Читать книгу "Непрощённое воскресенье"

– Ааа…, – вскрикнула Светка и открыла глаза.

– Всё, приехали, – водитель притормозил у небольшого двухэтажного здания.

– Мам, а что такое «Кишинёв»? – первым делом спросила Светка, выбираясь вслед за мамой из машины.

– Вот это он и есть, – подмигнул в ответ ей водитель.

Потом они поднялись по лестнице, вошли в скрипучие двери, мама усадила её на чёрный дерматиновый диван, к ним подошёл папа. Он был такой же взъерошенный, как в тот день, когда влетел на кухню в грязных брюках и, мельком взглянув на Светку, вывел маму в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Светка тут же отодвинула оладьи с малиновым вареньем и прижалась ухом к двери. Папа говорил так тихо и быстро, что слов было не разобрать. Светка сильней вжала ухо, но услышала только надломленное мамино «Ах!».

В ужасной жёлтой палате ужасно жарко. И очень много народа. У бабы Любы какое-то перекошенное лицо. Дядя Шура о чём-то шушукается с папой, мама прижимает к себе тётю Тамару, только на Светку никто не обращает внимания. Светке жарко, Светке душно и тошно, всё вокруг наводит на неё ужас: и грязно-жёлтые стены комнаты, и приторно-сладко-вонючий воздух, и лежащие на кроватях люди, и общий гул голосов, и доносящееся из коридора бряцание. Но самое страшное лежит в центре палаты. Это тоже кровать с человеком, но она не похожа на остальные. Панцирная сетка кулем висит аж до пола. Человека в ней не видно, зато видна гора коричневых в чёрную полоску одеял. Они возвышаются над тем, кто под ними лежит, шерстяным комом и напоминают Светке кладбищенский холмик.

– Ещё, ещё… дайте ещё одеял. – Тётя Тамара вырывается из объятий мамы и кидается к соседним кроватям, вытягивает из подголовья больных сложенные одеяла, и, расправляя, накрывает шерстяную горку. – Ему холодно.

Затем её голова прячется за подрагивающий кладбищенский холмик, и Светка слышит приглушённое: «Павлик, Павлик».

– Его знобит, – шепчет мама папе на ухо. – Пусть позовут врача.

– Он умирает, – шепчет в ответ папа.

– У него гангрена, – бросает вошедшая на шум санитарка.

Тётя Тамара начинает выть «как сидорова коза», и баба Люба, обнимая за плечи, выводит её в коридор. «Фу» – выдыхает довольная Светка, потому что Тётя Тамара мешает ей думать. А думает Светка над словами санитарки. «У него гангрена». И вновь ей видится змея, кусающая тётю Тамару. Но почему тогда у него? И кто этот «него»? И кто умирает? Павлик? Так это дядя Павлик прячется в том кладбищенском холмике?! Его укусила гангрена!

В голове Светки всё путается окончательно, становится страшно, и она прижимается к маминой юбке.

– Пойдём, – мама выводит её в коридор.

Там, в кишке коридора Светка видит бабу Любу, она держит за руку тётю Тамару, рядом с ними маленький старичок в белом халате и шапочке. На носу старичка повисли круглые очки. Когда врач говорит, очки дёргаются, и круглые стекляшки игриво посверкивают.

– Нам придётся отрезать ему часть ноги. Ступню. Он слишком долго пролежал в грязи с открытой раной, началось заражение. Но нам нужно ваше согласие, так как он без сознания.

– Я… я… не знаю, – лепечет тётя Тамара.

– Ой! – Хватается за голову баба Люба.

– Как же… как же он без ступни? – Лицо тёти Тамары из жёлтого становится серым.

– Вы должны понимать, что и это ему может не помочь. Нужен донор, а у него очень редкая группа крови, у нас такой в запасах нет. Вам придётся найти человека с четвёртой группой и отрицательным резусом.

– Где ж нам его найти? – разводит руками баба Люба.

– Среди родственников, – сверкает очёчками врач.

– Каких родственников? Все его родственники в Литве остались.

– Сообщите им.

– Да не знаем мы никого. Он с ними связи не поддерживает.

– Может среди ваших родных есть кто-нибудь с такой группой?

– Нету. У нас с мужем первая отрицательная, получается, и у детей тоже.

