Читать книгу "Непрощённое воскресенье"

Глава пятая

– Она, как божья коровка, снизу чёрная, сверху красная. Тебе понравится, вот увидишь.

Для мужчины машина – это нечто более значительное, чем просто средство передвижения. Даже не знаю, что ещё вызывает у мужчин такую любовь, трепет, нежность и остальные самые возвышенные чувства. А уж какую заботу они к ней проявляют. Такое отношение ни одной женщине не снилось. В общем, у каждого уважающего себя мужчины хотя бы раз в жизни должно состояться это таинство – покупка автомобиля. Иначе он не достоин называться высоким званием – мужчина.

Старый горбатый «Запорожец» вызывал у меня смех, у отца – восторг. Когда он говорил о нём, взгляд становился бархатным, а глаза излучали особый неповторимый свет. От этого взгляда мой смех обрывался, сменяясь улыбкой, а глаза начинали светиться такой же нежностью. «Папина кловь».

Крохотный автомобильчик. Мне так и не придётся ни разу в нём проехать. Поначалу я просто стеснялась, а потом…

Сейчас я даже не помню, чтоб хоть раз видела отца за рулём.

– Он боится. Он не умеет, – говорила мама.

– Как же он права получил? – удивлялась я.

– Так он их в армии получил. Сколько лет прошло.

– А зачем тогда купили?

– Да, вот. Я не хотела. Уговорил.

Смешной разноцветный «Запорожец» я видела всего два раза. Первый раз – в гараже на Хомутяновке. В свои первые студенческие каникулы. Папа привёл меня туда, чтобы показать свою «божью коровку». Несмотря на отличную сухую погоду, автомобиль был заляпан грязью.

– А чего она грязная такая?

– Так это Виталька ездил.

– Виталька? На твоей машине? Как это? – удивилась я.

– Я ему разрешаю. Он же мой племянник. Пусть катается.

Папа набрал ведро воды и стал отмывать засохшие комки земли.

Вечером я обо всём рассказала маме. Мне было обидно за отца, который полчаса драил свою заляпанную Виталиком машину, в то время, как тот дрых у себя в комнате.

– Я знаю. – Мама вздохнула. – У меня зла не хватает. Сколько я с ним уже ругалась по этому поводу, ты не представляешь. Но всё заканчивается, знаешь чем?

– Чем?

– Сердечным приступом. Моим. Вот опять.

Мама хватается за сердце, и я уже жалею, что начала этот разговор, но мама продолжает. Она не может остановиться, и я понимаю – ей надо выговориться. Ведь всё накопленное за долгие годы совместной жизни душит её, отнимает силы и здоровье, лишает возможности радоваться жизни. И она начинает рассказывать. Всё, что хранит её память, всё, о чём однажды я решусь написать в этой книге.

– Ты не представляешь, сколько я с ним ругалась из-за этой машины. Знаешь, что он мне заявил?

– Что?

– Что подарит «Запорожец» Витальке. Ты, говорит, мне сына не родила, вот я Виталику её и подарю.

– Нормально, – подобное заявление меня очень даже задевает.

– Вот что мне делать? Я ему говорю: у тебя две дочери, зять есть, им подари. Женька с тобой этот гараж строил, песок, цемент на себе таскал. А Виталик в это время в беседке с Генкой в карты играл. И теперь ему машину?! Чтоб он девок своих катал!

Мама морщится от боли, я бегу на кухню за валерьянкой.

Второй и последний раз я увидела «божью коровку» через два года. В последний день перед отъездом в Новгород, куда я попала по распределению после учёбы. Сумки и чемодан, набитые до отказа вещами, представляли собой для хрупкой девушки неподъёмную ношу, но уезжала я надолго, как потом оказалось навсегда, и потому собирала меня мама основательно.

– Возьми ещё варенье для Светы.

