Читать книгу "Непрощённое воскресенье"

Словно ураган врывается в беседку, где расслабленная погодой, вином и приятной беседой компания мирно проводит остаток дня. Этот ураган суёт в нос Толику какую-то бумажку. Нагло, бесцеремонно, по-хамски прерывает семейную идиллию. Лицо Любовь Филипповны покрывается красными пятнами.

– Что это? Что я тебя спрашиваю? – Женя толкает мужа в спину.

Захмелевший от вина Анатолий не сразу приходит в себя, глупо хихикнув, отшатнулся от бумаги и непонимающе смотрит на жену.

– О… Жека моя пришла!

– Прибор, говоришь? – Женю трясёт. – Прибор под названием шуба? Сволочь, у тебя двое детей, а ты любовницу завёл? Я старое пальто себе перелицевала, девчонкам из маминой цигейки пальтишки слепила, а ты любовницам шубы в рассрочку берёшь?

– Нет, Женя, нет, – наконец приходит в себя Анатолий. – Нет у меня никакой любовницы!

– Не ври! Я была в профкоме и в бухгалтерии. Вот. – Снова ткнула бумажку в нос. – Где шуба? Кому ты её купил? Ты мне ещё врать будешь?

– Нет, нет, это не любовнице, это… – Толик щенком смотрит на мать. Женя перехватывает взгляд, но пока ещё не понимает его значение, но уже чувствует, чувствует, разгадка где-то здесь. И вдруг её осеняет.

– Нина?! – Женя с ужасом смотрит на Ниночку, которая сидит, потупив взор. – Чёрная, каракулевая? А я и подумала, откуда такая роскошь?

– Ну да, – Ниночка дерзко вскидывает нос кверху и нагло смотрит на Женю. – А что, я недостойна, что ли?

– Да, – поддерживает дочь Любовь Филипповна. – Ты что думала, Толик теперь твой? Ты думала, я его для тебя рожала? А вот тебе, – Любовь Филипповна, подпрыгнув на табуретке, резко выкидывает вперёд руку со сложенными в кукиш пальцами. От рывка концы платка на её груди разлетаются в разные стороны, и он соскальзывает с плеч, обнажая глубокий вырез.

Женя теряет дар речи – из съехавшего выреза платья торчит чёрное ажурное кружево комбинации. Той самой, что она выкупила у Райки, той самой, которая странным образом исчезла. Перепутать невозможно. Нет сомнений, это её комбинация, она помнит это кружево на гладком шёлке, и… тут перед Женей всплывает картинка. Ей стало плохо, и её отпустили с работы. Она пришла домой раньше обычного, открыла дверь в комнату, и наткнулась взглядом на спину свекрови. Та стоит у открытого шкафа. И вдруг быстро, одним еле уловимым движением, засовывает себе что-то за пазуху.

– Воровка, – шёпотом, словно пугаясь сама своего обвинения, выдавливает в сторону свекрови Женя.

Любовь Филипповна поправляет на груди вырез и начинает громко смеяться. Нарочито громким гоготаньем поддерживает мать Ниночка. Женя смотрит на выдавленные вперёд зубы Ниночки и чувствует, как возмущение осаждается в душе обидой. Горькой, мучительной. Она смотрит на пьяно улыбающееся лицо мужа, на безразлично плюющего косточки в ладошку Шурика, на скривившегося в растерянной ухмылке Ниночкиного кавалера – на всех этих чужих ей людей, и понимает, что никогда, никогда уже она не станет частью этой семьи. Это место, этот дом, эта беседка, где сейчас, в эту минуту её предали все, и даже собственный муж, всегда будут вызывать у неё неприятие.

Опустив плечи, она отворачивается и идёт в дом. Дверь в комнату закрыта, ключ торчит в замке. За дверью плачет Алёнка. Женя поворачивает ключ, распахивает дверь, и удушливый запах детского кала ударяет ей в нос.

– Мама, Алёнка в штаны накакала, а я пить хочу.

Учёные давно всё объяснили. Заступаться за близких нам людей побуждает гормон окситоцин. Именно он запускает механизм привязанности, верности, заступничества. А если он отсутствует, то можем ли мы обижаться, что тот, кого ты считал родным человеком, на кого рассчитывал в трудную минуту, не поддержал тебя. Он ведь не виноват. Это всё гормон. Точнее его отсутствие. Но когда тебе плохо, то никакие доводы учёных не могут оправдать того предательства, которое жёстко бьёт тебя под дых. Плевать на гормон. На его отсутствие. Сердце-то есть у всех. Душа не у всех, но сердце.