– Тогда молитесь. – Теперь руками разводит доктор и, в последний раз сверкнув озорными стёклышками, исчезает за дверью палаты.

И вновь жёлтый коридор со знакомым запахом лекарств. Снова тётя Тамара с усталым синюшным лицом и первой проседью в волосах. Рядом с бабой Любой. И тот же доктор в смятом белом колпачке потирает, вращая ладошками, руки, словно мыл, мыл и не домыл.

– Мы сделали всё возможное, но остановить сепсис не удалось, заражение пошло выше.

– И что? – дёргает за руку доктора баба Люба. – Он помрёт?

Доктор молчит, опускает голову, перестаёт «мыть» руки и неуверенно пожимает плечами.

– Можно попробовать отрезать ещё часть ноги… до колена… но помочь ему может только чудо. А мы не волшебники. Гангрена слишком быстро поедает его тело, мы не поспеваем за ней.

Светке становится страшно. Она смотрит на жёлтую дверь, за которой гангрена доедает дядю Павлика, и начинает плакать. Мама выводит её на улицу, гладит по головке, но Светка уже не может успокоиться.

– Мама, пойдём скорей из этого Кишинёва, а то гангрена доест дядю Павлика и захочет съесть нас.

– Подожди, сейчас тётя Тамара выйдет, и поедем домой, – успокаивает дочку Женя.

Солнечные струны играют в окнах больницы брызгами света. Ослепляют. Светка щурится, и это её успокаивает. Она ещё немного хныкает, но вот наконец в дверях показались баба Люба и тётя Тамара, они медленно спускаются по ступенькам и подходят к маме.

– Что, Томочка?

– Что, что, – почему-то зло передразнивает маму баба Люба. – Не сегодня-завтра помрёт. Сказал, что отрежут ногу по колено… а…., – баба Люба отмахнула невидимую муху. – Зачем он нужен… калека?

– Мама! – вскрикивает тётя Тамара.

– Что мама? У тебя Владька маленький на руках, так ещё и инвалида себе на шею повесить хочешь? Сама подумай… может так и лучше.

– Мама! – рыдает тётя Тамара.

– Тома, – Женя мнётся, потом прижимает невестку и тихо произносит: – Если что, мы Владика себе возьмём. Мы с Толей посоветовались и решили, что так будет лучше.

Чудо – штука непредсказуемая, почти не подающаяся объяснению. Но то, что оно, чудо, существует и иногда является на чей-то отчаянный зов, а то и без него, просто повинуясь собственному капризному характеру, это неоспоримо. Ногу Павлу отрезали полностью, но спасла его простая молдавская крестьянка, у которой оказалась та самая редкая группа крови, которая подошла обречённому на смерть литовцу Феликсу Вилутовичусу, навсегда оставшемуся для всех Павликом. Всю дальнейшую жизнь он проведёт на костылях, что не помешает ему содержать любимую жену и сына в завидном достатке. Купленные в магазине при морге бабой Любой «белые тапочки» и серый холщовый костюм за ненадобностью через год отдадут в дом престарелых.

Глава пятая

В ночи, тёмной, как глаз жеребёнка, одноэтажный приземистый дом большой семьи Василия Погоды светится только одним угловым окошком. Над металлическим колпаком настольной лампы устало склонил голову часовых дел мастер. Он подхватывает пинцетом зубчатую шестерёнку, опускает её в небольшой стеклянный сосуд с «Галошей», вынимает, аккуратно стряхивает и опускает в сосуд с «Веретёнкой». Воздух наполняется парами бензина и масла.

– Фу, – Женя отрывает голову от подушки и недовольно смотрит на мужа. У Жени острый нюх, чувствительный к любому запаху. – Хватит нас травить.

– Сейчас выветрится, – оправдывается Анатолий.

– Ложись уже, – ворчит жена.

– Надо доделать. Утром за ними дядя Изя придёт.

– Да ну его. Всё равно ведь не заплатит. Этот старый еврей считает, что ему все должны за просто так всё делать. «По-соседски», – кривляясь, дребезжит голосом Женя.

– Сказал, за магарыч, – старается обнадёжить жену и себя Анатолий.

– Надо было сразу о цене договариваться. Зачем нам его магарыч, притащит как в прошлый раз кусок засохшего пирога или яблок гнилых, с земли собранных. На тебе, боже, что мне негоже.

