсем опустел. Что же будет с Люсей? В дурдом? Нет. Нельзя её в дурдом. Заколют до полусмерти. Цепями к кровати привяжут. Станут опыты над ней проводить. Нет. Люся. Её кровиночка. Нельзя этого… нельзя.

В расщелину двери протиснулась голова доктора.

– Свидание закончено. Попрошу всех выйти.

Первым разворачивается Василий. За ним, понуро опустив головы, двинулись остальные, только Томочка хватает мать за холодную руку.

– Мама, мама.

Плачет.

– Пойдём. – Нина берёт сестру за плечи и подталкивает к двери.

Там, за дверью больничной палаты, в алебастрово-белом коридоре доктор произнесёт приговор:

– Можете забирать. Мы сделали всё, что могли. Но саркома – это смертельный диагноз. Опухоль мы вырезали вместе с двенадцатиперстной кишкой. Вместо неё вшили специальный «отвод». К сожалению, других методов лечения пока ещё не изобрели. Ей нужен постоянный уход. Правда, недолго. При таких диагнозах мы не даём долгосрочных прогнозов, максимум полгода. Ваша мама скорей всего протянет не больше месяца, так что готовьтесь.

Несмотря на заверения медиков, жизнь из закалённой судьбой бабы Любы уходила неспешно, размеренно и мучительно. Тело, сжигаемое изнутри огнедышащим драконом, умирало, но сильное сердце продолжало биться. Больше года прошло с того момента, как её привезли из больницы домой, а она хоть и с трудом, но подымалась с утра с постели, держась за стенки передвигалась по дому и даже умудрялась что-то стряпать на кухне. Жила, жила баба Люба, тянула лямку, несмотря на прогнозы врачей. С трудом, но жила.

– Надо же, какая живучая, – без злобы отреагировала Женя на предложение мужа навестить мать. – Видно не зря вы все ей кровь сдали перед операцией. Помогло.

– Вчера Шурка в отпуск приехал с Татьяной, родители решили нас всех собрать.

– Кого это нас?

– Ну, детей своих… всех… с жёнами, мужьями.

– Чего вдруг?

– Говорят, вопрос важный решить надо. Семейный.

– Уж не наследство ли делить? – хмыкнула Женя.

– Не знаю. Мать сказала, придёте, тогда узнаете.

– Боже мой, какая таинственность. А как же Юрка?

– Юрка, понятное дело, не приедет. Он мне в последний свой приезд прямо сказал, что теперь только на похороны.

– Не простил, значит. А я думала…

***

В огромной гостиной пахнет болезнью и старостью. Эта комната хранит в своей фотографической памяти каждый день прожитой жизни. Каждый день с его звуками, запахами, предметами, событиями, людьми. Есть два праздника, которые наглядно показывают о том, как человек живёт. Нужен ли он. Помнят ли его. Это Новый год и день рождения.

В памяти гостиной ещё хранятся и новогодняя сосна с тяжёлыми, стеклянными игрушками и колючей мишурой из фольги, и дети, бегающие друг за дружкой вокруг раскладного стола в центре комнаты, и сервант с огромной фарфоровой рыбиной и шестью маленькими рыбками-детками за стеклом. Но много лет уже здесь не пахнет ни хвоей, ни выпечкой. Не слышно ни детского смеха, ни весёлых голосов их родителей. Как-то незаметно всё постарело, поблёкло, одряхлело. Даже оставшаяся ещё с тех счастливых времён мебель выглядит убого и жалко. И тёмно-коричневый сервант, с затроганной до помутнения лакированной поверхностью. И чёрно-белый телевизор с выдолбленным зевом отсутствующей ручки. И плюшевое кресло с истёртой до марли обивкой и деревянной подставкой вместо сломанной ножки. И большой раскладной стол посередине комнаты. Тот самый, вокруг которого бегали дети.