Голодная Алёнка бегает по коридору за мамой.

– Света, возьми Алёнку. – Женя опускает связанный из одеяла куль с вещами, хватает младшую дочь за ручку и вкладывает её в ладошку старшей. – Ждите за воротами, только на дорогу не выходите. Поняла?

Светка кивает, ей страшно, потому что ничего непонятно. Дядя Стёпа носит мебель из их комнаты и сваливает за воротами. Мама сгребает в кучу всё: вещи, игрушки, посуду. Всё это связывает в простыни и одеяла. Согнувшись под тяжестью ноши, вслед за дядей Стёпой, выносит на улицу, складывает горкой.

За дверью Люськиной комнаты слышится гулкое мычание. Светка Люсю не боится, та хоть и большая, но добрая, никого не обижает и Светку любит. Мама говорит, что Люся больная, хотя Люся никогда не кашляет и не сопливит, только рвёт на себе волосы, из-за этого её выстригают на лысо, и Люся становится смешная. Жалко Люсю, её редко выпускают из комнаты.

Светка тянет сестрёнку за руку, та упирается.

– Не ной, пошли. – Вытягивает сестру во двор.

В беседке баба Люба, дядя Саша, тётя Нина с женихом и папа болтают, хохочут. Никто не обращает внимания ни на дядю Стёпу, вытаскивающего шкаф, ни на маму с тяжёлыми узлами в руках, ни на Светку с орущей от голода Алёнкой. Как будто их нет, как будто невидимая стена разделила мир на две части, только Светка всех видит, а они Светку нет.

– Кажется, всё. – Дядя Стёпа опустил кресло-кровать на землю, и вытер рукавом пот со лба. – Вы здесь стойте, я за машиной схожу.

– Спасибо вам, – мама обняла тучного мужика и неожиданно для Светки заплакала. Заплакала горько, как будто всё накопленное и долго сдерживаемое в душе прорвало и выплеснулось наружу. Светка отпустила ладошку сестры и прижалась к сотрясающемуся от рыданий телу матери.

– Ну буде, буде. Что ты, – смутился дядя Стёпа, по-отечески поглаживая сгорбленную спину. – Не пугай детей.

Светка чувствует, как горячие мамины слёзы капают ей на руку, и слышит смех бабы Любы за забором.

– Мама, – кричит голодная Алёнка.

– Я сейчас Машу позову, – дядя Стёпа смущённо отстраняется. – А сам за машиной пойду.

Но крупная грудастая женщина в красной кофте, с выбившимися шпильками из скрученных в крендель волос на голове, уже спешит ему навстречу.

– Что у вас здесь происходит? Стёпушка, ты чего же меня не разбудил?

– Да вот, Женя съезжать задумала.

– Как съезжать? – тётя Маша непонимающе осматривает гору мебели. – Ты чего? – смотрит на заплаканную Женю. – Понятно. Ну Любка, вот злыдня, я ей сейчас покажу.

– Не надо, тётя Маша. Я не хочу туда больше возвращаться и видеть никого не хочу.

– Мама, – в голос орёт Алёнка.

– Мне бы дочку покормить.

– Да, да, сейчас. – Грудастая женщина направляется к воротам, дёргает ручку, но калитку уже закрыли на засов. – Любка, открой сейчас же.

С той стороны ворот раздаётся дружный смех. Тётя Маша стучит носком тапка по калитке, барабанит кулаком. Женя отворачивается, берёт Алёнку на руки, качает и плачет. Она уже не слышит ни скрежет засова, ни скрип несмазанных петель калитки, ни гул пьяных голосов, ни возмущённые крики тёти Маши, обвиняющей подругу в жестокосердии. Она пропустит мимо ушей и все утешительные слова, которыми соседка потом будет успокаивать её на своей кухне. Только уже в машине, когда накормленная кашей Алёнка наконец уснёт на её коленях, Женя утрёт последнюю слезу и, прижав к себе Светланку, тихо произнесёт: «Никогда не прощу».

Ощущение обиды и предательства, горечь маминых слез, Светка будет помнить всегда. И даже спустя пятьдесят лет, когда из участников этой истории уже почти никого не останется, она, делясь со мной воспоминаниями, с той же болью будет вновь переживать события того дня.