Распределение мне сделала сестра, которая после того, как вышла замуж, жила в военном городке близ посёлка Кречевицы Новгородской области. Собственно, к ней я и ехала.

– Мам, ну какое варенье. Я не дотащу это всё.

– А тебе и не придётся. Сейчас Виталик приедет, в машину загрузим и на вокзал. – Отец говорит это так, как будто хочет доказать мне и матери: вот, видите, пригодилась машина.

– А там Света с Женей встретят. Так что бери. – Мама оборачивает банку варенья в мою кофту, кладёт в чемодан между свёрнутыми в рулончики (чтоб больше влезло) платьями и юбками. – Где он есть – твой Виталик? Осталось двадцать минут до поезда? – бросает беспокойный взгляд на каминные часы на полке.

– Сейчас приедет. Чего ты волнуешься? От нас до вокзала десять минут езды.

– Всё равно, папа. Пора бы уже, – поддерживаю я маму.

– Я звонил Нине, она сказала: давно уже уехал.

– Как давно? От них до нас не больше пятнадцати минут.

Мы с мамой начинаем волноваться. Отец выходит на балкон.

– Я лучше такси вызову.

– Поздно уже, пока такси приедет…

Папа возвращается в прихожую довольный.

– Не надо никого вызывать, он там стоит на перекрёстке, я с балкона машину увидел. Пошли.

– Что значит – стоит? Что значит – пошли? Он что, подъехать не может?

В это время раздаётся звонок в дверь.

– Вот и он, – отец бросается к двери, открывает… и правда, на пороге стоит Виталик. Смущённо топчется на месте.

– Ты чего так долго? – Мама хватает чемодан и суёт долговязому Виталику в руку. – Давай, бери… и вот ещё, – подхватывает сумку, протягивает.

Виталик молча берёт поклажу и идёт к лифту. Мы навьюченные остальным идём вслед за ним.

– Пятнадцать минут осталось, – волнуется мама в лифте.

Мы выходим из подъезда, шарим глазами по двору в поисках «Запорожца».

– А где машина? – Мама опускает сумку с провизией на землю.

– Она там, – Виталик указывает рукой на угол дома, – на перекрёстке.

– Так что ж ты сюда не подъехал? – чувствуя неладное, закипает мама.

– Машина сломалась, – спокойно заявляет Виталик.

– Что значит – сломалась? – мама хватается за сердце.

Виталик пожимает плечами.

То, что полдня «божья коровка» носилась по городу, теребя и путая ветром волосы местным девахам, гремела на всю округу портативным магнитофоном, сливаясь децибелами с восторженным гиканьем разгулявшейся компании, и наконец, измученная и выпотрошенная, чихнув последней каплей бензина за двести метров до нашего дома, встала, как вкопанная на перекрёстке, выяснится уже потом. После того, как обрывая руки, мы пробежим полпути пешком, и проезжающий мимо таксист подберёт нас, довезёт и поможет загрузиться в почти отходящий поезд.

Глава шестая

Разогретые на солнце кусты ежевики пахнут августом. Разноцветный кот развалился прямо посередь дорожки в саду, жмурится, одним глазом подглядывая за Люсей. Люся тоже смотрит на кота, старается обойти. Кот угрожающе вытягивает когтистые лапы вперёд. Люся прошаркивает мимо, соскребает с земли разляпанную грушу, впивается в неё редкими гнилыми зубами. Жуёт, перегоняя мякину по дёснам. Быстро. Смачно. Голодно.

Груш много, они падают бомбочками с дерева, чвакаются о землю, разбрызгивая кашеобразные внутренности. Лежат убитые, расквашенные, бесхозные, никому не нужные. Даже на повидло. Люся нагибается, подбирает следующую, заталкивает в рот. Ветер брезгливо трогает рваный подол её давно нестиранной сорочки, развивая повисшие бахромой лохмотья. Груши на время притупляют голод. Люся чешет затылок. Возвращается.