Женя встала, перегнулась через кроватку дочери, потянулась к форточке. Чёрный шёлк комбинации красиво очерчивал фигуру. Оторвав на миг глаза от разобранного механизма часов, Анатолий задерживает взгляд на слегка располневшем после родов теле жены.

«Обабилась. Посмотри, как её распёрло», – бросила как-то вслед невестке его мать. А ему нравилось – «женщина должна быть в теле». Сам Толик как был тощим, так и остался, весь в мать и похож на неё.

Дорогая шёлковая сорочка досталась Жене случайно. Райке не подошла. Райка худенькая. Сорочку ей прислала свекровь из Израиля. Такие свекрови тоже бывают.

– Вот же зараза старая, – ругалась Райка, – специально мне на два размера больше прислала. Намекает стерва.

– На что? – удивилась Женя, завистливо разглядывая ажурные кружева на лифе нашитые поверх глянцевой ткани. Такую вещь не то что носить, даже просто гладить рукой уже приятно.

– А кто её знает? Ненавидит она меня. Одно слово – свекровь.

– Ну да, – вздыхает Женя. – Тебе бы мою. У той снега зимой не дождёшься.

Рая переводит взгляд на Женю.

– Слушай, эта сорочка тебе должна быть в пору. Ну-ка встань, я приложу.

Импортная комбинация Жене точно по размеру. От удовольствия кровь приливает к лицу.

– Купи? – выстреливает Райка, попадая точно в сердце Жене.

– Сколько? – робко спрашивает Женя, заранее зная, что позволить себе такую вещь не может ни за какие деньги.

– Пятьдесят.

– С ума сошла! Толик велосипед за такие деньги купил.

– Вот! – Райка многозначительно подняла вверх указательный палец.

– Что вот?

– Велик. Толик купил его для себя. Пусть теперь раскошелится и выделит столько же тебе на комбинацию.

– Откуда у него? Все деньги на хозяйство он мне отдаёт.

– Так пусть заработает.

– Когда? Как будто ты не знаешь, что он весь день в мастерской часы чинит, а вечерами за учебниками сидит.

– А хоть ночью. Ты-то ему на велик денег не пожалела, а на себя жалеешь.

Женя с сомнением посмотрела на соблазнительную комбинацию.

– Пятьдесят рублей, это плата за четыре месяца детсада.

– Опять же не себе. Женька, ты себя вообще не любишь. Женщина должна себя баловать. И денег на это не жалеть.

– Хорошо тебе говорить. Вы с Фёдором, как сыр в масле катаетесь. Детей нет, хата своя, а я не разгибаюсь за швейной машинкой, чтоб свести концы с концами.

– Вот, опять. Ты за машинкой. Тебе муж на что?

– Так говорю же, некогда ему, он работает и учится…

– Ну как знаешь. – Райка смяла комбинацию и кинула в ящик комода. – Ритке предложу.

– Стой! – не выдержала Женя. – Я возьму. Скинь хотя бы десятку.

– Ладно, – смилостивилась Райка, – пятёрку так и быть тебе скидываю, и всё.

Комбинация своих денег стоила. В ней Женя чувствовала себе не просто женщиной, а роскошной женщиной. Пусть даже никто и не видит на ней эту красоту, кроме мужа, но как сразу у него загораются глаза, Женя, конечно же, замечает. Вот только денег… денег не хватает катастрофически. За комбинацию она отдаёт Райке деньги частями, та всё время недовольно морщит свой красивый носик – «мы так не договаривались». Райке не понять, как они живут.

***

Красивая Райка. Ох, красивая. Прямо, как с обложки журнала «Работница». Нет. Лучше. Как актриса. Смотришь, глаз не оторвать. Лицо кукольное, носик тоненький, ровненький, не то что у Жени – картошкой. Белокурые локоны красиво уложены в модную причёску «Бабетта». А у Жени собраны в пучок. Некогда Жене марафеты наводить. Работа, семья, ребёнок маленький. Всё самой приходится делать.

Толя учится. И работает, конечно, и она работает, а денег всё равно не хватает. Ведь за съёмную квартиру платить надо. Женя шьёт днём на работе за официальную зарплату, вечерами дома на заказ. Платья, блузки, юбки. Строчка у Жени ровненькая, наряды получаются, как с «иголочки», от заказчиц отбоя нет. Устаёт Женя, ох, как устаёт. Но не щадит себя. Стучит «Зингер» по вечерам пулемётной очередью, когда ей о внешности своей думать?