Глава седьмая

Привязанности. Очень коварный замысел природы. Это верёвки, которыми душа привязана к чему-то, к кому-то. А когда эти верёвки рвутся, душа начинает болеть.

– В виду отсутствия ответчика заседание суда переносится. – Сухонькая женщина с уставшим лицом встала с высокого, похожего на трон, стула и вышла из зала.

– Не пришёл? Вот же гад! И что теперь?

– Я не знаю, мама. Заседание перенесли на неделю.

– Так он и через неделю не придёт.

– Я же не могу его силком туда притащить.

– Но так продолжаться не может. Ты одна двух детей не потянешь. Понятно, что ему алименты платить не хочется. Вот я тебе говорила – не надо было второго рожать.

– Мама, ну давай ещё ты…

– Ладно… – Ольга Харлампиевна тяжело поднялась со стула, натянула на плечи самосвязанную малиновую кофту. – Пойду Алёнку заберу, а то сад закроют. Ты Светку молоком с маслом напои, чего-то она раскашлялась, вечером банки поставлю.

Воспоминания, как и сами события, делают нас слабыми и сильными. Даже, когда воспоминания об одном и том же. Крутятся в голове, мелькают фотокадрами негатива, терзая душу, разрывая её на ниточки, и избавится от них трудно, почти невозможно.

Молоко притаилось, дожидается подходящего случая. Его поверхность слегка подрагивает, но Женя терпеливо ждёт, приковав взгляд к затягивающейся пенкой жидкости. Стоит на секунду отвлечься, и белая шапка, взлетев вверх, выскочит из алюминиевой кастрюльки. Так происходит каждый раз. Как будто молоко играет с ней, проверяет на скорость реакции, а может просто пытается отвлечь от мучающих дум.

– Женя! – отчаянный крик матери пугает. Женя смотрит на быстро приближающееся малиновое пятно и чувствует, как холодеют руки. Молоко тут же выпрыгивает из кастрюльки, заливая пламя конфорки. – Украли, украли. – Женщина падает на табуретку, хватается руками за голову, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Что, мама? Что? – Женя трясёт мать.

– Украли.

– Что украли?

– Алёнку украли.

– Как?! – У Жени темнеет в глазах. – Кто?!

– Толька твой, вот кто!

– Господи, мама. – Запах горелой пенки и газа заполняет летнюю кухню. Опомнившись, Женя выкручивает рычажок плиты. – Как ты меня напугала. Успокойся. Что произошло?

– А то. Прибегаю, а Эмма Кондратьевна уже дверь на ключ закрывает. Я её спрашиваю – а где Алёнка, а она говорит – так отец её забрал, давно, в обед ещё. Это он вместо того, чтоб на суд явиться, в сад пошёл. Смотри-ка, какой вдруг отец заботливый стал, вспомнил, что у него дети есть. Он бы лучше гад такой о них вспомнил, когда Нинке в рассрочку шубу брал. – Ольга Харлампиевна схватила кружку, зачерпнула из ведра воды и припала к ней пересохшими губами.

– Что делать, придётся идти туда, на Хомутяновку. Заодно и поговорю с ним, чтоб на заседание в следующий раз пришёл.

– А если они тебе ребёнка не отдадут?

– Как это не отдадут?

– А вот так, закроют ворота на засов и не пустят.

– Тогда милицию приведу.

– Я с тобой пойду.

– А Света с кем останется?

– К Бригам отведу. Анька её любит, пусть пока с Бэлкой поиграют.

Если что-то нам мешает, раздражает, давит, гложет, то, как правило, нам советуют не переживать. Не замечать, не беспокоиться, не тревожить душу. Да и вообще, стремление к спокойствию, к душевному равновесию, по сути своей, стремление к гармонии. Равнодушие. Ведь это пока не безразличие. Но ничего не случается просто так. У равнодушия есть свои причины.

Жене было всё равно. Горечь, скопившаяся в душе, постепенно осела, превратившись в густой вязкий слой осадка. За прошедший месяц боль не стала меньше, просто она к ней привыкла. Смирилась. А может просто устала. Устала бороться с одолевающими, изнуряющими, одними и теми же мыслями – за что и как теперь.