Тяжело переставляя грязные ноги с растрескавшимися пятками в рваных тапках, она шлёпает по бетонному полу двора. Проходит мимо беседки, мимо окон своей комнаты. Останавливает взгляд на собственном отражении. Сквозь него в глубине комнаты виднеется японская девушка. На старой картине почти выцвели краски, но девушка всё также изящна и хороша.

Люся идёт дальше. Мимо распахнутого окна кухни. Поравнявшись с ним, застывает. Люся любит заглядывать в окна.

На столе в прозрачном кувшине розовая жидкость, с плавающими шариками слив. Виталик наливает компот в стакан, выпивает, срыгивает, вытирает тыльной стороной ладони лоснящийся рот. Щёлкает по лбу сестру.

– Иди отсюда! – Оксана замахивается на брата ложкой. Ошмётки макаронин разлетаются по кухне. Одна взлетает вверх и приземляется на лоб Виталику. Оксана, осклабившись, гогочет, за что получает подзатыльник. – Мама, – кричит, откинув голову назад.

– Ябеда! – бросает в её сторону Виталик и исчезает в дверном проёме.

Оксана берёт с тарелки куриную ножку и впивается зубами в нежную мякоть пупырчатой кожицы.

Люся сглатывает подкативший комок и сворачивает за угол. Остановившись у крыльца, она прилипает взглядом к следующему окну. На кровати у стены, закинув руки за голову, лежит мужчина.

– Надо плов сделать. – Мужчина поворачивает голову к уткнувшейся в книгу Нине. – Слышишь?

– Так сделай, – не отрывая взгляда от книги, отвечает Нина.

– С айвой и сливами. – Мечтательно продолжает разговор Геннадий, вернув взгляд на потолок.

– Бери и делай, – буркает Нина.

– Неохота. – Гена поворачивается на бок и замечает в открытом окне безучастное лицо Люси. – Нин, ты Люську кормила?

– Ген, чего ты ко мне пристал? Тебе заняться нечем? Иди тогда и покорми.

– Твоя сестра, ты и корми.

– Я занята, не видишь?

Люся разворачивается и идёт к калитке, жмёт на ручку, дверца отъезжает и она выходит. Улочки Хомутяновки пустынны, кубики домов вдоль аллеи кажутся игрушечными, их почти не видно за высокими заборами. Только остроконечные мальвы неодобрительно покачивают головками вслед странной прохожей. Люся идёт вперёд, разглядывая окружающий мир. Он кажется ей несказанно прекрасным, почти таким же, как японская девушка в разноцветном кимоно на картине. «Мама», – мямлит под нос Люся и, переваливаясь, шлёпает дальше.

Её найдут через три недели в лесном массиве села Меренешты. Безжизненное тело в кустах обнаружат местные ребятишки. Люся будет лежать ничком, уткнувшись лицом в муравейник.

На опознании Тамара, поглаживая красное и распухшее от укусов лицо сестры, упадёт перед ней на колени. Фраза патологоанатома: «Она умерла от истощения» – не даст ей уснуть этой ночью.

Люсю похоронят рядом с родителями. Небольшая процессия проводит её в последний путь при полном молчании. Перед тем, как гроб заколотят, Тамара откинет с лица усопшей белую вуаль покрывала, поцелует в лоб, незаметно вложит в руку Люсе бутылочку с молоком и завернёт полог обратно.

Глава седьмая

Память – это набор красок, которыми мы рисуем наши воспоминания. Сейчас в моей палитре почти не осталось чёрного, зато много нетронутого белого. Возможно, когда закончится чёрный, я начну использовать другие цвета. Но пока ещё баночка с чёрной краской не опустела. Последний мазок – он самый-самый. Я обмакиваю кисточку и…

Развал Союза для нас, рождённых в СССР, стал не просто трагедией. Катастрофой! Вмиг разделившей время на до и после, а людей на наших и чужих. Вихрем пронёсшаяся война, маленькая, как официально говорят, локальная, унесла с собой жизни людей, многих из которых я знала, и создала новую страну – Приднестровье. Государство в государстве. Непризнанное до сих пор.