В наступившем 1984 году за этим праздничным столом семья Василия Погоды соберётся почти в полном составе последний раз. В последний раз на ней будет стоять старая немецкая посуда, перемытая Ниной, вернувшейся в родной дом вместе с детьми присматривать за матерью.

В центре стола – традиционная миска с оливье, обильно приправленная чёрным перцем. Тушёная с курицей картошка источает аромат чеснока. Почти всё, как в былые времена. Но не так. Не весело. Не тепло. Лежит на всём печать уходящего в прошлое времени. Ничего не вернуть, ничего не исправить, ничего не изменить.

Шурик разливает вино по бокалам.

– Я не буду. – Женя накрывает ладошкой бокал. Её тарелка пуста. Она брезгливо смотрит, как жена Шурика обгладывает куриную косточку. Женя боится даже прикоснуться к еде. Душевное отторжение стало физическим. Саркома, саркома, саркома. Пугает не только слово. Пугает всё, к чему прикасалась свекровь.

– Ну что? За здоровье… в новом году! – Шурик выбрасывает вверх руку с бокалом вина и к ней подтягиваются остальные. Букет из рук зависает в групповом бокальном поцелуе и торопливо рассыпается.

Баба Люба не пьёт, ставит наполненный «за компанию» минеральной водой бокал на стол, даже не пригубив для видимости, и начинает разговор. Тот, ради которого она и собрала их всех.

– Ну что ж, дети мои. Настало время поговорить о главном. – Баба Люба обвела всех усталым взглядом. – Смотрю я на вас, и душа моя радуется. Всех вырастила, всех в люди вывела. Теперь и умереть можно спокойно. Теперь вы и без нас с отцом справитесь.

– Ну, что ты, мам, – не выдерживает Тамара.

– Не перебивай. Сколько я ещё протяну – одному богу известно, но, думаю, не долго. Боли меня одолевают страшные, слабость такая, что подниматься совсем невмоготу стало. Значит, скоро уже.

Баба Люба замолчала, отпила воды из бокала и продолжила:

– За вас у меня душа не болит. Вы-то справитесь, а вот Люся…

Снова замолчала, перевела взгляд на Василия:

– Ну что молчишь? Скажи что-нибудь.

– А? – За последний год дед Вася почти совсем оглох.

– Ладно, я сама. – Махнула высохшей рукой. – В общем, мы с Васей решили, что дом после смерти достанется тому, кто возьмётся ухаживать за Люсей. До самой её смерти. Это главное условие. Продавать дом, делить его на части нельзя. Люся должна жить в нём вместе с тем, кому он достанется, как полноправный член семьи. Вот и решайте. Мы вас не торопим. Подумайте, обсудите дома, примите общее решение и потом все вместе скажите нам. А мы с дедом напишем завещание. Так? – выкрикнув последнее слово, баба Люба уставилась на бывшего мужа.

Дед Василий кивает. В комнате повисает напряжённая пауза.

– А чего тянуть? Чего думать, советоваться? Я за себя и сейчас могу сказать… Нет. – Твёрдо заявил Виктор, ища взглядом поддержки у Жени.

– Конечно, – сверлит глазами сына Баба Люба. – Надька твоя не потерпит. Женился на молодухе…

– Да. Не станет. А как вы себе это представляете? Любашке всего полгодика, Надя с ней неотрывно. А я всё-таки работаю и вообще… этим должна заниматься женщина, вон Тамарка пусть берёт её к себе. Может, если бы она её молоко в детстве не выпивала, Люська и не заболела бы.

– Цыц, – гаркнула баба Люба, но перевела взгляд на Тамару.

– Я… я не могу… мама… у меня уже один инвалид на плечах… да и Владька… совсем от рук отбился. Они будут против.

– Конечно, против. Литовец твой…

– Мама!

– Ладно, – баба Люба махнула рукой.