Однако приблизившись к ненавистной калитке с нарисованными цифрами 5 и 0, она почувствовала, как ком обиды снова предательски всплыл в горле и перекрыл собою дыхание. Во рту появился горьковато-кислый привкус яблочных семечек. Съедать яблоко вместе с семечками – привычка с детства. Вот она и доела своё яблоко раздора вместе с семенами, оставившими горчинку послевкусия.

Ольга Харлампиевна с остервенением дёрнула калитку, но та легко подалась, ворчливо проскрипев петлями. Во дворе, на крылечке дома, расплющив о край ступени рыхлое тело, сидит Люся. Её лицо ничего не выражает, она равнодушно смотрит на приближающихся женщин.

– Женя, – еле слышно лепечет себе под нос больная девушка, опускает руку в карман холщового платья, вынимает оттуда потрёпанную конфету, протягивает в сторону невестки. – Светочке, – просачивается из потрескавшихся губ.

– О, явилась, не запылилась, – Любовь Филипповна, подбоченясь, выходит на крыльцо, перегораживая проход. – Чего надо?

– Я за дочкой пришла. – Женя поднимается по ступенькам, обогнув свекровь, проскальзывает в коридор. А вот и та самая комната, в которой она похоронила шесть лет своей жизни.

В пустой девятиметровой комнатёнке, которая без мебели кажется ещё меньше, на истёртом временем матрасе, прогнув панцирную сетку железной кровати, лежит человек. В помятом лице, заросшем щетиной, не сразу можно узнать Анатолия. Жалкий. Чужой. Он не спит, он смотрит пустым взглядом в трещину на потолке. Откуда взялась эта трещина? Почему он её раньше не видел? А может, её и не было вовсе? Может она образовалась только сейчас? Может, это трещина внутри него? В душе? В сердце?

Женя тоже смотрит на трещину. Она точно знает, что это за трещина. Эта трещина между ними. Трещина между той жизнью и этой.

– Ну, что делать будем?

Анатолий переводит взгляд на жену. Взгляд побитой собачонки. Молчит.

Женя чувствует, как в душе начинает нарастать волна жалости. Позади себя она слышит перебранку голосов матери и свекрови. А в окошке, выходящем в сад, видит заплаканную Алёнку, растирающую по лицу серую кляксу соплей. Детские колготочки провисли кулем между ног. А на бельевой верёвке сушится чёрная шёлковая комбинация.

Нет. Нельзя давать слабину. Нельзя.

– Заседание перенесли на две недели. Будь добр в следующий раз явиться.

Разворачивается и уходит. Проходя кухню, она замечает на плите кастрюлю. Пятилитровую, эмалированную, с красными маками на боках. Она всегда питала слабость к красивой посуде, и эту кастрюлю купила случайно, зайдя в магазин по дороге домой. Это была удача. Счастливое совпадение. Кастрюли «выбросили» в посудном отделе нового магазина «Примэвара», как раз в день получки.

Женя снимает с полки миску и выливает в неё из кастрюли остатки супа. Вместе с ней выходит на улицу. Здесь на залитом солнцем дворе не смолкает перебранка, руки сошедшихся в словесной схватке женщин вращаются вентиляторными лопастями. Женя проходит мимо и поворачивает за дом.

– Куда, куда понесла кастрюлю, зараза? – Свекровь, потеряв интерес к спору, бросается за невесткой. За ними следом, переваливаясь на больных ногах, едва поспевает Ольга Харлампиевна.

– Это моя кастрюля, – спокойно произносит Женя, подходит к бельевой верёвке и срывает комбинацию, – и комбинашка тоже моя.

– Твоя?! Твоё на Кирова, а всё что в моём доме – моё! Убирайся! Вон отсюда! – кричит свекровь, пытаясь вырвать комбинашку из рук невестки.

Женя размахивается кастрюлей, Любовь Филипповна в испуге отлетает, натыкается на деревянную колоду, из которой торчит топор.

– Мама! – плачет Алёнка. Женя поворачивается к дочке.

Любовь Филипповна хватает топор, выдирает его из колоды, размахивается…

– Что ты делаешь! – кричит Ольга Харлампиевна. – Остановись, сваха! Опомнись!

Как в замедленной съёмке Женя разворачивается, бросает на землю кастрюлю и комбинацию, берёт за ручку дочь и, не глядя на застывшую с топором в руках свекровь, идёт к выходу. Дойдя до поворота, она оглядывается.