Когда взрослеют дети и активно пытаются жить своей жизнью, то статус «заботливый родитель» теряет свою актуальность, и партнёры, чуточку осиротевшие, начинают сближаться.

С замужеством Светланы количество «Женей» в нашей семье увеличилось ровно в два раза, а с появлением на свет её маленького сына – число утроилось. Так недолго и запутаться.

Женя кладёт трубку телефона на рычаг и проходит в комнату.

– Толя, Света звонила. Женька сегодня приедет.

– Какой Женька?

– Какой, какой. Зять твой.

– Один?

– Один, да. Он в Черновцы ездил за документами, решил к нам проездом заскочить, переночевать. Вечером будет.

Начало июня. Вечерний воздух наполнен ароматом цветущей акации, который врывается в открытое окно кухни и смешивается с запахом борща.

– Спасибо. – Евгений отодвигает тарелку. – Отец, мне бы машину поставить. У вас тут поблизости есть какая-нибудь стоянка, а то я побаиваюсь во дворе оставлять?

– Зачем стоянка? У меня же гараж есть на Хомутяновке. Ты же сам помогал его строить. Вот видишь, и тебе пригодился.

– Отлично. Тогда поехали? А то темнеет уже.

Когда небесно-голубые «Жигули» притормаживают у высокого железного забора, солнце испугано ныряет за горизонт, и воздух становится цвета рассыпавшейся амальгамы. В доме за забором тихо, в окнах серые всполохи телевизора и едва слышный гундёж.

– Спят, что ли?

– Не, телевизор смотрят.

Толик подходит к калитке, дёргает ручку и, убедившись, что закрыто, жмёт на звонок.

Через минуту на крыльце появляется Нина.

– Чё надо?

– Нина, открой. Женя приехал. Мы хотим машину в гараж поставить.

Нина смотрит сквозь узор решётки на небесно-голубой автомобиль.

– Здрасти, – кивает головой Женя.

– И всё? Больше ты ничего не хочешь? – огорошивает нежданных гостей Нина.

Толик растерянно смотрит сквозь решётку на сестру.

– Ты чего? Сдурела? Открывай.

– Сейчас. Разбежалась.

– Да… – Толик набрасывается на ручку калитки, дёргает. – Открывай. Здесь мой гараж.

– Какой он твой? Тут мой дом, мне его родители оставили, и земля эта моя, и всё, что на ней, тоже моё. Понял?! Гараж я сдала, мне люди за него 40 долларов заплатили. Так что катись отсюда подобру-поздорову, пока я милицию не вызвала, – кричит Нина с крыльца и демонстративно возвращается в дом.

– Вот гадина. – Анатолий подходит к стене гаража, который упирается в забор. Наверху маленькое окошко. – Гараж её! – Выдёргивает из земли кирпич, который служит ограждением палисадника, и с размаху бьёт по стеклу. Стекло разлетается на сотню стеклянных брызг. Толя вынимает застрявшие осколки из рамы. – Сейчас залезу и открою изнутри.

– Не надо, отец. Пошли. Всё равно я машину здесь не оставлю. Уж лучше на стоянке.

Анатолию перед зятем стыдно. Он садится в машину, обижено оглядывается на разбитое окно гаража.

– Сорок долларов. – Опускает голову. – Гадина.

Память – машина времени. Другой пока не придумали. А жаль. Можно было бы вернуться, что-то исправить, что-то изменить. Теперь-то мы умные, теперь-то знаем. Но…

– Алёна! – крик отчаяния несётся через полторы тысячи километров и вбуравливается мне в ухо, в мозг, в сердце. Трубка в руке начинает трястись. На часах два часа ночи.

– Что случилось, мама? – мой голос дрожит, я слышу в телефоне всхлипы.