Но сегодня выходной. Сегодня у них маленький праздник. Пять лет совместной жизни. Захотелось накрыть стол, пригласить гостей и хоть на чуть-чуть забыться. Вырваться из повседневности, из вымотавшей вконец рутины.

Стол накрыт голубой плюшевой скатертью с бахромой. Маленькая Светланка под столом распутывает свёрнутые жгутики бахромы, вслушиваясь в разговоры взрослых. Красивая тётя подарила ей петушка на палочке. Светланка водит по петушку языком, размазывая по лицу сладкую слюну, трёт сопливый нос рукой, хватает бахрому и раскручивает жгутики прилипчивым пальцем.

Рая весело и беззаботно хохочет под шутки Толика. Её муж Федор, уже изрядно поднабравший, подперев тяжёлую голову рукой, еле удерживает её в равновесии. Федор не смеётся, хотя старается поддерживать беседу, но мысли в голове путаются, а слова залипают на языке, который отказывается ворочаться. И ещё эта икота. Пристала зараза.

– Мама, я какать хочу, – кричит из-под стола Светка.

Женя выходит в коридор и через минуту возвращается с горшком, усаживает на него дочку.

– Вы извините, в коридоре холодно, а она сопливит, – оправдывается Женя.

– Ничего, ничего. Мы понимаем, – продолжает хихикать Рая.

– Му понимуем, – подтверждает Фёдор, и его голова падает на стол.

– А сами-то когда детей заводить думаете? – спрашивает Женя Раю.

– Не знаю, – пожимает плечами Рая.

– Может помочь? – шутит Толик, игриво поглядывая на Раю.

Женя плохо понимает шутки мужа. А эта ей не нравится.

– Ха-ха-ха, – смеётся Рая, отвечая Анатолию равноценной игривостью в глазах.

– Мама, я покакала, – Светланка встаёт с горшка, демонстрируя присутствующим свой успех.

Женя вытирает дочке попку, натягивает штанишки и выходит с горшком в коридор.

Нехорошо Жене. На душе нехорошо и в теле тоже. В теле уже новая жизнь, которая пока ещё проявляет себя только утренними подташниваниями.

Женя вычищает горшок. В голове «Может помочь?» сворачивается в липучий сгусток, сползает вниз по горлу, застревает где-то в солнечном сплетении. Женю тошнит. Она склоняется над ведром. Фонтан белой слюны, перемешанной с кусочками варёной картошки, выплёскивается в помойное ведро. Вроде полегчало. Женя ополаскивает горшок и возвращается.

В полоске распахивающейся двери Женя видит сначала маленькую Светку, увлечённо дёргающую бахрому, затем мирно спящего лицом в стол Фёдора и… что-то мелькнуло… быстрое… еле уловимое… Райку, раскрасневшуюся, одёргивающую юбку, с засаленными губами и растрёпанной «Бабеттой». Глаза у Райки шальные, с бегающими, не зная куда себя деть, зрачкам.

Последним в поле зрения Жени попадает муж – Анатолий. Хмельной взгляд, тоже ведь уже выпил изрядно, но нет, Женю не обмануть, не от вина муж пьян.

Женя ставит на стол чисто вымытый горшок, досадно хмурится – «Поторопилась!». Снимает с крючка на стене Райкин плащ, сминает его в комок и, размахнувшись, вышвыривает в открытую дверь.

Через несколько часов, когда маленькая Светланка тихо посапывает в своей кроватке, а муж, с румяной затрещиной на щеке, храпит, отвернувшись к стенке, Женя ложится рядом на самый край кровати и устало утыкается носом в подушку. Она так и не уснёт, лишь слегка забудется, проваливаясь в туннель времени, в тот день, когда треплющий её платье ветер донёс: «Женя, постойте!», и почти физически ощутит тепло сильных мужских рук, прижимающих её к себе: «Не уходите!».

В доме напротив, разметав по подушке «Бабетту», улыбаясь, спит красивая Райка. Длинные ресницы дрожат от возбуждения, она также, почти физически ощущает потную руку на своей коленке, которая медленно взбирается по капроновому чулку, забираясь под подол крепдешинового платья, и губы со вкусом виноградного вина и солёных огурцов, впившиеся в неё крепким поцелуем. Сон такой сладкий, что она не чувствует, как рядом тяжело поднимается тело мужа, и шлёпая босыми ногами, выходит из комнаты.