– А может, Шурик? – Тома наклонила вперёд голову, заглядывая брату в лицо. – Ты же говорил, как службу закончишь, сюда переберёшься и будешь с родителями жить.

– Мы… – тут же перехватила разговор Татьяна, которая доела куриную ножку и губы её, лоснящиеся от томатного соуса, скривились в неприкрытом вызове. – Мы вообще-то к Денису собираемся перебраться в Псков. И Саше, между прочим, ещё целых полгода до пенсии. Так, что…

Баба Люба перевела взгляд на Толика, который опустив голову, заинтересованно разглядывал в своей тарелке куски селёдочной хребтины.

– Нет, – отрезала Женя. – Нам ничего не нужно. У нас есть квартира. А дом… пусть остаётся Нине. Она единственная из всех своего жилья не имеет.

Повисшая пауза показалась бабе Любе выражением всеобщей поддержки.

– Ну что ж, так и порешим. – Плоская ладошка хлопнула по столу. – В понедельник вызову нотариуса. Ниночка, помоги.

Опершись на руку дочери, баба Люба вышла из комнаты. Следом поднялся дед Василий.

– Пойду и я, пожалуй, спать.

– И я пойду. А то Павлик будет сердиться, – быстро засобиралась Тамара.

– Мы проводим, – подхватился с места Шурик. – Темно уже. Да и пройтись охота по свежему воздуху. Вы на автобус? – повернулся к Анатолию.

– Мы пешком, – ответила за мужа Женя. – Через мост. Прогуляемся.

– Я с вами. – Виктор пружинисто поднялся из-за стола.

Расходились, как чужие, молча, невесело, будто уличенные в чём-то постыдном, испытывая неловкость друг перед другом.

Зима с её холодным нравом щиплет запоздалых прохожих за уши, подгоняет в комфорт, в уют, под плед, где, поджав ноги, можно ни о чём не думать. Но нельзя всё поменять в один день. Нельзя одним махом забыть обиды. Все разом. Нельзя, невозможно.

– Надей попрекнула, – не выдержал тягостного молчания Виктор. – Молодая… нашла чем попрекнуть.

– Не обращай внимания. Ей ни одна твоя не нравилась. Не потому что плохие были, а просто, потому что были… – попыталась поддержать деверя Женя.

– Давайте не будем… – вступился за мать Толик. – Мы тоже хороши.

– Ну, не знаю… – Виктор поправил съехавшую на лоб шапку. – В чём мы виноваты? У каждого уже своя жизнь. Свои семьи. Всё бросить и переехать ухаживать за Люсей?

– Она наша сестра, между прочим. Не в интернат же её сдавать. Да и родители в уходе нуждаются.

– А по-моему всё хорошо получилось. Нина – идеальный вариант. Она и за Люсей присмотрит, и всё-таки она единственная в вашей семье неустроена. Сколько лет одна с двумя детьми по общагам мыкается.

– Жалеешь её?

– Жалею, да. А ты – нет?

– Так её никто из дома не гнал. И вообще, ты её плохо знаешь. Ниночка наша не так проста, как кажется.

– Да ну.

– А вот тебе и да ну. Попомните ещё мои слова. Думаю, зря мы так дружно все от своей доли наследства отказались. Пусть бы мать свои полдома на неё переписала, а отец свою долю на остальных разделил. Так бы было справедливо.

– Они родители, им решать, – вставил Толик. – Я лично отцу и без того благодарен, что он разрешил нам с тобой гаражи на участке отстроить. А дом мне не нужен.

– Это-то да. По весне надо начинать строить.

– В апреле начнём. Света с мужем обещают в отпуск приехать, вот зять и поможет.

Неожиданно посыпал снег. Мелкий, убористый. Быстро застилая протоптанную дорожку. Если на сердце тяжело, если мучает совесть или сомнения одолевают душу, нет ничего приятней и полезней, чем прогуляться в снегопад по пустынному городу. Снег очищает.