– Папу в милицию забрали!

– Что?! – теряюсь я. – Подожди, не плачь, – стараюсь успокоить мать, хотя меня саму начинает трясти. – Расскажи, что случилось.

– Мы ужинали, тут звонок в дверь, отец пошёл открывать, а там два мужика, удостоверения показали и говорят: на вас поступило заявление, собирайтесь, пойдёте с нами.

– Что за ерунда, – не верю я. – Какое заявление? От кого? Он что-то натворил?

– От Нинки, – захлёбывается слезами мама.

– От какой Нинки?

– От сестры его. Она на него заявление в милицию написала.

– За что?!

– Они хотели с Женей машину в гараж поставить, она не пустила, а папа разбил окно в гараже.

– Когда это было?

– Три дня назад. Женя уже уехал, а сегодня за отцом пришли. И я не знаю, что мне делать, куда идти, кому звонить.

Я тоже не знаю, что ей делать и что делать мне. Я не знаю, как можно помочь, как спасать отца, будучи не просто в другом городе, в другом государстве.

– Подожди, мама, но ведь так просто не забирают. Сначала должны провести какое-то расследование, опросить свидетелей, в конце концов.

– Я ничего не знаю, Алёна. Пришли и забрали, и его до сих пор нет. Я думаю, это всё Виталька.

– А что Виталька?

– Он же в милиции работает.

– Ты думаешь?

– А что я ещё должна думать. Разве так можно, пришли и забрали без суда и следствия?

В суд папу отведут утром, сразу из КПЗ. Туда же его и вернут после суда, за пять минут признав виновным в хулиганстве. Пятнадцать суток он просидит в камере вместе с отъявленными уголовниками. С ними же будет перетаскивать трупы в морг по ночам – такая трудовая повинность. Среди его сокамерников будут люди суровые, с большими серьёзными сроками. Папу они не обижали, даже наоборот выказывали уважение. Расспросили, конечно, за что и как. А когда узнали, что в тюрьму его родная сестра засадила – предложили разобраться с ней через свои связи на воле.

– Нет, вы что, ребята. Это же моя сестра. – Так ответит на их предложение отец.

Через пятнадцать дней раздастся звонок в дверь, и на пороге мама увидит седого заросшего щетиной старика.

«Как с креста сняли», – потом расскажет мне мама.

Отец пройдёт в комнату, сядет в кресло перед выключенным телевизором и просидит так весь вечер, уставившись в одну точку. Этот взгляд «в одну точку» – ещё не раз я буду видеть, приезжая в отпуск.

– Всё-таки бог их накажет.

Мы лежим с мамой на кровати, я глажу её тёплые руки, прижимаю к мягкой ладошке лицо.

– Кого?

– Нинку и Витальку. Витальку уже наказал. Он через неделю, как папу выпустили, на мотоцикле разбился.

– Насмерть?

– Нет, выжил, но лицо изуродовано. Я его недавно на рынке видела. Через всё лицо синий шрам.

– Я не хочу ничего о них знать, – пытаюсь я остановить маму, потому что вижу, как меняется её лицо, сейчас схватится за сердце. – Для меня их нет. Не существует больше.

– Мне другое интересно, – продолжает мама, и я понимаю, как даже сейчас, через полгода, её мучает эта история. И я её понимаю, потому что она мучает и меня. До сих пор мучает. И сколько я не пыталась её переварить, переосмыслить все эти годы – нет, она так и сидит до сих пор занозой в моём сердце. – Я знаю, что Нинка обращалась к соседям, просила, чтобы они были свидетелями, но все отказались. Но кто-то всё-таки подписал её заявление, но вот кто?

– Разве это важно? Кто бы это ни был, его вина по сравнению с их – ничтожна. Так что не мучай себя.

– Нет. Вот чует моё сердце, чует.

Мамино сердце.