Фёдору плохо. Его качает в разные стороны, стены кренятся, грозя рухнуть на голову, которая и так разламывается. Фёдор проходит на кухню, хлопает непослушной рукой по стене в поисках выключателя, но не попадает. Фёдор нервничает. В горле пересохло. Он ищет кран, но рука наталкивается на навесной шкафчик. Фёдор открывает дверцу и, уже привыкнув глазами к темноте, различает бутылку. «Вот, значит, куда она её запрятала?» – первая стройно сложившаяся в голове за весь вечер мысль толкает к действиям. Фёдор откупоривает бутылку и одним махом опрокидывает её содержимое в себя. Огненная жидкость сжигает сначала слизистую оболочку рта, затем горла… остального Фёдор уже не чувствует. Достигнув желудка, эссенция милостиво прекратила мучения Фёдора.

***

Сегодня ей стало плохо. Так плохо, что она с трудом выбралась из-за швейной машинки. Пришлось остановить конвейер. Строгий начальник цеха недовольно зыркнул на её живот и покачал головой.

Этот жуткий токсикоз отнимал последние силы, она почти упала на округлый бортик раковины, рвотный спазм напрасно старался вытолкать содержимое желудка, она так ничего и не съела утром. Не смогла. Еда вызывала отвращение.

Женя сплюнула в раковину липкую слюну и включила кран. Умыла лицо, прополоскала рот и посмотрела на себя в зеркало. Холодная вода немного привела её в чувство, но синие круги под глазами предательски выдавали истинное состояние.

– Иди домой. – Ритка протянула кофту. – Он отпустил.

Октябрь ласкал мягким теплом. В полупустом автобусе душно. Скорей бы доехать и плюхнуться на кровать. Может, удастся немного поспать. Хоть пару часиков. Тогда полегчает. Наверняка. А потом, когда проснётся, сходить за Светочкой, забрать пораньше из садика и погулять немного в парке.

Месяц назад пришлось снова вернуться сюда, в этот опостылевший ей дом. А что делать? Снимать квартиру оказалось непосильной нагрузкой на их кошелёк. А когда появится ещё один ребёнок…

Женя открыла калитку. Во дворе на удивление тихо. Хотя чего удивляться? В это время в доме только Любовь Филипповна хлопочет по хозяйству, да Люся сидит на стуле, покачивается, уперев застывший взгляд в картину на стене. На картине красивая японская девушка в атласном кимоно, изящно изогнув руку, скрестила в эффектном жесте тонкие пальчики. Люся смотрит на загадочный жест уже несколько часов. Она смотрела на него вчера, и позавчера, и поза… поза…

Проходя мимо Люсиной комнаты, Женя слышит гулкое мычание. Идёт дальше по тёмному коридору мимо комнаты Нины. Половицы поскрипывают еле уловимым тоненьким мышиным звуком. Открывает дверь…

В комнате возле раскрытого шкафа – свекровь. Услышав позади себя шум, она не оборачивается, быстро суёт что-то себе за пазуху. Так быстро, что Женя этого почти не замечает. Она вспомнит об этом позже, а сейчас ей плохо, так плохо, что она не в силах заподозрить неладное. Она только успевает спросить: «Вы что-то потеряли?», и новый приступ тошноты заставляет её развернуться и броситься назад в кухню. Желудочный спазм скрючивает тело, она цепляется за стену. С трудом передвигая ноги, добирается до ведра с водой, хватает алюминиевый ковш, черпает живительную влагу и жадно пьёт большими глотками. На миг становится легче, она вытирает рукавом рот, опускает ковш, но тут же новый спазм выталкивает воду обратно. Фонтан вырывается из Жени прямо на домотканый коврик.

– Ничего, ничего, я уберу, – заботливо суетится сзади свекровь, скручивая половик. – Иди, приляг.

Измученная Женя возвращается в комнату, падает, как подкошенная, на кровать и засыпает долгим облегчительным сном.

***

– Ну, где же она, где?

– Ты чего возишься, "Скорая" уже подъехала.

– Комбинашку не могу найти.

– Какую ещё комбинашку?