– Пойдём отсюда, мама.

***

Людей приятней всего благодарить от души. Будь то продавщица, терпеливо выслушавшая вас. Доктор, который, прежде чем прикоснуться к вам, согреет свои руки дыханием. Сосед, пообщавшись с которым у вас поднялось настроение. Благодарить за то неосязаемое, невидимое, но такое ощутимое. То, что описать трудно, почти невозможно, можно только прочувствовать. То, что приятно, что хочется прижать, держать, не отпускать. Это окрыляет, создаёт прилив сил или успокаивает, делая мир не таким ужасным.

– Женечка, мы тебе выбили путёвку на море. Пиши заявление на отпуск и иди, оформляй. – Вера Степановна протянула чистый лист и ручку.

– А можно? – Женя растерянно смотрит на председателя женсовета, стараясь собраться с мыслями.

– Вот гляжу я на тебя, красивая ведь баба, но совсем замученная. Отдохнуть тебе надо. Бери детей и поезжай в Затоку. Там в прошлом году отстроили отличную базу отдыха «Швейник». Будешь одной из первых её посетителей. Почти все путёвки на июнь начальство ещё месяц назад разобрало, но и нам удалось выцарапать кое-что.

– Вера Степановна… – Женя засуетилась, не находя слов благодарности. Отодвинула шерстяное полотно, встала, благодарно прижалась к мягкому телу. – Спасибо.

– Ну что ты. Это наша обязанность. Кто ещё нас женщин защитит и поможет. Только мы сами. На мужиков рассчитывать не приходится. Для того и нужен женсовет. Чтобы решать наши женские житейские проблемы. Так-то, девочка.

От этого тепла поглаживающих её пухлых рук хотелось забыть обо всём. В этот момент ей и, правда, казалось, что она маленькая девочка, прижимающая к себе любимого плюшевого медведя во сне. Ведь в реальности так не бывает.

– Ура! Мы едем на море, – Светка, плохо понимающая, что такое море, прыгала вокруг бабушки и хлопала в ладоши от радости.

– Моля! Моля! – подражая ей, прыгала Алёнка. Маленькие ладошки промахивались, от чего всеобщая радость, теряя свои чёткие границы, становилась шире.

– Ты сначала разведись. А то вдруг он завтра опять не явится, заседание снова перенесут и не уехать тебе будет.

– Да… – Женя напряжённо посмотрела на мать. – Что же делать? Если я явлюсь к ним ещё раз, она меня убьёт.

– Нельзя тебе, да и от меня толку мало. Боюсь, не совладаю с собой, сама на неё с топором кинусь.

– Но что-то надо делать. Повестка может до Тольки и не дошла, если в руки мамашки его попала.

– Мама, а что такое море? – Светка дёрнула мать за руку.

– Что? – Женя непонимающе посмотрела на дочь. – Надо написать записку и передать ему.

– Как? Как ты передашь? С кем? – Ольга Харлампиевна подхватила Алёнку и усадила себе на колени.

– Мама… – теребит руку Светланка.

– Сделаем так: я напишу записку, мы пойдём со Светой, но я заходить во двор не буду, а записку Света отдаст. На ребёнка она не кинется.

Женя что-то начеркала на бумажке, причесалась, переодела дочку в чистое платьице.

– Мама, мы куда? На море? – Светка покрутилась возле зеркала, поправила бантики в косичках и показала сестрёнке язык.

– Нет, мы к папе.

– И я! – вскрикнула Алёнка, пытаясь вырваться из рук Ольги Харлампиевны.

– Ты ещё куда? Сиди. – Бабушка плотнее прижала к себе внучку.

– Я папина кловь, – выкрикнула в бабу Олю Алёнка и затихла.

Это правда, что новая чашка лучше старой разбитой? Не факт, если её кто-то зачем-то склеивает.

Он вышел, держа в одной руке Светланку, в другой смятую записку. Всё такой же жалкий. Исхудавший. В серой, давно нестиранной рубашке и мятых брюках. Пряча в землю скорбный взгляд красивых синих глаз.

– Я не хочу разводиться. Давай начнём всё сначала.

Человеческие отношения напоминают стройку. Чтобы заново выстроить отношения, надо для начала расчистить площадку от всего ненужного, того, что засоряет память, мешает двигаться вперёд, а затем уже по намеченному, кирпичик за кирпичиком, восстанавливать разрушенное. Создавать легче, восстанавливать труднее.