Пройдёт всего пару лет, и в очередной мой отпуск мы снова в обнимку с мамой на кровати в спальне. Я приехала поздно и почти сразу легла спать. Мама, соскучившаяся и накопившая тонну разговоров, начнёт делиться со мной своими переживаниями, но я, измотанная и уставшая от долгой дороги, тут же усну под её негромкое бормотание.

Утром я буду спать долго, мама не выдержит ожидания и, открыв дверь, зачем-то полушёпотом позовёт:

– Алёнка, вставай!

Я потягиваюсь.

– Иди, полежим.

Мама ложится рядом.

– А где папа?

– На Хомутяновку пошёл.

– Куда?! – Я подскакиваю в постели. – На Хомутяновку?! – не верю своим ушам.

– Да, да.

– Я ничего не понимаю.

– А чего тут понимать. Простил он её. Помирились. Теперь вот за домом присматривает.

– За домом? Мама, я ничего не понимаю, что значит – присматривает?

– Нинка в Москву уехала на заработки, вместе с Виталькой, а Оксанка замуж вышла за молдаванина, уехала в Кишинёв. В общем, дом оставить было не на кого. Вот тут она про папу и вспомнила. Ну а Толик, он же безотказный.

– Уму непостижимо.

– Вот так вот, да.

– И он с утра уже туда побежал?

– Да. Говорит надо собачку покормить, вчера я его не пустила, так он сегодня чуть свет. Я говорю – дочь приехала, сиди дома, а он – так я её вчера видел.

– Понятно. И давно она уехала?

– Да уж полгода как. У нас же здесь после войны работы нет совсем, все в Москву поуезжали на заработки.

– Да… но папа.

– Ну, ты же знаешь папу, он к этому дому родительскому, как привязанный.

– Но после такого…

– Говорит – надо прощать. Такой он всегда был. Для них. Его уже не исправишь.

– Ну это его дело, а я их никогда не прощу. И Света… Света ей такое письмо тогда написала… так и написала – «у меня нет тёти».

– Я, кстати, туда тоже хожу, – как будто извиняясь, говорит мама.

– Ты?!

– Ну да, сейчас, когда там никого нет, хожу мыться. У нас воды горячей с апреля нет, а у них там колонка.

Вечером мы втроём идём на Хомутяновку. Мыться и жарить шашлыки.

Мне кажется, что я сто лет здесь не была. Во дворе старая беседка. Отец её ошкурил, покрасил, покрыл лаком.

– А дома не допросишься, – бурчит мама.

На привязи скулит собачонка. Отец отпускает её, и та с громким лаем бросается ко мне, нюхает, начинает прыгать, пачкая лапами юбку.

Через час сытые и намытые мы сидим вокруг стола в беседке. Папа довольный ложится на ветхий, уже давно не сопротивляющийся пружинами диван – «покемарить».

Я смотрю на старую сливу с тёмно-малиновыми кругляшками перезревших плодов. Беру миску и иду собирать «урожай». Мама на некоторое время исчезает из поля моего зрения.

– Алёна, – слышу я мамин зов из окна комнаты. Эта та самая комната, в которую меня – новорожденную привезли из роддома. Когда комната освободилась, в неё переселилась Нина. Окна комнаты, как раз выходят в сад. Я ставлю миску со сливами на стол и захожу в дом.

Мама сидит на кровати, наклонив лицо над какой-то бумагой. Рядом с ней картонная коробка из под обуви, в ней фотографии.

– Что, мам?

– Смотри, я тут хотела фотографии посмотреть и нашла вот это.

Мама протягивает мне листок.

Я читаю: «Заявление…».

Это заявление… в милицию… на моего отца. Копия. Я пробегаю по строчкам глазами.

– Ты посмотри, кто подписал, – подгоняет мама.

Я перепрыгиваю глазами вниз на подпись. Их две. Первая – Погода Антонина Васильевна. Вторая… – Вилутовичус Тамара Васильевна.