– Чёрную, шёлковую, ту, что я у Райки купила.

– Далась тебе эта комбинашка, возьми другую. Зачем тебе вообще комбинашка, ты же рожать едешь?

– Я на выписку хотела надеть.

– Некогда, Жень. Бери, какая есть, а на выписку я тебе её привезу.

– Аааа, – Женя хватается одной рукой за живот, другой за дверцу шкафа.

Через пять часов на свет появится новый человек. Это будет девочка, хотя все ждут мальчика. Анатолий принесёт в роддом шоколадку «Алёнка», что определит выбор имени. В Загсе замученная собственной бездетностью тётка заявит, что такого имени нет, и нацарапает в книге регистрации имя – Елена. Девочку, появившуюся на свет вместо ожидаемого мальчика, отец всю жизнь будет звать Лёха. Когда-нибудь девочка вырастет и напишет эту книгу, а пока она лежит сопящим свёртком в кроватке своей старшей сестры и ничего не знает о том, какие перипетии судьбы ждут склонившихся над ней людей.

Глава шестая

Тесная комната. Очень. И втроём было тесно, а уж вчетвером и подавно. Даже удивительно, как на девяти метрах удалось разместить: диван, детскую кроватку для Алёнки, раскладное кресло для Светланки, столик для Анатолия и ножную швейную машинку для Жени. Всё тесно придвинуто друг к другу, остался лишь двухметровый проход от дивана до двери.

Маленькая Алёнка плохо спит по ночам. Перепутала день и ночь, у детей так бывает. Женя отрывает голову от подушки, трясёт усталой рукой кроватку, но это не помогает. Встаёт, вынимает пищащий свёрток, прижимает к себе, качает. От материнского тепла девочка затихает, и Женя, убаюканная собственным раскачиванием, не замечает, как сама засыпает. Голова падает на грудь, плечи опускаются, руки расслабляются, свёрток начинает сползать сначала на колени…

– Ты что? – Толик успевает одной рукой подхватить ребёнка.

– Ой! – Женя испуганно хватает Алёнку. – Отключилась. Не могу больше. Днём за машинкой несколько раз засыпала.

– Тебе надо больше спать.

– Больше спать, значит меньше работать.

– Значит, меньше работать, – вторит супруг.

– А деньги где тогда брать? Ты второй месяц мне копейки приносишь. – Женя нервничает и почти срывается на крик. – В прошлом месяце тебя лишили прогрессивки, я так и не поняла за что. Какой-то Вася что-то сломал, а наказали тебя. А в этом месяце что?

– Так всё то же, Женя. Прибор дорогой, выплачивать приходится всей бригадой. Ты думаешь, меня одного лишили?

– И долго вы ещё выплачивать будете?

– Где-то полгода.

– Полгода?!

– Ну что делать…

– Ерунда какая-то. Почему он-то платит? – Рита хлопает глазами.

– Толя говорит, что вся бригада несёт ответственность. У них же бригадный подряд.

– Слушай, Женя, у тебя двое маленьких детей. Они не имею права. Обратись в их профком.

– Неудобно как-то.

– Что неудобно? Ты посмотри, на кого похожа стала? Мешки вон под глазами, морщины вокруг рта прорезались. Иди. А хочешь, я с тобой пойду.

– А ты, правда, пойдёшь?

– Что вы тут расшумелись? – подслеповатый председатель профкома трясущимися руками нахлобучил на нос очки и выпрямил спину. Послеобеденный сон был испорчен тарабарщиной двух «куриц», которые ворвались к нему в кабинет без стука. – Какая прогрессивка? Какой Вася? Что вы мне голову морочите?

– А вы для чего тут сидите? На чьи денежки, спрашивается, кресло давите? – шла в наступление Ритка.

От такого напора даже Жене стало не по себе.

– Да ты кто такая?

– Я – трудовой народ. Его представитель, – уточнила Ритка. – А вы обязаны защищать права трудового народа. Так? Нет?

– Ну, так, – пошёл на попятную председатель. – Вам-то что от меня нужно?

– Как это что? Справедливости. Это где же видано, один балбес сломал, а все отвечать должны. А то, что у человека двое маленьких детей, это в расчёт не берётся?

– Какой балбес?

– Какой балбес? – развернулась к Жене Рита.

– Вася, – промямлила Женя.

– Вася! – грозно крикнула Рита.