А женское сердце… Что это? Сколько может принять, сколько выдержать? Кто-нибудь знает?

Вот и у меня нет ответа.

Глава восьмая

Утро. Оно кажется добрым, то ли потому что жара спала, то ли… ах, всему ли надо давать объяснение. В последнюю отпускную пятницу Женя решила закупиться на базаре продуктами. Потратить оставшиеся с отпускных деньги на хороший кусок мяса. Можно будет, придя домой, разделить его на порции, заморозить, а потом весь месяц доставать и варить борщ. Борщ у Жени получается отменный. Это все говорят. Непонятно, каким образом, но слава о её борще быстро распространилась по городу, и её стали приглашать на поминки не только родственники и знакомые, но и знакомые знакомых и родственники этих знакомых. Какие поминки без борща? Только слава эта денег не приносила: не будешь же с людей, у которых горе, ещё и оплату требовать. А вот хлопот прибавляла. Вот и думай, радоваться тебе или огорчаться такой популярности.

Помимо мяса ещё и головку брынзы прихватила. Толик очень любит чай с брынзой. Чай Толя заваривает крепкий и очень сладкий. Сахара не жалеет, кладёт столько, что он не успевает растаять, осаждаясь на дно чашки бледно-коричневым осадком. Такой чай очень вкусно пить вприкуску с солёной брынзой. Поэтому Женя выбрала самую солёную.

А ещё масла подсолнечного трёхлитровую бутыль, тоже впрок. Масло выбрала свежее, пахучее. Она всегда берёт масло только у старой молдаванки Мирелы. Мирела не перекупщица, масло у неё своё. Живёт Мирела в Парканах, откуда её в Бендеры на телеге вместе с бочкой по пятницам привозит муж Драгош. Мирела плохо говорит по-русски, но Женя научилась с ней договариваться на смешанном русско-молдавском.

– Трэй, трэй, – кричит Женя на ухо торговки. На рынке шумно, а старая Мирела туга на ухо. Женя загибает большим пальцем мизинец и тычет корону из оставшихся трёх в лицо Миреле. – Поняла? Три литра мне.

– Трэй, – кивает старуха. – Ундэ сэ тоарно?

– Чего? – не понимает Женя. – Где – что?

– Тоарно, – теперь кричит Мирела и тычет жёлтым ногтем Жене в сумку.

– Аааа… тара? – догадывается Женя и вытаскивает из сумки бутыль.

Аромат тёмно-жёлтой густой, похожей на концентрированный сироп, жидкости ударяет в нос. Эх, и пахучее масло у Мирелы!

Навьюченная сумками Женя спускается по ступенькам рынка. Дорога домой лежит вдоль центральной улицы, через сквер. Возле церкви бледная седая старушка, прислонившись сгорбленной спиной к каменной ограде, что-то бормочет себе поднос. Она не смотрит на прохожих, её взгляд направлен в сложенную лодочкой ладошку, как будто она не у прохожих просит милостыню, а вымаливает её у бога. А может ей просто стыдно?

Женя опускает на землю тяжёлые сумки, вынимает из кармана тряпичный, сшитый собственными руками, кошелёк. В нём рубль и какая-то мелочь, всё, что осталось от её отпускных. Вытряхивает мелочь в руку – 25 копеек, вынимает рубль и всё это ссыпает в ладонь старушки. Та поднимает на Женю полные благодарности глаза:

– Мулцумеск, – трясёт головой. Тонкие седые волоски треплет ветром. – Донечка.

Женя печально улыбается.

Много лет спустя на этом самом месте, протянув для подаяний руку, будет стоять её собственная мать. Каждые полгода, работающий на Севере сын Николай будет присылать ей деньги, а она зашивать их по вечерам в подушку, а утром, выпив пустой чай, еле двигая больными ногами, заступать на свой пост у церкви, где ругаясь с местными побирушками, отвоёвывать себе это самое место. Зашитые в подушку деньги Женя обнаружит только после её смерти. Пролежавшие десять лет в тайнике и по меркам восьмидесятых составляющие кругленькую сумму купюры, полностью обесценятся в девяностых Павловской реформой. Женя затолкает их в пакет и выбросит на помойку.

– Женя! – раздаётся позади знакомый голос. Рядом с её сумками стоит Василий Евстафьевич. – Вот так встреча!

– Здравствуйте, Василий Евстафьевич! – Женя улыбается.

– Твои? – кивает свёкор на сумки.

– Мои.

– Ты куда это так нагрузилась? Праздник, что ли, какой?

– Да какой праздник. Просто я в понедельник на работу выхожу, вот и решила закупиться наперёд. Потом некогда будет.

– Ну, давай, помогу тебе, что ли? – Василий Евстафьевич хватает огромными лапищами сумки, выпрямляется.

– Ой, спасибо! А то я уже все руки себе оттянула.

Гонимые ветром летят по небу облачка, трепещет в руках старичка на лавочке газетка, развевается крепдешиновый подол Жениного платья.

– Что-то ты к нам совсем не заходишь. – Свекор перекладывает сумку в правую руку, обнимает невестку за плечо. – Из-за матери?

Женя молчит.

– Да уж, совсем характер с возрастом у неё испортился. – Дружелюбно хлопает Женю по плечу и опускает руку. – Ты не серчай на неё. Она ведь сделает, а потом жалеет.

– Жалеет? – уносит ветром тихое сомнение.

– Наверняка. Это всё из детства у неё. Тяжёлое оно было, горькое. Родители рано умерли, сестра старшая сразу замуж выскочила, а Любу, тогда ещё подростка, в прислуги себе записала. Измывалась над ней, как могла. Всю работу по дому и огород на неё взвалила. А если что нет так, то по мордасам. Натерпелась Любаня.

– Толя говорил, что в оккупацию они у материной сестры жили.

– Да, пришлось отправить. Сестра на то время уже вдовой была и болела шибко. Любе мало что за детьми ещё и за ней пришлось ухаживать.

– Тогда всем тяжело было, и моей матери тоже. Они здесь под румынами жили. Им не легче было. Её мать от голода умерла, а мама со мной на руках в выгребной яме туалета пряталась. Но ведь не оскотинилась, не стала вымещать зло за свою тяжёлую жизнь на других.

– Да, – вздыхает Василий Евстафьевич. – Каждый по-своему…

– Вот мы и пришли. – Женя открывает калитку, пропуская свёкра. – Проходите, вы у нас ни разу не были.

– А где же внучатки?

– Они сейчас у мамы.

– Вот так и вырастут внучки, а мы не увидим.

Женя поднимается по ступенькам, открывает дверь.

– Проходите, Василий Евстафьевич, я сейчас чайник поставлю. Ставьте сумки вот сюда. Садитесь.

В небольшой летней кухне уютно. Короткие белые занавесочки вышиты мережкой. Стол застелен накрахмаленной розовой скатертью

Василий Евстафьевич, оставив сумки, проходит в небольшого размера комнату.

– Это что же, вы вчетвером в такой комнатухе теснитесь?

– Приходится, – вздыхает Женя. – Потому на выходные детей к матери и отправляю.

– И много платите за эту каморку?

– Ой, не спрашивайте, – отмахивается Женя.

– Ну, а что же Толька? Он же вроде в мастера уже выбился, что ж ему его ЖБИ квартиру не может дать?

– Так стоим на очереди.

– Стоять можно долго.

– А что делать? Мы с Толей даже думали вьетнамчика усыновить. Говорят, под это квартиры дают?

– Вьетнамчика? – удивляется Василий Евстафьевич. – Какого ещё вьетнамчика?

– Вы разве не знаете, что из Вьетнама детей эвакуировали? Там же война, вот осиротевших детей и вывозят. А тем, кто их в семью берёт, дают квартиру вне очереди.

Василий Евстафьевич обводит взглядом комнату, глаза упираются в большое, во весь рост зеркало на дверце дубового шкафа. В отражении он видит могучего мужчину в чёрном костюме. На груди орден и медаль. Не зря надел. Не хотел. Зачем ему в собесе награды боевые, но Люба заставила, сказала, так представительней.

– Знаешь, что?..

– Что? – недоумённо смотрит на свёкра Женя.

– Поехали.

– Куда?

– На Варницу. На ЖБИ это чёртово. Как это так, завод стройматериалов не может своему сотруднику квартиру дать. Поехали. Пусть только попробуют отказать фронтовику.