– Какой ещё Вася?

– Ваш Вася. Наверняка, член профсоюза. Но защищать вы должны не его, а Толю, вернее, Женю, вернее, детей Жени и Толи.

– Девушки, милые, – сдался председатель, – успокойтесь. Я ничего не понимаю, что за Вася, кто такой Женя, кем ему приходится Толя и причём тут их дети.

– Ай, неважно. Верните деньги. – Рита опустилась на стул напротив председателя с таким видом, что старый, больной человек понял: живым ему отсюда не уйти.

– Какие деньги?

– Её, – Рита ткнула в Женю пальцем.

– У меня нет, – развёл руками председатель, и полез в карман. – Вот, три рубля на обед и всё.

– Вы издеваетесь? – разозлилась Рита.

– Это вы издеваетесь, – разозлился председатель.

– Давайте, я всё объясню, – наконец вступила в разговор Женя. – Я жена Анатолия Погоды, он у вас работает. Два месяца назад член их бригады сломал какой-то дорогостоящий прибор, и теперь они всей бригадой возмещают его стоимость. Их всех лишили прогрессивки. А у нас двое детей маленьких, мы и так еле концы с концами сводим, а теперь и подавно. Вот мы и пришли выяснить, почему так… почему все должны платить…

– Что-то я ничего про сломанный прибор не слышал.

– Ну конечно, вы только за взносами следите… – не успокаивалась Ритка.

– Не надо на меня кричать, – огрызнулся старик. – Я сейчас всё выясню.

Возраст не красит. Вот и старая беседка совсем за зиму обветшала, посерела, облупившаяся краска свисает по бокам струпьями. Её бы ошкурить, да выкрасить в свежий коричневый цвет, покрыть лаком, вот бы она заиграла глянцевыми гранями на ярком весеннем солнышке, как новенькая.

Март накрыл теплом. Необузданным, сплошным, всепроникающим. Не сиюминутным, как бывает ранней весной, а настоящим, круглосуточным, без ночных заморозков. Даже для Молдавии такое редкость. Солнце уже неделю любовно нежит землю своими лучами. Земля отвечает солнцу взаимностью – бутоны быстро проклюнувшихся тюльпанов вот-вот треснут, разбрызгивая алые лепестки.

На столе литровая банка варенья. Вишнёвого, с косточками. Любимое лакомство Шурика. Для него варилось, для него и поставлено. Варенье томилось всю зиму в погребе, в ожидании своего часа, и сейчас, вызволенное из заточения, обдаёт присутствующих своим погребальным ароматом. Шурик зачерпывает варенье ложкой, смакует во рту, жмурится от удовольствия и выплёвывает косточки в ладошку.

– Шурка, ты сначала картохи поешь, а то аппетит перебьёшь.

Шуркой его теперь только дома зовут, для всех остальных он – Александр Васильевич. Это уже не тот вихрастый пацанчик, что хвостиком бегал за старшим братом, это уже без пяти минут офицер. От прежнего Шурки в нём остался только близорукий прищур глаз. Вихры давно сменила короткая, почти под ноль, стрижка, а выправка указывает на несколько лет армейской службы.

Шурик приехал ещё утром, но в гражданку переодеваться не стал, так и ходил весь день в форме по тихим улочкам Хомутяновки в надежде встретить знакомых. Но пустое. В будний день молодёжь либо на учёбе, либо на работе. Блеснуть начищенными до блеска сапожками не удалось, как и сияющими пуговицами.

К полудню Любовь Филипповна запекла курицу, натушила картошки, достала из бочки последний десяток солёных помидоров. Принесла из сарая пятилитровую бутыль с домашним вином, давно припрятанную на такой случай. Любовно обтёрла полотенцем.

Припрятала, да. А иначе выпьют всё. Им сколько не дай. Толька в последнее время что-то пристрастился. На пару с литовцем за зиму почти весь запас уговорили. Тот хоть и безногий, да в остальном здоров, как бык, пьёт и не хмелеет, а Тольку сразу косит. Вот и пришлось спрятать. А то мало ли. Вдруг Юрка приедет. Хотя нет, у Юрки маленький ребёнок, и жена болеет. Вот тоже дура чего удумала – уксус пить. Ну подумаешь, ляпнула Любовь Филипповна, что толстая Раиса, так пошутила ведь. Да хоть и коровой обозвала, разве это повод уксус пить? Похудеть-то Раиска похудела, только желудок весь сожгла, вот и мучается теперь с язвой. И Юрка писать перестал. Обиделся. За жену. Ну ничего, попомнит ещё мать. Обратится, куда денется. А не Юрка, так Витька из плавания вернётся. Будет, что на стол поставить.