***

Нельзя человеку без собственного жилья. Без него он и не человек вовсе. Вот лиши улитку её домика, и что? Это уже не улитка, это слизняк. А черепаху – панциря? Для любого живого существа дом – это его защита, его опора, его спокойствие, его возможность побыть наедине с собой.

Долгожданная квартира, отдельная, своя. С большой просторной кухней и (аж!) двумя комнатами. Кухня такая, что танцевать можно. Тут и ванна поместилась, и швейная машинка, и ещё куча вещей, которым на обычной кухне не место.

На стене, под самым потолком распевается «точка»: «Мы верим гордо в героев спорта». На плите новое чудо техники – «Скороварка». Подарок мужа. Женя впервые ставит странную конструкцию на плиту. Кладёт в неё мясо, свиные ножки, разные специи. Заливает всё водой, опускает тяжёлую крышку, защёлкивает боковой зажим. Инструкция обещает – «холодец за 30 минут». Из крышки торчит цилиндрический клапан для стравливания лишнего пара. Женя долго смотрит на странную, похожую на какой-то космический аппарат, конструкцию и наконец, решившись, зажигает конфорку.

Хорошо дома: светло, уютно. Девчонки гулять убежали. Толик с утра уехал к литовцу на дачу. Женя сначала пускать не хотела. Опять ведь сляжет, как в прошлый раз.

– Ты к литовцу в батраки записался? Сколько можно тебя эксплуатировать? Еле выходила тебя в прошлый раз, когда ты мешки ему перетаскивал.

– Жень, он же инвалид, ему самому не справиться.

– И что? Этот инвалид из тебя инвалида сделает.

– Я не ему помогаю, а Тамаре. Она же моя сестра. Кто ей ещё поможет?

– Ну, конечно, больше некому. Ты просто безотказный, Толька. Вот все на тебе и ездят. Что-то я Витьку там ни разу не видела. – Раздражение всё больше захватывало Женю, поднимая волну негодования. – Пусть наймёт человека, он же богатый, у него две машины и целая плантация клубники.

– На клубнику ты без возражений ездила.

– За ту помощь он хотя бы ведром клубники с нами рассчитался, хотя мог бы и денег подкинуть, ведь заработал на ней неплохо. Ну да ладно, с паршивой овцы, как говорится… А за мешки, чем он с тобой расплатился? Самогоном? Напоил так, что ты еле ноги приволок и потом неделю лежал на больничном. Я за барсучий жир, знаешь, сколько заплатила, чтоб тебя на ноги поставить? Дорого мне твоя помощь обходится. Да и дома дел немерено. – Волна раздражения достигла своего пика. Женя глубоко вдохнула, набирая в лёгкие воздуха, и почувствовала слева боль, отдающую в лопатку. Она попробовала успокоиться и, понизив голос, пробурчала: – Что по дому сделать, так тебя не допросишься, а литовец позвал, и ты тут как тут. Сестра! У тебя своя семья. Свой дом.

Боль не отпускала. Женя взяла со стола чашку, набрала из крана воды и выпила большими глотками. Прислушалась. Неприятное ощущение внутри сохранялось. Надо бы проверить сердце. Что-то последнее время оно стало часто беспокоить.

– Жень, я завтра всё сделаю, что скажешь. Ладно? А сейчас я поеду.

Женя недовольно отмахнулась полотенцем, из чего Толя сделал нужный для себя вывод – можно ехать.

Обещанные полчаса уж приблизились к своему завершению, а кастрюля до сих пор не издала ни единого звука. Что происходит внутри не видно и не слышно. Может, не работает? Может, она чего ни так сделала? Когда закипит, из отверстий в клапане должен пойти пар. Так было нарисовано на картинке в инструкции, но клапан сидел на своём месте, как вкопанный. Женя взяла вилку, просунула зубчики под клапан в крышке. В этот момент пар со свистом рванул из отверстий. От неожиданности Женя вскрикнула и, цепляя юбкой табуретку, отлетела от плиты. Опрокинутая табуретка сбила с ног и Женя, не устояв, грохнулась на пол.

– Привет! – послышалось сквозь скороварочный свист. В дверном проёме, обнажив крупные зубы, улыбалась Нина. Поодаль, вытянув головы, картину падения наблюдали Нинины дети.

– Кипит, – ткнул пальцем в противно-свистящую кастрюлю похожий на Илью рыжеволосый Виталик, после чего черноглазая Оксанка демонстративно заткнула уши.