К трём пришёл Толик. Смена закончилась в два, но по дороге домой он забрал из садика шестилетнюю Светланку и из яслей полуторагодовалую Алёнку. Торопился. Знал, что брат приезжает, значит, без застолья не обойдётся, так что потом не до садика будет.

К четырём часам за столом в беседке собралась компания. Любовь Филипповна надела своё самое нарядное платье, чёрное с розами. Всё равно носить его ей некуда. Сшито оно было на Витькину свадьбу и провисело в шкафу почти два года. Поторопился Витька, вперёд Шурика женился, хоть и младше. У Шурки невесты нет, значит и платье не пригодится в ближайшее время. Да и ни к чему ему жениться пока.

Любовь Филипповна поправила вырез на платье. Надо было горловину повыше делать, не девочка чай уже, дряблую кожу на груди надо прикрывать. Говорила Женьке – выше делай, так нет же, зараза, всё равно по-своему сшила. Это она назло. Вот же ещё, пригрела змею на груди. Любовь Филипповна, оттянув вниз подбородок, посмотрела в разрез на груди. Из конусообразного углубления бесстыдно выглядывало чёрное кружево комбинации. Она посильней запахнула пуховый платок, связав концы и уложив узел в выемку выреза.

Во главе стола, на почётное место усадили Шурика. Он так и не снял военную форму, и теперь мать горделиво посматривала на него.

Всё-таки хороших сыновей она вырастила. Юрка – не простой железнодорожник, Юрка – коммунист, начальник. Витька – морское училище закончил, по заграницам плавает. Вот и Шурка в люди вышел. Офицер, красавец. Вот только Толик непутёвый какой-то. Ни то, ни сё.

«Ай!» – отмахнула неприятные мысли Любовь Филипповна, и ласково посмотрела на дочь. Ниночка в белой блузке с ажурным воротником влюблённо переглядывается с кавалером. Совсем большая стала, а ведь вроде вчера ещё школьницей была. Неожиданно закрутились в голове воспоминания. Эх, тяжёлое время послевоенное. Трудно со сладким было, а детей много, вот Вася с каждой зарплаты самых дешёвых конфет накупит и в банку трёхлитровую ссыпет. Покрытые сахаром «Подушечки» долго в банке не задерживались. Нина – хоть и самая маленькая, но сообразительная. То, что отец конфеты в день получки покупает, догадалась быстро, и всегда первая поспевала к заветной баночке. Выгребала «Подушечки» так, что остальным почти ничего не оставалось. Но мать младшенькую не ругала, Ниночке надо, она учится. Это ей за пятёрки награда.

Любовь Филипповна перевела взгляд на Илью. Высокий, статный парень, несмотря на облепленное конопушками лицо, кажется довольно симпатичным. Ну да – молдаванин, ну да – из заброшенного села, но зато весёлый и вроде бы искренне влюблён в Ниночку. Такого упустить нельзя, тем более, что женихами Ниночка не избалованна. Она хоть и умница, но красотой особой не блещет, не то, что Томочка. А возраст уже подпирает, да. Потому Илью Любовь Филипповна обхаживает, курочку подкладывает, над шутками его похихикивает. Илья старается угодить будущей тёще, он тут уже почти свой, почти член большой семьи. И пока Василий Евстафьевич в рейсе, Любовь Филипповна передаёт Илье почётную обязанность разливать вино по стаканам. Илья щедро плещет хмельной нектар, шутит и сам же смеётся. Хорошо, весело за столом. Пьяно.

А в это время в запертой комнате маленькая Алёнка хнычет, лепечет: «Няня, нёня каки», хватая сестру за подол платьица.

– Отчипись, — Светка отталкивает ручку сестры. Светке душно, она хочет пить. Она дёргает ручку, но дверь не поддаётся. Девочка влезает на подоконник и пытается открыть окно. Но форточка высоко, рука не дотягивается, и Светка стучит маленьким кулачком по стеклу, бубнит под нос: «Папа, папа».